Гегельнегоголь

Кролик и удав. Примитивная, но верная аллегория. Кролик заворожённо смотрит на удава, готового его проглотить. Кролик — современное человечество. Удав — капитализм, перешедший в стадию империализма, готовый сначала пожрать растерянного кролика, и сразу же потом — вцепиться в собственный хвост и закончить историю — нет, не символом бесконечности (змея, кусающая себя хвост) — а ядерной войной. Если сто лет назад человечество (по крайней мере, его авангард) напоминало Геракла, сражающегося с Лернейской Гидрой империализма (коммунистические художники, облюбовавшие этот мотив, были не так уж неправы) — то сейчас это именно впавший в прострацию кролик. Ему прямо грозят ядерным уничтожением, а он заворожённо, с отсутствующе-механическим видом и остекленевшими глазами продолжает заниматься бытовой рутиной, как бы не замечая смертельной угрозы. Но так было не всегда. Ещё полвека назад — в Холодную войну — человечество имело мужество протестовать против перспективы атомного самоубийства. Да и сам удав пугался своей суицидальной логики. Не потому ли, что у человечества была альтернатива — коммунизм? Но это лекарство показалось человечеству более горьким, чем сама болезнь. Будем честны: экспериментальная терапия действительно дала тяжёлые побочные эффекты. Но, испугавшись, человечество вообще решило забыть о лекарствах, а саму болезнь объявило высшим здоровьем. Причина в том, что человечество утратило перспективу, альтернативу status quo — и потому уткнулось носом в это status quo, приняло его за Абсолют («конец истории»), не пытаясь изменить его — ведь Абсолют на то и Абсолют, что не подвержен изменениям. Человечество смирилось, ушло в свою болезнь, стало жить ей. Можно было бы привести более классический пример: в античных трагедиях герой — всё сознавая и понимая — всё равно (рабски-покорно) следует за жестокой судьбой, влекущей его к гибели. Но это не более чем интеллектуальное отражение ложного гипер-объективизма античного общества, построенного на рабском труде — и одновременно находящегося в рабстве у природы в силу своей материально-технической неразвитости (сам рабский труд тормозит развитие техники). К счастью, современный мир построен на принципе субъективной активности (извращённо воплощённой в фигуре ловкого предпринимателя-капиталиста). Разумеется, эта активность стоит в противоречии с повседневным квиетизмом буржуа, с их фетишизацией и покорностью status quo — но это противоречие реальное, диалектическое. То есть — сидящее в сути явлений, подтачивающее их изнутри, ведущее их к разложению. Поэтому есть надежда, что человечеству надоест играть роль кролика, и оно вспомнит, что человеческая история творится самими людьми и что спасение утопающих — дело самих утопающих. С одним уточнением: если бы всё общество состояло из буржуа — такой оптимистичный выход был бы невозможен. Буржуа малогероичен, в кризисные времена он всегда предпочитает суицидальное «лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Да, но ведь есть класс не-буржуа, колоссальный по размерам класс наёмных работников-пролетариев? Верно, но само их сознание — так же магнетизировано буржуазной идеологией, как кролик взглядом удава. Ибо: «господствующей идеологией является идеология господствующего класса». Отсюда и решение смертельной коллизии кролика и удава: сформировать сознание, альтернативное, противостоящее буржуазно-кроличьему. Так ведь бытие определяет сознание? — Разумеется, но мы сами разве не часть бытия? И если верно, что «человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить» — то будем считать задачу поставленной.