Разрушение разрушения разума.
Контакт для связи: @dandy_in_the_ghetto
Subscribers1.2K +0 24h
Reach per post (ERR)32.1%388 avg views
Posting3.7/weeklast 3 days ago
Reactions per 1K views27.5👍 🤔
edited
Марксизм в кино.
«Но пока власть не захватил Интернационал рабочих, она вся принадлежит Интернационалу банкиров. А у него свои законы, новые. Такие слова, как «противники» или «союзники» — утратили своё значение. И друзей больше нет. Есть только «партнёры». А вместо врагов появились поставщики. Капитал не признаёт границ».
Из кинофильма «Смерть негодяя» (1977).
#кино #марксизм
А вот общее фото наших героев. Клавдия Приходькова — в центре, в клетчатой блузке и с магнетическим взглядом. За ней, во втором ряду — Николай Бауман (третий справа, впрочем, его узнаёшь сразу). По правую руку от Приходьковой (а для зрителя — наоборот, слева) в белом костюме — Вацлав Воровский.
К чему вся эта история?
К тому, во-первых, что история российской социал-демократии, история российского социализма-коммунизма до сих пор не написана. Павел Милюков (который был не только либералом и вождём партии кадетов, но и большим историком культуры) в своё время написал «Любовь идеалистов» — про романтические и идейные коллизии «замечательного поколения» гегельянцев 1840-х годов, а «Любовь коммунистов» до сих пор никто не написал. А ведь, как видим, она была, эта любовь!
Во-вторых, в каждой маленькой истории — разумеется, если это настоящая история — раскрывается история большая, как в капле воды отражается весь мир. Так и через происшествие в городе Орлове раскрывается история ранней РСДРП.
В-третьих, именно в силу своей идейной заряженности, в силу своего объективного содержания такие, казалось бы, незначительные события несут в себе громадный художественный потенциал. Представьте себе, например, пьесу — на манер «Берега утопии» Стоппарда, или даже сериал о ранних годах социал-демократии на примере описанной Орловской коллизии — насколько выгоднее в художественном плане выглядит даже его задумка по сравнению с современными антикоммунистическими агитками типа «Троцкого» или «Хроники русской революции» Кончаловского.
Людям мыслящим (а немыслящий человек — ходячее противоречие), так вот: мыслящим людям не нужны современные лубочные поделки. Сама наша история даёт богатейший материал — его только надо открыть, очистить от идеологических наслоений, осмыслить, понять. То есть, сделать своим. И тогда понимание прошлого даст нам кое-что для понимания настоящего и для строительства будущего.
#социализм #любовь #Бауман #Воровский
Василий Митров после своей неудавшейся газетной вендетты поддержал меньшевиков в 1903 году. (Можно только гадать, сыграли тут роль личные мотивы, или нет — ведь его визави, Бауман и Воровский — были большевиками.) Работал в Бакинской организации РСДРП, возглавил её в 1904 и полностью вычистил из неё большевиков — даже 1 мая отказался с ними праздновать. Неоднократно арестовывался, в 1905 сидел в петербургских «Крестах». В 1907 году был одним из 15 депутатов-социал-демократов в Государственной Думе II созыва. Столыпин уже включил его в список подлежащих аресту — но царь раньше распустил эту «вторую Думу». В дальнейшем от политической деятельности Митров отошёл. При советской власти работал экономистом в системе Наркомата внешней торговли. Был специалистом по нефтяному сектору, в 1930-е годы в печати появлялись его статьи о нефтяной промышленности. Умер в 1946 году, на 70-м году жизни, пережив всех остальных героев давнего происшествия в уездном городе О.
О судьбе ребёнка несчастной Клавдии Приходьковой ничего не известно.
Николай Бауман, проделав дальнюю дорогу из вятского Орлова в швейцарский Цюрих, стал верным соратником Ленина, активно включился в работу редакции «Искры», взявшись за техническую сторону — транспортировку газеты в Россию. В декабре 1901 по поручению Владимира Ильича он легко пересекает государственную границу — и не одну (за эту способность товарищи по партии прозвали его «Грачом» — грач, как известно, птица перелётная) и оказывается в Москве, где входит в состав городского комитета РСДРП. Снова схвачен, снова в тюрьме. В августе 1902 участвует в знаменитом «побеге одиннадцати» из Лукьяновского тюремного замка в Киеве (и бежал он вместе с будущим наркомом иностранных дел СССР Литвиновым и будущим вторым человеком в Коминтерне, мастером подпольной работы Осипом Пятницким).
На судьбоносном II съезде РСДРП Бауман был делегатом от Москвы, при расколе присоединился к большевикам. Затем вернулся в Россию, обустраивал подпольную большевистскую типографию. С 1903 года возглавил Московскую городскую организацию большевиков и Северное бюро ЦК партии. Был арестован, но снова бежал. В июне 1904 года — новый арест, после чего 16 месяцев Бауман томился в Таганской тюрьме. Горячей осенью 1905 года он получает свободу — в стране идёт первая русская революция. 18 октября 1905 года Московский комитет большевиков решил штурмовать Таганскую тюрьму — Бауман взялся сагитировать рабочих окружных заводов и привести подмогу. Лихой, на пролётке, под красным флагом он несся по улице и звал: «Товарищи, присоединяйтесь к нам! Долой царя! Долой самодержавие!» На беду ему встретился дюжий лакей местного заводовладельца, бывший лейб-гвардеец и убеждённый монархист. Вскочив в пролётку, он ударом арматуры проломил Бауману череп.
На похороны молодого большевика собрались десятки тысяч человек — вся красная Москва.
После революции 1917 года в честь Баумана были названы улицы во множестве городов. Одна из улиц уездного Орлова тоже носит его имя. А дом, в котором он жил недолгие месяцы Орловской ссылки, стоит на улице Воровского.
А что же сам Вацлав Воровский? После вятской ссылки он жил в эмиграции в Женеве. Примкнул к большевикам, стал сотрудником «Искры». В 1903 году — на подпольной работе в Одессе. Сам поляк, Воровский играл важную роль связного между большевиками и польскими социалистами. После новой эмиграции в 1905 году вернулся в Петербург, работал в большевистских газетах и журналах, занимался закупкой оружия для боевых дружин. В 1906 году делегат IV съезда РСДРП в Стокгольме. Затем новая ссылка. Занимался литературной критикой, снискал себе славу как остроумный фельетонист (кстати, один из его псевдонимов — П. Орловский — в память о вятской ссылке).
После Октября 1917 — на дипломатической работе. Был полпредом в Дании, Швеции и Норвегии, параллельно организовывал денежные фонды для мировой революции. В 1919 году вернулся в Россию, стоял у истоков Государственного издательства. С 1921 года — полпред в Италии. Участвовал в Генуэзской конференции, прорывной для признания Советской России остальным миром. В 1923 году должен был принять участие в Лозаннской конференции, решавшей статус Турции и Черноморских проливов — но 10 мая 1923 был убит в Лозанне офицером-белогвардейцем. Позднее швейцарским судом убийца был оправдан.
edited
…Но история имела продолжение.
Осенью 1902 года несчастный Митров присылает в редакцию «Искры» — главного печатного органа российских марксистов — коллективное письмо от колонии Орловских ссыльных с требованием партийного суда над Бауманом и Воровским за доведение Приходьковой до самоубийства. Текст самого письма не сохранился, но известен ответ, составленный Лениным и редактированный Плехановым: «Мы находим, что дело, поднятое товарищем Митровым, есть чисто личное дело, возникшее при совершенно исключительных обстоятельствах. Оно не может и, по нашему твердому убеждению, не должно быть разбираемо никакой революционной организацией вообще».
Заметим: Ленин всегда занимал позицию невмешательства партии в личную жизнь своих членов. Когда много позднее, в 1918 году, в ЦК ставился вопрос об отношениях Александры Коллонтай и Павла Дыбенко — Ленин укоротил морализаторов с усмешкой: «Мы, коммунисты, люди земные!» И предложил наказать обоих влюблённых (к слову, убеждённых сторонников «свободной любви»)… официальным супружеством.
Напротив, настойчивое желание Митрова предать Баумана партийному суду за дело сугубо личного, неполитического характера, несёт на себе, во-первых, печать какого-то квази-религиозного отношения к Партии, нового иезуитства, а во-вторых, парадоксально несвободно от крепостного духа в стиле «вот приедет барин, вот он нас рассудит!». И, как видим, стремление к будущим «товарищеским судам», где достоянием общественности становились самые интимные вопросы — это стремление впервые проявили не вожди партии, а как раз рядовые её члены.)
Итак, партия отказала в сатисфакции. Но Василий Ильич не успокаивался. В марте 1903 года Потресов сообщал Мартову, что Митров хочет получить текст резолюции по его делу — для опубликования в прессе. «Отказаться от своего предприятия он психологически не в силах», — добавляет Потресов.
Мартов резко против: «Воля Ваша, а его [Митрова] непременное желание „печататься“ меня возмущает. Все эти „разоблачения“ нам напакостят, как всякий скандал». И предлагает Митрову вместо выноса сора из социал-демократической избы обратиться в только ещё формирующийся ЦК партии — для разрешения проблемы.
Подробности неизвестны, но в апреле 1903 года скандал как-то удалось замять: Митров отказался от публикации, и «Надежда Константиновна [очевидно, Крупская] должна была послать для него указания», — резюмирует Мартов.
Что уж это были за «указания» — история умалчивает, но конфликт, как говорил Маяковский, «был исперчен».
Однако всякая история имеет свой эпилог — так она интегрируется с последующим развитием, включается уже в другие частные истории, чтоб стать моментом одной большой Истории.
Именно так, в качестве эпилога, рассмотрим — как сложились дальше судьбы героев этого происшествия в Орлове?
edited
«Бауман был красавец, молодец такой, с гитарой... И в ссылке играл, и сочинял эпиграммы с ходу, карикатуры рисовал», — так описал молодого революционера биограф Ленина Владлен Логинов.
В общем, у девушек-социалисток из орловской колонии не было ни одного шанса устоять перед обаятельным Колей Бауманом. Быстро завязывается роман с Клавдией Приходьковой. Возможно, они были знакомы ещё в Петербурге: Клавдия Николаевна, молодая учительница, вела занятия в кружке рабочей молодёжи, её листовка «К петербургским приказчикам» была напечатана в подпольной типографии «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».
Но романтическая идиллия — не для политических ссыльных. Уже в октябре 1899 года Бауман бежит из вятской ссылки. Следующей остановкой на его пути будет швейцарский Цюрих и тесное сотрудничество с Лениным. Но то будет позднее. А пока Клавдия Николаевна была безутешна. Фёдор Дан так описывал её состояние: «Почти безвыходно сидит дома».
Тут же возникает другой участник любовной коллизии: некто Василий Ильич Митров, ещё один ссыльный социалист. В марте 1900 года, спустя полгода после бегства Баумана тот же Фёдор Дан — врач по образованию — зафиксировал, как диагноз: «Вас. Ил. [Митров] совсем разрушается от неврастении и непрестанных дум о ней [о Приходьковой]: работать абсолютно не может».
Но, как известно, «новая встреча — лучшее средство от одиночества»: вскоре Клавдия Николаевна и Василий Ильич сходятся. По старым традициям, идущим от нигилистов 1860-х годов, брак официально так и не был заключён — по крайней мере, в официальных документах вятской губернской администрации он не зарегистрирован.
Дальше — история тёмная.
Нет прямых свидетельств, но из намёков в письмах жены Дана, Лидии Осиповны и А. Н. Потресова как будто вырисовывается такая картина: Бауман из эмиграции писал возлюбленной — но каков тон этих посланий! — по словам Лидии Дан, Бауман «преследовал её [Приходькову] двусмысленными карикатурами».
(Кстати, о самой Лидии Дан: она была родной сестрой Юлия Мартова, в начале 1900-х — ближайшего друга Ленина, вместе с ним стоявшего у истоков Российской Социал-демократической рабочей партии (РСДРП) — первой политической партии российского рабочего класса. Как известно, пути Мартова и Ленина круто разойдутся после 1903 года — но сейчас не об этом.)
Вернёмся в наш уездный город Орлов. Из Швейцарии приходят странные письма от бывшего возлюбленного — а меж тем, Клавдия Николаевна тогда уже была, как говорят французы, un état intéressant, «в интересном положении».
Неожиданно в истории оказывается замешан другой известный марксист, Вацлав Воровский — он прибыл в ссылку почти одновременно с Бауманом, они с Николаем тесно сдружились, чуть ли не делили одну квартиру на двоих. До нас дошла лишь одна из карикатур Воровского — впрочем, весьма безобидная, больше похожая на дружеский шарж — изображающая Приходькову и Митрова в виде птиц: причём, Приходькова с ружьём охраняет гнездо, а Митров сидит с детской коляской. (Был ли это намёк на то, что Клавдия Николаевна в одиночку обеспечивала семью?— действительно, она без труда нашла себе место учительницы в уездной школе, а вот Василий Ильич долго мучался в поисках работы. Надо понимать: ссылка означала отправку в чужую и зачастую враждебную местность. Жилья и работы ссыльным никто не припас: ни жилище, ни работа, ни элементарный заработок не были гарантированы.)
Развязка у этой истории получилась трагическая: 24 декабря 1901 года Клавдия Николаевна покончила с собой, приняв яд. По странному стечению обстоятельств, это произошло на следующий день после отъезда Воровского из Орлова в Вятку.
edited
Любовь, смерть и социал-демократия или Происшествие в уездном городе О.
Волею судеб занесло меня в уездный городок Орлов Кировской области.
Занесло по работе. Скажем так, в долгосрочную командировку.
Городок небольшой, стоит на берегу Вятки-реки. Райцентр. Насчитывает всего 5000 человек населения (ровно столько оставили от пиковых 11000 — приходившихся на «застойные» брежневские годы — нынешние процессы стремительного обезлюдивания провинции, начавшиеся 30 лет назад и не останавливающиеся и поныне). Известен Орлов прежде всего как родина Степана Халтурина — народовольца, пытавшегося в 1880 году взорвать царя в Зимнем дворце — потому 1923 по 1992 год город и носил имя Халтурин. (Правда, родился Степан не в самом Орлове, а в деревне Журавли Орловского уезда, но это детали.)
И вот, прогуливаясь на днях по Орлову в ожидании вечерней телеги маршрутки до областного центра, наткнулся я на такую мемориальную доску:
«В этом доме жил в 1899 году, находясь в ссылке, Николай Эрнестович Бауман, выдающийся деятель большевистской партии, соратник В. И. Ленина».
Вятской ссылкой никого не удивишь: и Герцен у нас отбывал, и Салтыков-Щедрин (этот даже жену себе в Вятке нашёл), и мистик-архитектор Витберг — кого только не было в нашем замечательном краю. Но вот история вятской ссылки Николая Баумана в наши дни почти забыта.
А зря: история-то интересная. И полуразрушенная мемориальная табличка в Орлове стала для меня поводом вспомнить этот эпизод частной биографии — и одновременно эпизод биографии целой партии.
Как и было сказано, чуть ли не весь период царствования Романовых Вятская губерния (до 1934 года Киров назывался Вяткой) была местом ссылки. Ссылали и в Пермь, и в ещё более суровый по климату Усть-Сысольск (так тогда звали нынешний Сыктывкар), но синонимом ссылки стала именно Вятка. Царское правительство любило Вятку: в благодатном местном климате ссыльные сгорали быстро, как спички, за каких-нибудь пару лет (как правило, от туберкулёза) — см. воспоминания Герцена в «Былом и думах».
(Небольшая иллюстрация. Когда к попавшему в опалу Б. Н. Чичерину, известному либералу и правоведу — а на тот момент (1883 год) ещё и экс-градоначальнику Москвы — на дом пришёл по какому-то пустяковому поводу полицмейстер, испуганная жена Чичерина первым делом выпалила: «Чем обязаны? Мы в Вятку не собираемся!» — Подробнее об этом сюжете см. 2-й том моих «Искателей Абсолюта»).
И если Вятка стала синонимом ссылки par excellence, то уездный городок Орлов, насчитывавший к началу XX века самое большее 3000 жителей, был ссылкой внутри ссылки: дорога до губернского города — почти в сотню вёрст — пролегала по бездорожью и вятским увалам, что отдаляло Орлов от цивилизации надёжно и основательно.
(Нет, были, конечно, на Вятке места и поглуше — тот же Кай-городок, в котором отбывал ссылку Дзержинский, и который даже у местных вошёл в поговорку: «Кай — всему свету край».)
Вернёмся к Орлову. Вот сюда-то в конце XIX века царское правительство массово высылало социал-демократов. Образовалась даже целая колония ссыльных марксистов: несколько десятков человек, из которых самыми известными были Фёдор Дан с женой, а в Вятке — Александр Потресов (оба — видные социалисты, будущие вожди меньшевиков). А в 1899 году в колонии марксистов произошло пополнение: в январе в Орлов прибыл молодой красавец Николай Бауман.
За плечами у 26-летнего Баумана, бывшего студента-ветеринара из Казани, уже был богатый революционный опыт: в 1896—1897 он активно участвовал в созданном Лениным «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса», а после окончательного разгрома «Союза» был схвачен охранкой и заточён в Петропавловскую крепость — эту сердцевину царского деспотизма — где и провёл 22 месяца в камере-одиночке. И вот, после казематов северной столицы, Бауман выслан в Орлов.
Вопрос: что связывает вятскую глубинку и швейцарский Цюрих? Ответ: Николай Бауман.
— Иван Сергеевич, это и есть, наверное, счастье!
— Счастье — это когда утром хочется на работу, а вечером домой!
Из кинофильма Георгия Данелии «Тридцать три».
edited
«Закон, преследующий за тенденцию, карает не только то, что я делаю, но и то, что я думаю, независимо от моих действий. Он является, следовательно, оскорблением для чести гражданина, хитроумной ловушкой, угрожающей моему существованию.
Закон, карающий за образ мыслей, не есть закон, изданный государством для его граждан, это — закон одной партии против другой. Преследующий за тенденцию закон уничтожает равенство граждан перед законом. Это — закон не единения, а разъединения, а все законы разъединения реакционны. Это не закон, а привилегия. Один имеет право делать то, на что другой не имеет права, и не потому, что последнему недостаёт для этого объективного качества, — так, например, ребёнок неспособен к заключению договоров, — нет, потому только, что его благонамеренность, его образ мыслей взяты под подозрение.
Нравственное государство предполагает в своих членах государственный образ мыслей, если даже они вступают в оппозицию против органа государства, против правительства.
Но в таком обществе, в котором какой-либо один орган мнит себя единственным, исключительным обладателем государственного разума и государственной нравственности, в таком правительстве, которое принципиально противопоставляет себя народу и поэтому считает свой антигосударственный образ мыслей всеобщим, нормальным образом мыслей, — там нечистая совесть политиканствующей клики измышляет законы о тенденции, законы мести, карающие за тот образ мыслей, которого на самом деле придерживаются одни только члены правительства.
Законы, преследующие за принципы, имеют своей основой беспринципность, безнравственный, грубо-вещественный взгляд на государство. Они — невольный крик нечистой совести».
#Маркс «Заметки о новейшей прусской цензурной инструкции». (Сочинения, 2-е изд. Т. 1. С. 15).
От диалектики культуры — к культуре диалектики!
Товарищи из «Диалектики и культуры» собрались и открыли-таки свой Тг-канал. Пока там лишь анонсы будущих конференций (и небезынтересных: например, ближайшая посвящена философу-марксисту С. Н. Марееву) и ссылка на выступление товарища Максима Морозова о докторской диссертации Маркса (та самая, про «различие натурфилософии Демокрита и Эпикура»). Будет время — полюбопытствуйте, тема весьма и весьма значимая. (Вообще, эта юношеская диссертация — одно из самых недооценённых произведений Маркса.)
В общем, товарищам желаю успехов и, конечно, надеюсь, что дальше контент канала будет наполняться авторскими статьями. В планах, как я понял, ещё и переводы — в общем, много интересного. Диалектика она такая.
edited
Метод и система.
Разделение их — уже симптом субъективистского (не)понимания Гегеля (что само есть рудимент, или рецидив левогегельянства у Маркса и Энгельса: левогегельянцы, как известно, субъективизировали Гегеля, читали его сквозь очки Фихте).
Мышление, разделяющее целое философии на «косную» систему и «революционный» метод, представляет себе дело так, как будто метод — это какой-то субъективный приём Гегеля. Этакий диалектический — даже революционный, поскольку диалектический! — кунштюк.
Но всё не так: именно метод есть «душа содержания». Попробуйте, разделите-ка у Гегеля метод от целого его системы! Нет, на бумаге, на словах отделить можно — но на деле получится убийство диалектики, мысли как таковой: как тело без души есть труп, а душа без тела невозможна, так и метод невозможен без своей системы, система не существует без метода.
(Ремарка в сторону: эта же проблема реализуется в другом, эстетическом преломлении — как возможно великое произведение у художника непрогрессивных взглядов? А меж тем оно не только возможно, но таковых среди произведений искусства большинство.)
Никакого объяснения у классиков марксизма не было: как же так — метод у Гегеля революционный, а система реакционная? Как это вообще возможно?
Конечно, можно попытаться вывернуться: дескать, система была субъективной выдумкой Гегеля, его искажением диалектики — но, во-первых, почему же такой выдумкой не является диалектика, «метод»? (Кстати, всякие позитивисты и прочие идеологи буржуазии именно так и третируют диалектику — как выдумку или даже бредовую галлюцинацию).
Во-вторых: как же в этом искажении системой вообще могла оставаться истинная душа, диалектика («метод»)?
На самом деле, у Гегеля «система» не только не чужда «методу», но и образует с ним тождественное целое. Разумеется, Гегель не демиург мироздания, он сам не раз заявлял, что «нельзя быть выше своего века, можно лишь быть на его высоте» — отсюда в абсолютном гегелевской диалектической системы вкрапления исторической относительности, оспины, отметины его эпохи. Но даже эти недиалектические, обусловленные эпохой, моменты — лишь симптомы исторической диалектики.
Именно поэтому нельзя отдельные, сделанные Гегелем уступки политической реакции после 1815 года (в первую очередь, в «Философии права» и в «Философии истории») выдавать за целое его мысли и системы, якобы, противоречащей «методу».
Ибо понять Гегеля — а значит: понять диалектику! — можно и необходимо именно как целостное учение.
#метод #система #Маркс #Гегель
Вообще, это ведущий мотив кинокартины — разочарование в человеческом разуме. Нолан постоянно акцентирует: люди глупы, жадны, жестоки. Одиссей лишь осознал это и раскаялся: отсюда его финальный монолог о нарушении человечеством «закона Зевса» и горькое неверие, что преподанный и рассказанный урок будет человечеством усвоен.
Это настроение мрачной резиньяции вообще свойственно большим художникам периода упадка капитализма (длящегося уж больше века — но упадок той же античности длился много дольше). В силу своего социального положения эти люди искусства, буржуазные интеллигенты не видят пути выхода из противоречий своего общества. Отсюда упадническое отчаяние, меланхолия и мизантропия современных «мастеров культуры» — и Кристофера Нолана в их числе.
Но дав волю своему пессимизму, Нолан тут же впадает в самопротиворечие: а для кого и для чего тогда всё это масштабное кинополотно, для кого это высказывание, если урок всё равно не впрок? Всё дело в том, что как большой художник, Нолан не верит в собственный меланхоличный нарратив и — несмотря на субъективный настрой самого режиссёра — его фильм всё же звучит предупреждением человечеству, а не панихидой по нему.
#Одиссея #Нолан
edited
Само его имя (по одной из версий) переводится как «ненавистный богам». Odi-theos. Отчего же ненавистный? — Оттого, что само существование Одиссея есть посягновение на тотальный авторитет олимпийских богов, слепой объективности сил природы. Одиссей есть символ человеческого ума, дерзновенного познания и пытливого освоения человеком мира. Он и учёный, и мастеровой, атлет — и блестящий ритор, отважный воин — и тонкий дипломат. Потому обычный эпитет Одиссея — многоумный, хитроумный.
Но рядом другой его эпитет — «в бедах постоянный». Именно там, где самомнение человеческого Я переходит границы разума (самый показательный эпизод — когда гордость, субъективное самолюбие заставило Одиссея открыть своё настоящее имя циклопу Полифему, с чего и начинаются многолетние мытарства), именно там, где связь ума с объективной действительностью эгоистично разрушается, где возникает безумие самомнения — там многоумного героя начинают преследовать беды. Собственно, это и есть основная мысль гомеровской поэмы.
Нолану эта мысль не только не близка, он о ней вообще не думает. Сложную коллизию человеческого Я и внешнего мира (социальных и природных — для эллинов в первую очередь природных — сил) он просто отбрасывает, не пытаясь понять, что античная мифология с её богами — это (пусть несовершенный, исторически ограниченный) способ постижения древними мироздания.
Нолан выступает как современный позитивист от идеологии: боги для него — лишь суеверия тёмных людей тёмных эпох. (Поэтому — спойлер! — даже Афина в фильме оказывается не Афиной, а галлюцинацией травмированного сознания.)
Но «разве не властвовал древний Молох? Разве Аполлон Дельфийский не был действительной силой в жизни греков?» (Маркс)
Нолан — как это типично для художника позднего буржуазного общества! — не видит этой объективности идеологических форм, он весь сконцентрирован на субъективном, на внутреннем мире героя, на душевных переживаниях Одиссея (Мэтта Дэймона). Эпично-всемирная драма «Одиссеи» рассматривается через эгоистично-субъективные очки.
Отсюда, из этого базисного, методологического субъективизма Нолана следует рецидив неокантианской этики: «закон Зевса», неоднократно упоминаемый в фильме как верховный принцип социального устройства на поверку оказывается банальным «категорическим императивом»: поступай с другими так же, как хотел бы, чтоб поступали с тобой. Надо ли говорить, что этот императив не имеет отношения к гомеровской «Одиссее»? В древней поэме «Зевесов закон» как таковой упоминается лишь 1 раз (песнь 21: 27-30). Но «угодный Зевсу» обычай гостеприимства — действительно, функционирует в «Одиссее» Гомера как социальная норма — однако это общий момент для обществ, ещё сохраняющих остатки первобытно-общинных порядков. Эта общинная традиция — прямая противоположность субъективной этике «категорического императива». У греков род — у Канта атомизированное Я.
И именно в силу своего методологического субъективизма Нолан максимально далёк от светлой веры во всемогущество человеческого разума, находящегося в гармонии с мирозданием — веры, присущей классической «Одиссее». В поэме сам Зевс капитулирует перед беспокойной энергией пытливого человеческого ума — пусть уже Одиссей возвращается на свою Итаку (если не разрешить, всё равно полмира перевернёт, но пробьётся):
…отчизну увидеть
Срок наступил Одиссею, в бедах постоянному; путь свой
Он совершит без участия свыше, без помощи смертных.
И если у греков перед Одиссеем капитулировал Зевс, то Нолан заставляет капитулировать перед богами своего Одиссея-Дэймона: на Итаку он попадает лишь ценой сознательного смирения, покорности богам, отказа от своей самости.
edited
Судьба эпоса в эпоху позднего капитализма.
Об «Одиссее» Нолана.
Скажу сразу: фильм весьма и весьма неплох. Посмотреть — тем более, в кинотеатре, с хорошим звуком — точно стоит. Но как рассказана эта древняя история? Как передана эпическая форма средствами кинематографа?
Начнём с апологии: все хейтеры, критикующие картину только за то, что «шлемы не те», «оружие не то» — идут к чёрту. Художественное произведение — а перед нами художественное произведение — это не пособие для кружка реконструкторов или моделистов, тут требования насчёт «достоверности костюмов» просто неприменимы. По логике таких хейтеров и шекспировского «Гамлета» надо осудить как глубоко антиисторическое произведение.
Но есть более хитрый подход. Дескать, Нолан переврал Гомера (и начинается длинный — размером с саму гомеровскую поэму — перечень её несоответствий с фильмом).
Безусловно: большую часть сведений о «тёмных веках», предшествующих классической античности, мы знаем именно через поэмы Гомера. (Кстати, это лучший довод против как-бы-позитивистского — а на самом деле просто глупого — подхода, отрицающего за художественными произведениями роль источника в историческом познании).
Но если мы такую роль за «Одиссей» признаём — то можно ли любые искажения её текста и сюжета трактовать как искажения истории? Вовсе нет. Нолан сразу говорит: «По мотивам поэмы Гомера» — давая понять, что перед нами не исторический фильм об эпохе архаики, и не буквальная экранизация классической «Одиссеи». (Собственно, такая экранизация и невозможна: разные виды искусств непереводимы с буквальной точностью. Например, как литература не может 100%-но адекватно выразить музыку или живопись, так и кино не может буквально экранизировать литературу).
Итак, такая «критика» тоже идёт мимо. Ибо мелочные придирки — это не критика, это буквоедство.
Если уж и предъявлять режиссёру «Одиссеи» — так за рассогласование формы и содержания. Всё дело в том, что Нолан влил новое вино в старые мехи. А надо бы — дать нам то старое вино, которое и сейчас как молодое.
Все эти современные темы — феминизм, пацифизм, ПТСР главного героя, антиимпериализм (устами Елены Прекрасной ясно проговаривается чуть ли не марксистский тезис о том, что Троянская война — это война за торговые пути и рынки) — все эти современные темы поданы в псевдо-античном антураже. Спрашивается: зачем? У самого Гомера этих тем нет (и не могло быть). Тогда причина эклектичного сочетания современной актуальности и древних декораций — просто в привлечении внимания. Это даже не «деконструкция», ставшая любимым жаргонным словом всех наших кухонных, бытовых постмодернистов. Нет, это не «деконструкция». Это просто элемент PR’а, рекламы. (И, судя по шумихе вокруг фильма, начавшейся задолго до его появления в кинотеатрах, эта реклама удалась вполне.)
Вот и весь смысл вливания Ноланом нового вина в старые мехи. Что же, кинохудожникам лучше вообще не браться за эпические формы прошлых времён? Напротив, можно. И даже нужно. У разных искусств и разных эпох всё же остаётся главное общее — это великая объективная действительность природы и общества, раскрывающаяся пытливому человеческому уму. Поэтому при обращении к такой древней громаде как «Одиссея», вся задача современного художника сводится к нахождению этого главного общего — общего у нас сегодняшних с древними эллинами, у всех людей друг с другом.
Не перечисляя всех актуальных связей мира «Одиссеи» с нашим миром — этих связей много, и именно поэтому «Одиссея» была, есть и останется шедевром мировой литературы — так вот, не перечисляя всех этих общих, сближающих нас мотивов, остановимся на главном: на фигуре Одиссея.