Гегельнегоголь

«Чёрного кобеля не отмоешь добела», — как гласит народная мудрость. Её смысл: люди не меняются. Верно, но с поправкой: на самом деле, люди меняются, но в этом изменении всегда остаётся неизменное — идея (или совокупность идей), определяющая мышление. Вот, к примеру, читаю сейчас биографию «отца русского марксизма» Плеханова. И вот такая история: в 1918 году Плеханова не стало; на траурном заседании Петроградского совета (с участием всех рабочих организаций города: фабзавкомов, профсоюзов и т.д.) главным оратором был Зиновьев, но выступали и другие большевики: Давид Рязанов, Анатолий Луначарский. И вот Луначарский воскурил фимиам покойному «отцу» русских марксистов — в том духе, что Плеханов, видите ли, «был самым талантливым из апостолов марксизма и принес в Россию это новое Евангелие революции». И это не просто ради красного словца! Пользуясь случаем, Луначарский завёл свою старую богостроительскую шарманку: коммунизм — новая, истинная религия Человека, «учителя» марксизма — новые апостолы, писания Маркса-Энгельса — новое Евангелие. Цель богостроительского культа — выспренные абстракции: Всесознание, Всеблаженство, Всемогущество, Всеобъемлющая Вечная жизнь человечества. Луначарский был не одинок в своём конструировании: к богостроительству примыкали «махисты» Богданов и Ко, и, кроме того, главный большевик мировой литературы — Максим Горький. Ленин богостроителей — даром, что однопартийцев — только матом не материл. Впрочем, Владимир Ильич вообще был большой мастер ругаться: Луначарского на рубеже 1910-х годов иначе как «Анатолием Блаженным» не называл, а Горькому — со всей пролетарской прямотой влепил: мол, богостроительство это ваше — «самая гнусная зараза», хуже: «труположество». Покойник Плеханов, которого Луначарский записал в евангелисты марксизма, при жизни всю эту богостроительскую блажь тоже критиковал (и критика была для него тем приятнее, что все богостроители были из большевистской «конкурирующей фирмы»): дескать, всё это «модная игра», «душегрейка новейшего уныния» для «левого» интеллигента, страдающего хандрой в условиях политической реакции. Действительно, первый том «Религии и социализма», где «Анатолий Блаженный» выстраивал свою доктрину, вышел в 1908 году: первая русская революция уже была подавлена, бал правила «скорострельная юстиция» столыпинских военно-полевых судов, а «столыпинский галстук» стал ходячим эвфемизмом виселицы. Квази-религия и стала интеллектуальным убежищем части революционных интеллигентов в тёмные времена. Психологически понятно, но субъективная психология — слишком слабый довод против объективно-политического смысла: бегство остаётся бегством. Реакция сама была сметена новой революционной волной 1917 года — а Луначарский, уже ставший наркомом просвещения молодой советской республики, своего богостроительства — несмотря на ожесточённую критику Лениным — не оставил. Вот и над свежей могилой Плеханова, тоже в своё время исписавшего желчью немало страниц против богостроителей и на дух их не переносившего, Луначарский не мог удержаться от богостроительских эпитетов и отсылок. Неужели Анатолию Васильевичу, этому тонкому эстету и стилисту, изменило чувство такта? Нет, просто такова сила идей — однажды всерьёз завладев сознанием — уже не отпускают. #Плеханов #Луначарский #Ленин #богостроительство

К смыслу Октябрьской революции. Часть 4. Октябрь забежал — это делают все революции — вперёд. Послереволюционный сталинский режим — пусть против своей воли — вернул его назад. В итоге, затребовав желаемый исторический максимум, революция получила необходимый минимум. А всё же: могла ли она получить тот максимум? — на этот вопрос невозможен умозрительный, априорный ответ. Социализм на то и есть вселенский исторический эксперимент, высшая разновидность социальной трудовой практики — чтобы ответить на этот вопрос делом. И да, один неудачный эксперимент ещё никак не дискредитирует науку и не останавливает её. Важно то, что минимум революцией всё же был завоёван. И как неминимален этот минимум! Глупо отрицать социальные приобретения, достигнутые благодаря революции-1917 во всём мире. Прямо или опосредованно, но Октябрь изменил весь ход истории. Самое главное, он серьёзно модифицировал капитализм — его политическую надстройку, заставил его мимикрировать под «социальное государство», менять структуру занятости, переносить производства и многое другое. К примеру, перенос фабрики из Англии в Бангладеш — это не автономно экономический процесс, это реакция на политические реалии, на удорожание борющейся за свои права рабочей силы в старой метрополии. Это и есть эхо Октября: рабочие с 1917 года всегда держат в уме революцию — и чтоб такая мысль дольше оставалась на задворках их сознания — для этого в «развитых» странах и был создан относительно приемлемый уровень жизни. Что же получается? Да, Россия благодаря 1917 году пришла к 1991-му, к капитализму. Да, этот капитализм не похож на либеральные сказки (реальность вообще немилосердна к этим сказкам). Да, капитализм за прошедшее столетие повсеместно стал империалистическим. Это кажется злой иронией истории — ну как же так, мы уходили в колоссальный исторический эксперимент от полуфеодальной страны, а вышли из этого социалистического эксперимента в мир империалистического капитала?! Такова историческая диалектика, не чуждая иногда иронии. Чему чужда историческая диалектика — так это унынию. Ибо уныние — удел тех, кто живёт с всегда повёрнутой назад головой, для тех, кто живёт лишь прошлым и потому потерян для будущего. Вспомним тех же меньшевиков и большевиков: их историческая коллизия разрешена прошедшим столетием. Октябрь-17 прошёл недаром. Феодализм более не существует (а его мнимые рудименты при современном капитализме — лишь поверхностные формы для радикальной капиталистической эксплуатации). Буржуазный порядок установился везде в мире. Но не везде он получил демократическую политическую надстройку — и здесь Октябрь-17 даёт хороший урок того, насколько важна пусть формальная, со всеми её оговорками, буржуазная демократия для установления демократии настоящей, сущностной, социалистической. Без февраля 1917-го не было бы и Октября. Игнорировать эту опосредующую роль политической демократии — значит, ничего не понимать в марксизме, ничему не научиться у истории. Но вернёмся к status quo: пока что в мире победил буржуазный порядок, и победил повсеместно. И это хорошая новость! — ибо отсюда следует, что социалистам уже не надо устраивать эксперименты по «перепрыгиванию» из феодализма в коммунизм. Соответственно, задачи, поставленные в повестку дня ещё Марксом (а через него — самой историей), стали объективно ближе к своему решению. Октябрьская революция и здесь спрямила путь, помогла будущему историческому движению. Поэтому: революция умерла! — Да здравствует революция!

К смыслу Октябрьской революции. Часть 3. Вот только можно ли построить прочное новое общество путём одних волевых усилий, путём игнорирования объективной реальности с её упрямыми условиями? На всё был один ответ: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики…» Но «история ставит перед человечеством такие задачи, которые оно может разрешить…» Крах в 1991 году Советского союза продемонстрировал, что нового общества не получилось, что сталинская коллективизация и индустриализация были социалистическими только по названию. Иначе — если бы в СССР был социализм — как могла бы рухнуть эта высшая историческая (по сравнению с капитализмом ) общественная форма? Высшие формы не уступают своё место низшим, объективно преодолённым. И если понимать социализм по Марксу — не как самостоятельную общественную формацию, а как транзит, переходное общество к коммунизму — становится очевидным, что никакого «транзита» к 1991 году объективно уже не было. Буржуазные отношения эксплуатации уже успели давно восстановиться в «стране Советов». И не тот ли самый «Великий Перелом» с принудительной коллективизацией ознаменовал реставрацию этих отношений? Почему этот «перелом» стал возможен? Социализм — именно как переходное общество — есть в чистом виде сознательный социальный эксперимент. И советское государство дало первый в истории пример того, как сознательно можно конструировать социальную реальность, менять сам материальный базис общества. Отсюда и стократно возрастающая цена ошибок — и сама возможность этих ошибок. Сознательное управление — это отлично, но беда, если сознание окажется ложным, или просто не на высоте своей исторической задачи. Единственный предохранитель в любом социалистическом эксперименте — недопустимость единоличного управления. Один, даже самый умный человек может жестоко ошибиться — вероятность такой ошибки существенно меньше в коллективе. Она никогда не равна нулю — но при коллективном участии в приятии решений ошибка исправляется быстрей и безболезненней. Субъективный момент здесь снимается во Всеобщем. Но вернёмся к послереволюционному СССР. Здесь как раз восторжествовал субъективный момент одного «вождя». Тоже не случайно, а необходимо, но так мы уйдём в сторону. Важнее то, что социалистический эксперимент быстро свернул у этого почтенного экспериментатора в буржуазное русло. Поэтому не 1991 год вызвал крах социализма, а крах социализма привёл к 1991 году, когда было лишь драматично оформлено, зафиксировано то, что по сути давно произошло. Так что же, революция была действительно предана? Вовсе нет. Такие субъективистские, психологические трактовки ничего не объясняют и лишь затрудняют понимание исторической сути. Субъективное предательство объективного исторического движения — всегда возможно. Но тем хуже для предающего — если он предаёт живое, прогрессивное движение, этот локомотив истории тут же собьёт отступника, размажет его по рельсам и как ни в чём не бывало помчится дальше. Поэтому объективно предать жизнеспособную тенденцию истории просто невозможно. Невозможно её злонамеренно извратить, увести в противоположное, чуждое русло. Тем более, не сможет предатель долго стоять во главе предаваемого дела — это вообще абсурд. Поэтому Сталин тоже неслучаен. И он не предатель революции — он её реализатор. Вот только не социалистической революции, а вполне буржуазной. Поэтому реализатор несознательный. И поэтому 1991 год не был годом контр-революции, он был лишь годом установления (даже не реставрации, а именно установления впервые!) в России капитализма sans phrase.

К смыслу Октябрьской революции. Часть 2. Во-первых, насчёт исторического поражения революции 1917 года. Но почему же «поражения»? Ни одно явление мировой истории не сходит со сцены, пока не сыграет свою роль до конца, пока не выполнит свою задачу. Следовательно, и Октябрь свою задачу выполнил — и только после этого отступил в ту область, которую принято называть прошлым. Думать иначе — значит отрицать объективный смысл и объективную необходимость как истории вообще, так и Октябрьской революции в частности. Во-вторых, отсюда вопрос: так какую же задачу выполнила революция-1917? Для ответа надо отделить пропагандистскую шелуху от реального смыслового ядра Октября. Идеологами окрещённая «социалистической», революция была таковой только субъективно, только в сознании самих революционеров. Какой же она была объективно? Ответ: буржуазной. Вспомним спор меньшевиков и большевиков: первые, привлекая авторитет Маркса, доказывали, что полуфеодальной России ещё только предстоит пройти через буржуазную революцию, чтоб прийти к социалистической — вторые (тоже привлекая Маркса) считали социалистический переворот уже стоящим на повестке дня. Исходя из такой перспективы, вырабатывалась политическая тактика. Меньшевики считали необходимой поддержку буржуазной демократии — большевики, справедливо подозревая буржуазию в революционной неспособности, выдвигали тезис о союзе с крестьянством (при руководящей роли революционного пролетариата). Кто же оказался прав? Неправы оказались и те, и другие. И — одновременно — правы. Меньшевики ошибались в буржуазии, но их взгляд на объективные возможности истории был верен. Большевики верно поняли субъекта революции — но ошиблись в оценке объективной реальности, её условий и возможностей. В общем, там, где те и другие следовали Марксу — они были правы, где отходили от него (меньшевики к союзу с буржуазной демократией, большевики в волюнтаризм «коммунизм здесь и сейчас») — там ошибались и проигрывали. Слово самому Марксу: «История ставит перед человечеством такие задачи, которые оно может разрешить, ибо при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия её решения уже имеются налицо или, по крайней мере, находятся в процессе становления». Отсюда, кстати, следует, что Октябрьская революция — и послереволюционный режим — не случайность, не историческая аберрация. Она произошла — и не могла не произойти! — в силу необходимости. Феодальная монархия была обречена — но социализм не появляется на феодальном фундаменте. И преодолеть экономический базис, переделать его одним махом — невозможно. Ленин, кстати, это хорошо понял к 1921 году. Поэтому после первых лет бури и натиска, после утопии «военного коммунизма» и была объявлена «новая экономическая политика» — большое, стратегическое отступление к товарно-денежным отношениям. Обратно к капитализму? — нет, вперёд к капитализму! Потому что капитализм, сознательно направляемый, управляемый и контролирумеый коммунистами — уже и не капитализм. Это же не Абсолют, не метр, хранящийся в Палате мер и весов; капитализм — это отношение между участниками общественного производства. И если товарно-денежная экономика строится сознательно не на отношениях эксплуатации, не на отношениях раб-и-господин — это уже выход за пределы капитализма как максимально развитой системы эксплуатации. Надстройка модифицирует базис! Но просто отказаться от товарно-денежной формы оказалось невозможно. Отсюда НЭП. Ибо, чтобы победить, нужно иногда отступить. Это понял Ленин. Но этого не понимал Сталин — или просто конъюнктурно решил быть «левее» своих критиков-троцкистов из «Левой оппозиции»: отсюда его «Великий перелом» (1929). Если понимать политику только в духе Макиавелли, то ход гениально-безупречный: достаточно почитать архив Троцкого конца 1920-х — начала 1930-х, чтоб убедиться как этот «левый поворот» Сталина выбил почву из-под ног партийной оппозиции, отнял у неё идейную базу.

К смыслу Октябрьской революции. Часть 1. Как говорил известный революционер: «Революция — праздник угнетённых». Но остается ли праздничным день революции, случившейся 109 лет назад? Революции, которая в итоге одновременно и победила — и потерпела поражение? Нет ли какой-то злой иронии в чествовании революции, которая уже давно канула в Лету? Даже её наследника — государства, революцией рождённого — нет в живых уже 35 лет. В итоге: так что же мы празднуем (отмечаем, вспоминаем) 7 ноября? Конечно, для исторических реконструкторов и прочих левых фантазёров, путающих объективную реальность со сказочными выдумками своего субъективного сознания — у этой когорты (не самой малочисленной, надо сказать) вопрос о смысле 1917-го просто не может возникнуть. Для них прошедшие 109 лет как будто и не существуют, как будто «Аврора» вновь встала на рейде и навела свои шестидюймовки на Зимний. Такой левый вариант «можем повторить». Но оставим этих мечтателей в покое, наедине с их уютными фантазмами — ибо ничего не повторяется в истории. И Ленин («такой молодой, и юный Октябрь впереди») уже никогда не залезет на броневик на Финляндском вокзале. И вообще: не реакционно ли вспоминать о прошлом? Это отличительная черта мракобесов и реакционеров всех мастей — преклоняться перед прошлым, делать из него идола. С другой стороны, в pendant есть ведь и другая когорта современных «левых», не реконструкторов, напротив: испытывающих форменную идиосинкразию на любое обращение к истории — всё, что старее «сегодня» для них не существует. Кроме того, сам Маркс призывал не фетишизировать прошлое, цитируя по этому поводу библейскую максиму: «Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов». Дескать, а мы тем временем пойдём дальше. Всё верно, но чтоб идти дальше, должна быть дорога — а она исчезает, если не понимать прошлого (собственно, это понимание и называется историей). Тут диалектика: и фетишизировать прошлое, замыкаться в нём нельзя — но и уподобляться бабочке-однодневке негоже. Ленин, кстати, следуя социал-демократической традиции, всегда отмечал 18 марта, день Парижской Коммуны, ставшей (в период до 1917 года) самым знаковым событием для социалистов всего мира. В этот день Ильич обычно читал доклад о Коммуне — естественно, читал не в духе реконструкторства, а о том, какие же уроки для актуальной политической борьбы нужно вынести из опыта 1871 года. Не «как повторить», а «как не повторить ошибки». Но чтобы не повторять ошибок прошлого, чтобы будущее было успешнее прошлого, надо это прошлое понять. Меж тем, Октябрьская революция до сих пор не понята, не осмыслена — в первую очередь у себя на родине, в России. Не формат Телеграмма — писать историко-философское эссе на эту тему. Поэтому телеграфно-пунктирно:

Кролик и удав. Примитивная, но верная аллегория. Кролик заворожённо смотрит на удава, готового его проглотить. Кролик — современное человечество. Удав — капитализм, перешедший в стадию империализма, готовый сначала пожрать растерянного кролика, и сразу же потом — вцепиться в собственный хвост и закончить историю — нет, не символом бесконечности (змея, кусающая себя хвост) — а ядерной войной. Если сто лет назад человечество (по крайней мере, его авангард) напоминало Геракла, сражающегося с Лернейской Гидрой империализма (коммунистические художники, облюбовавшие этот мотив, были не так уж неправы) — то сейчас это именно впавший в прострацию кролик. Ему прямо грозят ядерным уничтожением, а он заворожённо, с отсутствующе-механическим видом и остекленевшими глазами продолжает заниматься бытовой рутиной, как бы не замечая смертельной угрозы. Но так было не всегда. Ещё полвека назад — в Холодную войну — человечество имело мужество протестовать против перспективы атомного самоубийства. Да и сам удав пугался своей суицидальной логики. Не потому ли, что у человечества была альтернатива — коммунизм? Но это лекарство показалось человечеству более горьким, чем сама болезнь. Будем честны: экспериментальная терапия действительно дала тяжёлые побочные эффекты. Но, испугавшись, человечество вообще решило забыть о лекарствах, а саму болезнь объявило высшим здоровьем. Причина в том, что человечество утратило перспективу, альтернативу status quo — и потому уткнулось носом в это status quo, приняло его за Абсолют («конец истории»), не пытаясь изменить его — ведь Абсолют на то и Абсолют, что не подвержен изменениям. Человечество смирилось, ушло в свою болезнь, стало жить ей. Можно было бы привести более классический пример: в античных трагедиях герой — всё сознавая и понимая — всё равно (рабски-покорно) следует за жестокой судьбой, влекущей его к гибели. Но это не более чем интеллектуальное отражение ложного гипер-объективизма античного общества, построенного на рабском труде — и одновременно находящегося в рабстве у природы в силу своей материально-технической неразвитости (сам рабский труд тормозит развитие техники). К счастью, современный мир построен на принципе субъективной активности (извращённо воплощённой в фигуре ловкого предпринимателя-капиталиста). Разумеется, эта активность стоит в противоречии с повседневным квиетизмом буржуа, с их фетишизацией и покорностью status quo — но это противоречие реальное, диалектическое. То есть — сидящее в сути явлений, подтачивающее их изнутри, ведущее их к разложению. Поэтому есть надежда, что человечеству надоест играть роль кролика, и оно вспомнит, что человеческая история творится самими людьми и что спасение утопающих — дело самих утопающих. С одним уточнением: если бы всё общество состояло из буржуа — такой оптимистичный выход был бы невозможен. Буржуа малогероичен, в кризисные времена он всегда предпочитает суицидальное «лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Да, но ведь есть класс не-буржуа, колоссальный по размерам класс наёмных работников-пролетариев? Верно, но само их сознание — так же магнетизировано буржуазной идеологией, как кролик взглядом удава. Ибо: «господствующей идеологией является идеология господствующего класса». Отсюда и решение смертельной коллизии кролика и удава: сформировать сознание, альтернативное, противостоящее буржуазно-кроличьему. Так ведь бытие определяет сознание? — Разумеется, но мы сами разве не часть бытия? И если верно, что «человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить» — то будем считать задачу поставленной.

Пророчество Тиресия Фивского и марксизм. Обычно к античности относятся с уважительным, но всё же — снисхождением. Это «детство человечества», а древние греки — пусть самые одарённые и прекрасные, но всё же дети человеческой истории. Вспомним того же Маркса: «Бывают невоспитанные дети и старчески умные дети. Многие из древних народов принадлежат к этой категории. Нормальными детьми были греки». Сам образ-аналогия детства слишком абстрактный, из него можно вывести слишком многое: и свободу, и непосредственность — но и незрелость ума, и грубость нравов. В любом случае, историческое детство как будто должно оправдывать наивность античного сознания. К примеру, вся мифология эллинов легко объясняется наивной антропоморфизацией сил природы. Дескать, ну что возьмёшь с этих детей истории? Зато их религия эстетически пластична! — и так далее. Но что, если античные греки не нуждаются в оправданиях? Что, если они понимали свою религию вполне реалистично и даже критически? Возьмем «Одиссею». В ней есть интересный эпизод (11-я песнь), когда герой вызывает из Аида духи умерших, чтобы найти среди них тень предсказателя Тиресия Фивского и получить от него совет — как избавиться от проклятия Посейдона? Тиресий даёт Одиссею загадочное (на первый взгляд) пророчество: «покинув Царский свой дом и весло корабельное взявши, отправься Странствовать снова и странствуй, покуда людей не увидишь, Моря не знающих, пищи своей никогда не солящих, Также не зревших еще ни в волнах кораблей быстроходных, Пурпурногрудых, ни весел, носящих, как мощные крылья, Их по морям, — от меня же узнай несомнительный признак: Если дорогой ты путника встретишь и путник тот спросит: «Что за лопату несешь на блестящем плече, иноземец?» — В землю весло водрузи — ты окончил свое роковое, Долгое странствие». (11: 120 — 130) Туманная мистика? Вовсе нет. Суть пророчества: Одиссей должен найти народ, не знающий моря (и главного орудия труда морехода — весла), следовательно, не подвластный Посейдону, не признающий его — от этого чары его проклятья, наложенного на Одиссея, будут разрушены. То есть: боги не абсолютны — но это уже атеизм, ибо неабсолютный бог не есть бог. Но боги в «Одиссее» именно неабсолютны! — они лишь обратное производное от слабости человека перед природой. Слабости, которая вполне темпоральна и относительна. Немореходные народы не знают моря — не знают и его идеологической (мифологической) персонификации — Посейдона, следовательно, понятия не имеют о его культе. Таким образом, Посейдон исчезает — а с ним исчезает и его проклятие. Вся задача Одиссея — найти этот народ. И заметим, что с возвращением на Итаку странствие хитроумного героя вовсе не должно закончиться — хотя поэма на этом завершается (вероятно, так решили редакторы в эллинистической Александрии). На самом деле, переутвердив свою власть на острове, Одиссей вновь должен отправиться в путь: пророчество Тиресия требует осуществления. Очевидно, греки (по крайней мере, образованная прослойка античного общества, и, как минимум, создатель/создатели «Одиссеи») — как показывает приведённый эпизод с Тиресием — прекрасно понимали связь своего социального бытия с культом богов, понимали вынужденность этого культа, его обусловленность самим их бытием. В итоге: древние не были легковерными простачками, с детской наивностью доверяющими любой фантастической выдумке. Боги для них были образным воплощением суровой необходимости (сил природы). Эта антропомофизация сама была вынужденной (исторической — и потому временной) необходимостью: такова присущая античности форма познания объективной реальности. Конкретнее: такова была античная форма познания главного отношения объективной реальности — отношения человечества к природе, ко всей громаде внешнего мира. Идеология? — да, но что такое идеология как не форма, в которой люди осознают главные коллизии реального бытия? Главной же, базисной коллизией служит «обмен веществ между человечеством и природой» — труд. Потому, кстати, любое идеологическое осознание этой основополагающей коллизии есть одновременно практический акт. #Одиссея #Маркс

Каков же был первый эффект карикатур? Сам Лепешинский вспоминал: «Карикатура произвела впечатление. Некоторые негодовали, некоторые выражали свое отменное удовольствие. Мне кажется, что чаще улыбались, чем хмуро сдвигали брови». Никто не судья в своём деле — поэтому оставим на совести мемуариста это «чаще», особенно если вспомнить одиночество большевистской группки в Женеве. Меньшевики были скандализированы. Добрейшая Розалия Марковна, жена Плеханова, лично явилась к Лепешинскому: — Это что-то невиданное и неслыханное ни в одной уважающей себя социал-демократической партии. Ведь, подумать только, что мой Жорж и Вера Ивановна Засулич изображены седыми крысами... У Жоржа было много врагов, но до такой наглости еще никто не доходил... Что скажет о нас Бебель? Что скажет Каутский? Лепешинский притворился простачком: — Что же тут особенно чудовищного? Георгий Валентинович и сам большой любитель карикатурно изображать своих политических противников... Это, пожалуй, даже самый безобидный полемический прием... — Ах нет, нет, вы мне этого и не говорите... — кипятилась возмущённая Плеханова. — Хотя вы и смеетесь над моим Жоржем, называя его тамбовским дворянином, — а все-таки он действительно тамбовский дворянин и на оскорбление будет отвечать, как дворянин... вызовом вашего пасквилянта на дуэль... Имейте это в виду... И передайте это вашему карикатуристу. (Деликатнейшая Розалия Марковна сделала вид, что не знает имени истинного автора.) (См. Воспоминания самого Лепешинского: «На повороте», 1925. С. 156 и 196-197. Для понимания контекста: на выпады большевика Лядова Плеханов решил ответить в «Искре» с претензией на иронию: «Я, не служащий дворянин Тамбовской губернии, Георгий Валентинов сын Плеханов, у исповеди и святого причастия очень давно уже не бывавший, не токмо за страх, но и за совесть отвечаю....» Но ирония была повёрнута против своего мастера.) Умнейшей Розалии Марковне было невдомёк, что большевистской «шпане» (нелестный эпитет, брошенный по адресу ленинцев то ли самим Плехановым, то ли Мартовым) — так вот, «шпане», во-первых, угроза дуэлью была до лампочки, а во-вторых, само (уже неироничное) козыряние дворянским титулом не могло вызвать ничего иного, кроме презрительного смеха. Сам Пантелеймон Николаевич оправдывался много позднее: «Скажу только, что карикатуры Олина [партийный псевдоним Лепешинского] были своего рода психологическим выходом для большевистскою коллектива из того вечно подновляемого состояния хроническою раздражения против «узурпаторов» и «угнетателей», которое систематически поддерживалось мелочной и мстительной политикой торжествующих победителей» [это он про меньшевиков]. («На повороте», с. 204. Курсив наш). Обратим внимание на это «психологическое» оправдание. Лепешинские злые и грубые карикатуры не так просты, как кажутся на первый взгляд. Более того, эти «бочки с диалектикой», излюбленное обиталище премудрого Онуфрия — много могут рассказать о сложных отношениях большевиков с философией. Но об этом в следующий раз. #Ленин #Плеханов #большевики #меньшевики

Картина третья, финальная. «Но только успел он последнее слово промолвить, как вдруг наш покойник очнулся. Мы брысь — врассыпную... Куда ты! Пошла тут ужасная травля. Тот бойкий мышонок, что с крысою старой откалывал вместе канкан — домой без хвоста воротился. Несчастная ж крыса Онуфрий, забыв о предательских дверцах, свой хвост прищемил и повис над бочонком, в котором обычно приют безопасный себе находил он, лишь только ему приходилось крутенько. Его ж закадычный приятель — друг с детства — успел прошептать лишь: «Я это предвидел» и тут же свой дух испустил [злая шутка в адрес П. Б. Аксельрода — старого друга Плеханова, ветерана социал-демократии, любившего приговаривать «Я это предвидел»]. А «кот в миниатюре» с беднягой поэтом — прежде других всех достались Мурлыке на завтрак. Так кончился пир наш бедою»...

Картина вторая. «Мурлыка лежит и не дышит. Вот мы принялись, как шальные — прыгать, скакать и кота тормошить. А премудрая крыса Онуфрий от радости, знать, нализался хмельного питья «диалектики» так, что сразу забыл и про когти мурлыки и даже про «фразу парадную в ложно-классическом стиле» [это ироничная реплика Троцкого, брошенная на II съезде по адресу Плеханова]: облапив мышонка, который хотя и не кончил трех классов гимназии [Троцкий], но к диалектике столь же большое пристрастье имел, как и крыса Онуфрий, и всеми мышами был признан законным наследником крысы — так вот, облапив мышенка, он в пляс с ним пустился под дудку «кота в миниатюре» [Фёдора Ильича Дана называли «малым Ильичом] (изволите видеть — у нас среди «видных» мышей был тезка кота, чем он очень гордился. Поэт же наш Клим, на Мурлыкино пузо взобравшись, начал оттуда читать нам надгробное слово, а мы гомерически — ну хохотать! И вот что прочел он: «Жил был Мурлыка, рыжая шкурка, усы, как у турка; был же он бешен, на бонапартизме помешан, за что и повешен. Радуйся, наше подполье»!.. [поведение Ленина на II съезде называли «бешеным», оппоненты — с лёгкой руки Мартова — постоянно клеили на него ярлыки бонапартизма, якобинства , нечаевщины].

Картина первая. Кот-Ленин повис в воздухе, зацепившись одной лапой за полку. Три мыши (слева направо: Мартов, Аксельрод, Троцкий) пытаются оторвать когти от доски и сбросить Мурлыку. За задние лапы его щекотит Потресов (сидя на бочке с надписью «Диалектика. Остерегайтесь подделок»). Дан кусает за хвост. Вера Засулич решила проверить спину кота. Мышиное сборище из окна, как с балкона дворца, поучает Плеханов. Створки окна («Протоколы съезда и Лиги») — намёк на нежелание Плеханова их публиковать. Текст Лепешинского к рисунку: «Один наш лазутчик (коллега кота) [намёк на члена ЦК Носкова, перешедшего от большевиков к меньшевикам] нам донес, что Мурлыка повешен. Взбесилося наше подполье. Вот вздумали мы кота погребать, и надгробное слово проворно состряпал в Ц.О. поэт наш придворный Клим [очевидно, Мартов], по прозванию Бешеный Хвост. Сам Онуфрий, премудрая крыса, на свет божий выполз из темной трущобы своей (бочонок из-под диалектики служит жилищем ему); и молвил он нам: «ах, глупые мыши! Вы, видно, забыли мое vademecum [намёк на сборник Vademecum, изданный под редакцией Плеханова и направленный против «экономистов» из «Рабочего Дела», отрицавших политическую борьбу. Намёк бестолковый, ибо в том же сборнике была статья и Ленина]. Я старая крыса, и кошачий нрав мне довольно известен. Смотрите: Мурлыка висит без веревки, и мертвой петли вокруг шеи его я не вижу. Ох, чую, не кончатся эти поминки добром!!!...» Ну, мы посмеялись и начали лапы кота от бревна отдирать, как вдруг — распустилися когти, и на пол хлопнулся кот, как мешок. Мы все по углам разбежались и с ужасом смотрим: «что будет»?..

История о том, как Ленин стал котом. Дело было так: шёл 1904 год. Большевики, собравшиеся в Женеве вокруг Ленина (вся их могучая кучка насчитывала 20, самое большее — с членами семей — 30 человек) — так вот, женевские большевики пребывали в глубокой депрессии. Не прошло и года с эпохального II съезда РСДРП, на котором произошёл раскол, расщепивший российскую социал-демократию на меньшевиков и большевиков. Тогда казалось, что «большинство», пошедшее за Лениным, может праздновать триумф — но уже через несколько месяцев та формальная победа обернулась содержательным поражением: Ленин и Ко потеряли ЦО (центральный печатный орган партии — газету «Искра»); после возвращения в редакцию Мартова, Потресова, Аксельрода и Засулич Ленину ничего не оставалось, как покинуть своё любимое детище. Уж очень неуютно было ему в компании вчерашних друзей, ставших сегодняшними врагами. Отныне главный рупор партии был в руках меньшевиков — «Искра», уже ставшая самой влиятельной (даром, что нелегальной) социалистической газетой России, транслировала рабочим теперь именно меньшевистский нарратив. В Совете партии (институция, предназначенная для внутрипартийного контроля и арбитража) благодаря Плеханову большевики (Ленин и Ленгник) были в меньшинстве и, по сути, заблокированы. Причина проста: Плеханов, обладающий решающим голосом — из благих побуждений (боялся раскола и желал его быстрее преодолеть) — решил сделать ставку на «меньшевиков». Небольшой штрих: Георгий Валентинович (которого близкие друзья и товарищи по партии звали на французский манер — Жорж) упорно противился попыткам Ленина опубликовать протоколы заседаний Совета (да и протоколы II съезда он тоже не хотел видеть напечатанными). Но даже если бы искровская трибуна осталась доступной большевикам — кроме Ленина, на ней всё равно некому было выступать. «Золотых перьев» у ленинцев в ту пору не было — если не считать самого Ильича (да ещё Вацлава Воровского, подвизавшегося на ниве литературной критики). Все первоклассные теоретики и публицисты (Плеханов, Мартов, Троцкий, Потресов, Аксельрод, Дан) были у меньшевиков. Правда, у большевиков, в эмиграции ставших «меньшинством», оставался ещё Центральный Комитет — туда были кооптированы «практики», находившиеся в России, далёкие от эмигрантской распри, не сильно разбирающиеся в идейных её причинах и склонные поддержать Ленина. Но российская локализация, отдалявшая от партийного конфликта, означала постоянную угрозу провала для членов ЦК, находящихся в стране на нелегальном положении. Провал не заставил себя ждать. Таким образом, большинство и здесь было утрачено большевиками — только уже стараниями царской охранки. Было от чего загрустить сторонникам Ленина. Да и сам «вождь», похоже, впал в «мерихлюндию». По воспоминаниям Пантелеймона Лепешинского: «Совсем было захандрил наш Ильич. Сидит себе бывало в своем медвежьем углу и носа никуда не показывает. Вышла, наконец, его книжка «Шаг вперед...» «Шаг вперед, два шага назад» — должна была стать разящим ударом для друзей-врагов из «меньшинства», но… хотя и скандализировала меньшевиков, эта брошюра не помогла завоевать Ленину заграничную часть РСДРП. В ответ на «Шаг вперёд…» в «Искре» появляется статья Мартова «Вперед или назад», с едким подзаголовком: «Вместо надгробного слова». Бывший закадычный друг и товарищ по борьбе политически хоронил Ленина. После прочтения мартовской эпитафии по живому Ильичу Пантелеймон Лепешинский, верный ленинец, насколько далекий от небес марксистской теории, настолько наделённый грубоватым чувством юмора и художническим (пусть невеликим) талантом, взялся за карандаш и набросал карикатуру «Как мыши кота хоронили» — да не просто карикатуру, а целый триптих. Впрочем, тут лучше один раз увидеть.

«Одиссея». Опыт марксистского прочтения. Часть 2. Песнь 5. Здесь снова повторяется мотив «доброго царя» — по контрасту с царём беззаконным. Причём, речь эта вкладывается в уста Афине, адвокатствующей за Одиссея перед богами Олимпа: 8—12. Кротким, благим и приветливым быть уж теперь ни единый Царь скиптроносный не должен, но, правду из сердца изгнавши, Каждый пускай притесняет людей, беззаконствуя смело,— Если могли вы забыть Одиссея, который был добрым, Мудрым царем и народ свой любил, как отец благодушный… Вообще, это постоянно повторяющийся в «Одиссее» мотив: эпоха добрых царей (скорее всего, или избиравшихся ещё народом, или хранивших ещё уклад первобытной патриархальной общины) — эта эпоха прошла. Однако народное сожаление об этой эпохе сохранилось в эпической поэме. Одиссей — последний из таких «добрых» царей (добрых просто потому, что ещё были как-то связаны с народом, слушались, или, как минимум, прислушивались к решениям народных собраний). Но эпоха таких (ещё не оторвавшихся от избравшего их народа) властителей прошла. И «Одиссея», ещё хранящая память о первобытно-общинной демократии, горько констатирует: нынешние цари — злые, беззаконные (ибо не признают старых, общинных законов). Косвенно — это критика Менелая и прочих правителей, что, конечно, прямо противоречит их открытому возвеличиванию. Скорее всего, тут разные пласты текста, и ресентимент по ушедшей эпохе — это такой народный протест против новой власти. 30—32. отчизну увидеть Срок наступил Одиссею, в бедах постоянному; путь свой Он совершит без участия свыше, без помощи смертных… Тот самый мотив всемогущества человека, отмечаемый многими комментаторами. Но эта автономия Одиссея нигде не соблюдается: Калипсо снаряжает его в дорогу, Посейдон — напротив — препятствует, другая богиня (Ино) даёт чудотворное покрывало, позволяющее выплыть. В одной песне — как будто полное рассогласование сюжета, заявленного и реального. Но это лишь формальное, внешнее противоречие: суть же в том, что принцип субъективной активности дополняется принципом объективной необходимости. Здесь греки (пусть в мифологической форме, им простительно, нельзя простить лишь современных «мифотворцев») утверждают принцип противоречивого диалектического тождества человека и объективного мира. Как там у Маркса: «Недостаточно, чтобы мысль стремилась к воплощению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли».

Песнь 2. Но вот перед нами утро следующего дня и открытие народного собрания. Очевидно, раньше оно устраивалось регулярно (основные темы: военная угроза или предложения народу — тут неясно о «пользе народной») — но после отплытия Одиссея в Трою вече не созывалось. Это очевидное свидетельство далеко уже зашедшего разложения институтов первобытно-общинной демократии. Старец Египтий так вещает об этом: 26 — 33. Мы на совет не сходились ни разу с тех пор, как отсюда Царь Одиссей в быстроходных своих кораблях удалился. Кто же нас собрал теперь? Кому в том внезапная нужда? Юноша ли расцветающий? Муж ли, годами созрелый? Слышал ли весть о идущей на нас неприятельской силе? Хочет ли нас остеречь, наперед все подробно разведав? Или о пользе народной какой предложить нам намерен? Заметим: речи на собрании — это своего рода гражданская война: 2 партии — за царя и против. Так «Одиссея» получает измерение идеологическое, пропагандистское. Вообще, буйства женихов описываются в обычном тоне пропаганды «старого режима», обличающей «взбесившуюся чернь». Сначала Антиной, а затем Евримах говорят Телемаху, чтоб он приказал матери уйти к своему отцу и подготовиться к свадьбе: 195 — 199. Матери пусть повелит он к Икарию в дом возвратиться, Где, приготовив все нужное к браку, богатым приданым Милую дочь, как прилично то сану ее, наделит он. Иначе, думаю, мы, сыновья благородных ахеян, Мучить ее не престанем своим сватовством. Здесь ясны мотивы продолжающегося не первый год бесчинства в одиссеевом доме. Женихи пируют и не торопят Пенелопу — им выгодно: этот грабеж не считается грабежом (формально они лишь пользуются гостеприимством). В случае выбора Пенелопой одного из них у других уже такой возможности пировать и законно грабить не будет. После собрания Афина увещевает Телемаха: 276-280. Редко бывают подобны отцам сыновья; все большею Частию хуже отцов и немногие лучше. Но будешь Ты, Телемах, и разумен и смел, поелику не вовсе Ты Одиссеевой силы великой лишен; и надежда Есть для тебя, что успешно свершишь предприятое дело. Перед нами идеология антипрогресса: потомки хуже старших. Что это? Ресентимент по золотому веку первобытно-общинных отношений? Или апологетика отеческой — царской — власти? Здесь очевидна связь с неоплатониками и «эманацией», основной категорией их философии: всё дальнейшее историческое развитие они тоже понимают как деградацию идеального начала. Скорее всего, вся эта речь Афины (никак не влияющая на развитие сюжета) — позднейшая вставка, проникнутая идеологией эллинистических царств с их всевластием монарха. Прославление патриархальной власти царя повторяется в «Одиссее» многократно. Так, на самом народном собрании Ментор укоряет жителей Итаки: 233 — 234. Если могли вы забыть Одиссея, который был нашим Добрым царем и народ свой любил, как отец благодушный. Но, понятно, что эта апология «доброго царя» могла быть идеологически действенна и оказывать влияние на умы только как антитеза «злому царю» — и против воли александрийских придворных интеллектуалов мотив критики дурных царей в «Одиссее» присутствует. (Очевидно, как остаток самого древнего слоя поэмы.) Но об этом речь дальше.

Песнь 1. Телемах признаётся Афине, пришедшей в его дом в образе Ментеса, что не об отце больше горюет, а о разорении дома и наследственных богатств: 239 — 247. Но я не о нем лишь едином Плачу; другое великое горе мне боги послали: Все, кто на разных у нас островах знамениты и сильны, Первые люди Дулихия, Зама, лесного Закинфа, Первые люди Итаки утесистой мать Пенелопу Нудят упорно ко браку и наше имение грабят; Мать же ни в брак ненавистный не хочет вступить, ни от брака Средств не имеет спастись; а они пожирают нещадно Наше добро и меня самого напоследок погубят». Как видим, вся сентиментализация истории Телемаха (в стиле «сын за отца») — это продукт, скорее всего, Нового времени. Древние ахейцы были вовсе не сентиментальны, а, напротив, грубо реалистичны. Одиссей отсутствовал дома около 20 лет, и горевать о нём Телемах, никогда его не видевший в сознательном возрасте, просто не мог. «Чего не знаем — о том не печалимся», как говорят немцы. Социальное устройство Итаки (скорее всего, устройство типичное для всего эллинского Средиземноморья той эпохи — 1200-1300 лет до н.э.) видно из следующего отрывка. По совету Афины Телемах созывает народное собрание, и оповещает женихов Пенелопы: 368 — 371. Завтра же утром вас всех приглашаю собраться на площадь. Там всенародно в лицо вам скажу, чтоб очистили все вы Дом мой; иные пиры учреждайте, свое, а не наше Тратя на них и черед наблюдая в своих угощеньях. Как видим, народные собрания ещё сохраняют высшее значение. Это во-первых. Во-вторых: вновь главный и чуть ли не единственный мотив и пафос Телемаха — это материальные соображения: хватит кормить непрошенных гостей-женихов. На подозрение в желании самому стать царём Итаки Телемах отвечает: 387 — 394. Нет, конечно, царем быть не худо; богатство в царевом Доме скопляется скоро, и сам он в чести у народа. Но меж ахейцами волнообъятой Итаки найдется Много достойнейших власти и старых и юных; меж ними Вы изберите, когда уж не стало царя Одиссея. В доме ж своем я один повелитель; здесь мне подобает Власть над рабами, для нас Одиссеем добытыми в битвах. То есть, Телемах заявляет об отсутствии претензий на царскую власть. Очевидно, автоматически титул царя ещё не наследуется. Царь избирается (или, по крайней мере, может быть избран при чрезвычайных обстоятельствах: смерть или длительное отсутствие). И Телемах лишь отстаивает право быть хозяином в своём собственном доме, распоряжаться своим имуществом — в том числе одушевлённым — рабами. И да, прекрасно это наивно-правдивое признание: богатство у царей накапливается быстро. Кстати о женихах. Телемах говорит о них ясно: Первые люди Дулихия, Зама, лесного Закинфа, Первые люди Итаки утесистой мать Пенелопу Нудят упорно ко браку и наше имение грабят. То есть: женихи — это жители самой Итаки и близлежащих островов, они добиваются руки Пенелопы для заполучения власти. Сам Телемах говорит, что они могли бы поступить вернее — попросить руки у отца Пенелопы, Икария. Вновь подтверждение, что титул царя не наследуется. И царем можно стать, женившись на вдовствующей царице (возможно, рудимент матриархата). При этом, сама женщина от своего жребия отказаться невластна (если бы Икарий дал указание — пришлось бы Пенелопе идти под венец). Вообще, слишком заметно подчинённое положение женщины: отсюда резкая речь Телемаха матери, чтоб занималась своими женскими делами, присматривала за рабынями (строки 352 — 354) и не лезла в мужские дела — ибо он, Телемах, здесь хозяин.

«Одиссея». Опыт марксистского прочтения. Часть первая. Скажем сразу: «Одиссея» — замечательный и незаменимый источник, раскрывающий устройство архаичного общества Эллады. Это к вопросу о значимости произведений искусства для исторического познания. (Всякий раз по этому поводу вспоминаю слова Энгельса о том, что чтение романов Бальзака дало ему больше понимания истории Франции первой трети XIX века, чем работы официальных историков на эту тему). И в этом признании роли искусства для познания прошлых эпох нет никакого романтизма, нет никакого гипертрофированного культа эстетического. Нет, это признание за искусством роли исторического источника основано на признании нехитрой исторической диалектики: каждая объективация человеческого мышления (по-гегелевски: Духа) несёт в себе это мышление, которое само есть отражение исторической эпохи. Поэтому произведения искусства для исторического познания важны не меньше других объективаций мышления. Более того, в силу своего архи-сознательного характера, памятники литературы важны больше всех других дошедших до нас объективаций. К примеру, над древними орудиями труда ещё нужно раздумывать, их ещё только надо заставить заговорить, высказать мысль, их целенаправленно создавшую, и эпоху, эту мысль породившую — а литература уже говорит. Но здесь и её — нет, не минус — но большое коварство: посколько перед нами человеческая мысль ушедшей эпохи, поскольку она говорит с нами — это всегда идеологический слепок эпохи, это всегда продукт господствующей идеологии своего времени. Идеологии в широком смысле — как способе осмысливать социальную обстановку, с её конфликтами и проблемами. И, конечно, этой идеологичность усиливается чисто техническим моментом: фиксировать литературные произведения на предметном носителе, сохранять его — это всё стоило трудов, и не малых. Причём, стоило немало и в прямом — денежном — выражении. Потому дошедшие до нас памятники литературы, относящиеся к эпохе до книгопечатания — это всегда результат деятельности привилегированных классов и небольшой прослойки интеллектуалов, связанной с этими господствующими классами. Потому литературные шедевры древних эпох — неизбежно — носят на себе отпечаток их идеологии. Не секрет, что «Одиссея», как и «Илиада», дошла до нас в позднейшей редакции александрийских книжников эллинистической эпохи, уже крайне далёкой от описываемых архаичных времён. Даже само деление этих книг на 24 главы (песни) — по числу букв в греческом алфавите — это следствие редактуры александрийских интеллектуалов. Поэтому не нужно быть маститым филологом, чтоб заметить нестыковки, разные тематические и идейные слои в «Одиссее» — результат неоднократных редактур и идеологических правок первоначального изустного, песенного текста. И тем не менее, даже там, где эта идеология слишком заметна — древний эпос открывает много интересного. Остановимся лишь на некоторых моментах.

Ещё в августе, после просмотра нолановской «Одиссеи» решил перечитать «Одиссею гомерову. Заметки, сделанные по ходу чтения, хотел опубликовать ещё тогда, но с командировкой в уездный город О. совсем забыл про них. Вспомнил только сейчас.