Гегельнегоголь

К смыслу Октябрьской революции. Часть 2. Во-первых, насчёт исторического поражения революции 1917 года. Но почему же «поражения»? Ни одно явление мировой истории не сходит со сцены, пока не сыграет свою роль до конца, пока не выполнит свою задачу. Следовательно, и Октябрь свою задачу выполнил — и только после этого отступил в ту область, которую принято называть прошлым. Думать иначе — значит отрицать объективный смысл и объективную необходимость как истории вообще, так и Октябрьской революции в частности. Во-вторых, отсюда вопрос: так какую же задачу выполнила революция-1917? Для ответа надо отделить пропагандистскую шелуху от реального смыслового ядра Октября. Идеологами окрещённая «социалистической», революция была таковой только субъективно, только в сознании самих революционеров. Какой же она была объективно? Ответ: буржуазной. Вспомним спор меньшевиков и большевиков: первые, привлекая авторитет Маркса, доказывали, что полуфеодальной России ещё только предстоит пройти через буржуазную революцию, чтоб прийти к социалистической — вторые (тоже привлекая Маркса) считали социалистический переворот уже стоящим на повестке дня. Исходя из такой перспективы, вырабатывалась политическая тактика. Меньшевики считали необходимой поддержку буржуазной демократии — большевики, справедливо подозревая буржуазию в революционной неспособности, выдвигали тезис о союзе с крестьянством (при руководящей роли революционного пролетариата). Кто же оказался прав? Неправы оказались и те, и другие. И — одновременно — правы. Меньшевики ошибались в буржуазии, но их взгляд на объективные возможности истории был верен. Большевики верно поняли субъекта революции — но ошиблись в оценке объективной реальности, её условий и возможностей. В общем, там, где те и другие следовали Марксу — они были правы, где отходили от него (меньшевики к союзу с буржуазной демократией, большевики в волюнтаризм «коммунизм здесь и сейчас») — там ошибались и проигрывали. Слово самому Марксу: «История ставит перед человечеством такие задачи, которые оно может разрешить, ибо при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия её решения уже имеются налицо или, по крайней мере, находятся в процессе становления». Отсюда, кстати, следует, что Октябрьская революция — и послереволюционный режим — не случайность, не историческая аберрация. Она произошла — и не могла не произойти! — в силу необходимости. Феодальная монархия была обречена — но социализм не появляется на феодальном фундаменте. И преодолеть экономический базис, переделать его одним махом — невозможно. Ленин, кстати, это хорошо понял к 1921 году. Поэтому после первых лет бури и натиска, после утопии «военного коммунизма» и была объявлена «новая экономическая политика» — большое, стратегическое отступление к товарно-денежным отношениям. Обратно к капитализму? — нет, вперёд к капитализму! Потому что капитализм, сознательно направляемый, управляемый и контролирумеый коммунистами — уже и не капитализм. Это же не Абсолют, не метр, хранящийся в Палате мер и весов; капитализм — это отношение между участниками общественного производства. И если товарно-денежная экономика строится сознательно не на отношениях эксплуатации, не на отношениях раб-и-господин — это уже выход за пределы капитализма как максимально развитой системы эксплуатации. Надстройка модифицирует базис! Но просто отказаться от товарно-денежной формы оказалось невозможно. Отсюда НЭП. Ибо, чтобы победить, нужно иногда отступить. Это понял Ленин. Но этого не понимал Сталин — или просто конъюнктурно решил быть «левее» своих критиков-троцкистов из «Левой оппозиции»: отсюда его «Великий перелом» (1929). Если понимать политику только в духе Макиавелли, то ход гениально-безупречный: достаточно почитать архив Троцкого конца 1920-х — начала 1930-х, чтоб убедиться как этот «левый поворот» Сталина выбил почву из-под ног партийной оппозиции, отнял у неё идейную базу.