Гегельнегоголь

Пророчество Тиресия Фивского и марксизм. Обычно к античности относятся с уважительным, но всё же — снисхождением. Это «детство человечества», а древние греки — пусть самые одарённые и прекрасные, но всё же дети человеческой истории. Вспомним того же Маркса: «Бывают невоспитанные дети и старчески умные дети. Многие из древних народов принадлежат к этой категории. Нормальными детьми были греки». Сам образ-аналогия детства слишком абстрактный, из него можно вывести слишком многое: и свободу, и непосредственность — но и незрелость ума, и грубость нравов. В любом случае, историческое детство как будто должно оправдывать наивность античного сознания. К примеру, вся мифология эллинов легко объясняется наивной антропоморфизацией сил природы. Дескать, ну что возьмёшь с этих детей истории? Зато их религия эстетически пластична! — и так далее. Но что, если античные греки не нуждаются в оправданиях? Что, если они понимали свою религию вполне реалистично и даже критически? Возьмем «Одиссею». В ней есть интересный эпизод (11-я песнь), когда герой вызывает из Аида духи умерших, чтобы найти среди них тень предсказателя Тиресия Фивского и получить от него совет — как избавиться от проклятия Посейдона? Тиресий даёт Одиссею загадочное (на первый взгляд) пророчество: «покинув Царский свой дом и весло корабельное взявши, отправься Странствовать снова и странствуй, покуда людей не увидишь, Моря не знающих, пищи своей никогда не солящих, Также не зревших еще ни в волнах кораблей быстроходных, Пурпурногрудых, ни весел, носящих, как мощные крылья, Их по морям, — от меня же узнай несомнительный признак: Если дорогой ты путника встретишь и путник тот спросит: «Что за лопату несешь на блестящем плече, иноземец?» — В землю весло водрузи — ты окончил свое роковое, Долгое странствие». (11: 120 — 130) Туманная мистика? Вовсе нет. Суть пророчества: Одиссей должен найти народ, не знающий моря (и главного орудия труда морехода — весла), следовательно, не подвластный Посейдону, не признающий его — от этого чары его проклятья, наложенного на Одиссея, будут разрушены. То есть: боги не абсолютны — но это уже атеизм, ибо неабсолютный бог не есть бог. Но боги в «Одиссее» именно неабсолютны! — они лишь обратное производное от слабости человека перед природой. Слабости, которая вполне темпоральна и относительна. Немореходные народы не знают моря — не знают и его идеологической (мифологической) персонификации — Посейдона, следовательно, понятия не имеют о его культе. Таким образом, Посейдон исчезает — а с ним исчезает и его проклятие. Вся задача Одиссея — найти этот народ. И заметим, что с возвращением на Итаку странствие хитроумного героя вовсе не должно закончиться — хотя поэма на этом завершается (вероятно, так решили редакторы в эллинистической Александрии). На самом деле, переутвердив свою власть на острове, Одиссей вновь должен отправиться в путь: пророчество Тиресия требует осуществления. Очевидно, греки (по крайней мере, образованная прослойка античного общества, и, как минимум, создатель/создатели «Одиссеи») — как показывает приведённый эпизод с Тиресием — прекрасно понимали связь своего социального бытия с культом богов, понимали вынужденность этого культа, его обусловленность самим их бытием. В итоге: древние не были легковерными простачками, с детской наивностью доверяющими любой фантастической выдумке. Боги для них были образным воплощением суровой необходимости (сил природы). Эта антропомофизация сама была вынужденной (исторической — и потому временной) необходимостью: такова присущая античности форма познания объективной реальности. Конкретнее: такова была античная форма познания главного отношения объективной реальности — отношения человечества к природе, ко всей громаде внешнего мира. Идеология? — да, но что такое идеология как не форма, в которой люди осознают главные коллизии реального бытия? Главной же, базисной коллизией служит «обмен веществ между человечеством и природой» — труд. Потому, кстати, любое идеологическое осознание этой основополагающей коллизии есть одновременно практический акт. #Одиссея #Маркс