Сóрок сорóк

Один подписчик в личку забросил новость о том, что Фронт Полисарио из Западной Сахары вчера объявил всеобщую мобилизацию в ответ на некие военные маневры марокканских властей, которые издавна рассматривают Западную Сахару как часть своей территории. Как я понял, весь этот небольшой пока кипишь связан с провалом голосования в Совбезе ООН 30 октября насчет продления срока действия Миссии ООН по проведению референдума в Западной Сахаре (МИНУРСО - с 1991 наблюдают за прекращением огня между Марокко и Полисарио). США в своем проекте упирали на исключении слов о референдуме и сокращении численности миссии, Россия, настаивающая на самоопределении сахаравийского народа, назвала этот проект “неприемлемым”, наложив вето. Представитель РФ при поддержке Китая и Сомали выдвинул свою резолюцию о техническом продлении мандата МИНУРСО, но теперь вето наложили США. Марокко приветствует приближающееся крушение проекта МИНУРСО как “не справившегося со своей задачей”, что действительно может развязать Рабату руки для силового решения вопроса с сепаратистами Фронта Полисарио, который официально рассматривается как прокси Алжира для борьбы со своим марокканским геополитическим соперником. Марокко отрицает возможность независимости Западной Сахары, предлагая вместо этого для сахаравийского народа автономию. Таковы геополитические расклады многополярного мира. Меж тем, РФ в данном случае продолжает заложенную еще в советское время традицию поддержки Фронта Полисарио, который сначала боролся с испанским колониализмом, а после ухода испанцев в 1975 году - и против марокканского и мавританского экспансионизма ради создания Сахарской Арабской Демократической Республики. Здесь пересекались сразу два трека: во-первых, геополитический, т.к. за спиной Полисарио стоял дружественный Союзу Алжир, противоборствующий с султанатом Марокко за региональную гегемонию в Магрибе, а во-вторых, чисто политический, ибо до 1991 Полисарио провозглашал в качестве своей идеологии марксизм-ленинизм. Сейчас, вероятно, в позиции РФ играет роль лишь первый фактор, т.к. Алжир по-прежнему дружественен России. Что до политики, то, Россия еще в 1991 ушла от задач построения мирового коммунизма, а параллельно с этим сам Фронт Полисарио на VIII конгрессе в том же году проголосовал за движение к модели свободной рыночной экономики и стандартную многопартийность. Тем не менее, всевозможные левые движения и по сей день поддерживают сахаравийское движение за независимость. Можно сказать, что Фронт Полисарио давным-давно входит в обязательный культ почитания левых, уступая конечно куда более раскрученным палестинцам. И в этой связи, разумеется, я не могу пройти мимо того факта, что единственной левой силой, которая напрочь отрицала и прогрессивный характер Фронта Полисарио, и саму идею независимости Западной Сахары, являлись…марокканские же коммунисты из Партии Прогресса и Социализма. Партии, которая, в свою очередь, являлась наследницей запрещенной в 1960 году Марокканской Компартии, а так же её запрещенной в 1974 реинкарнации (Партии освобождения и социализма). Во главе всех трех воплощений “коммунистического призрака” стоял бессменный товарищ Али Ята, грамотно работавший над адаптацией марксизма-ленинизма к весьма специфическим марокканским условиям. Естественно, марокканский национал-коммунизм ППС был открыто антиалжирским. Ибо, как я уже отметил выше, Алжир и Марокко с 1963 года (когда произошла пограничная Песчанная война) находятся в состоянии затяжного геополитического конфликта, что порождает довольно стойкую и уже практически традиционную взаимную ксенофобию. Игнорировать столь широко распространяющиеся в обществе антиалжирские настроения национал-коммунисты из ППС конечно же не могли, поэтому сделали из марокканского патриотизма (справедливости ради, поворот к национализму начался еще в 40-е, задолго до конфликта с Алжиром) один из столпов своей политической идентичности. Ничего нового, о склонности коммунистов к национализму я уже писал неоднократно. Через призму этого патриотизма ППС и смотрела на возникший в 1975 году вопрос о Западной Сахаре, полностью поддержав правительство султана в вопросе о возвращении в родную гавань отторгнутой испанским колониализмом территории. И в ноябре 1975 года колонны национал-коммунистов с энтузиазмом присоединились к организованному спецслужбами “Зеленому маршу”, о котором я упоминал в связи с недавним массовым прорывом в испанскую Сеуту тысяч марроканцев. Что же касается Фронта Полисарио, который внезапно встал на пути “восстановления территориальной целостности” Марокко, то позиция ПСП была непреклонна: Полисарио - это никакое не национал-освободительное движение, а банда марокканских и мавританских авантюристов, стоящих на довольствии алжирских спецслужб. Якобы, несмотря на антиимпериалистическую трескотню, Полисарио реально не боролся с франкистским колониализмом, но использовался Алжиром в качестве противовеса “законным притязанием марокканского народа”. И когда, значит, испанцы решили уйти из Западной Сахары, именно Алжир организовал тайные встречи между испанцами и сахаравийцами, продвигая соглашение между Эль-Уали (генсеком Полисарио) и Кортина-и-Маури (главы МИД Испании) о передаче части покинутых территорий в руки сепаратистов. Здесь же, в Алжире, - в лагере беженцев Тиндуф, - располагался и политический центр провозглашенной Сахарской Арабской Демократической Республики, откуда осуществлялись рейды против марокканских и мавританских сил, занявших в итоге спорную Западную Сахару. Опять же, национал-коммунисты категорически отрицали обвинения в том, что Запад оказывает поддержку Марокко в её борьбе с Алжиром на сахарском треке, указывая, что, во-первых, каким бы ни был марокканский режим, в сахаравийском вопросе он реализует “волю всего народа” (интересы султана и феллахов временно совпали), а во-вторых, сам Алжир наращивает свою военную и экономическую мощь, опираясь не только на коммунистический Восток, но и на капиталистический Запад, в частности - на США, ФРГ, Японию, с которыми у “революционного Алжира” хорошие отношения. Марокканские национал-коммунисты отрицая сахаравийский сепаратизм даже подчеркивали свою верность интернационализму, указывая на примеры социалистических Вьетнама (Парасельские острова), Китая (Тайвань, Аксайчин) и Эфиопии (Эритрея, Огаден), которые не позволяют с помощью беспредметной демагогии об абстрактном интернационализме подорвать принципиальный курс на защиту суверенитета и территориальной целостности. А те компартии, которые внезапно встали на сторону Полисарио, марокканские национал-коммунисты обвиняли в отсутствии диалектического подхода (о, эта резиновая диалектика! как она помогала марксистам в понимании мира!) и верности упрощенным схемам, гласящим что Алжир это “прогрессивное государство”, а Марокко - “реакционное государство и оплот империализма”. Вооружившись такими аргументами марокканские национал-коммунисты и разъезжали по всевозможным конференциям, пытаясь донести до зарубежных левых свои позиции, неизменно натыкаясь на стойкое непонимание. Никто им не верил, а обвинения в национал-шовинизме для "коммунистов султана" (так их тоже называли) стали обыденностью. Но самое смешное началось в 80-е, когда на фоне подавленной в Алжире “берберской весны” в 1980, национал-коммунисты не только обвинили Алжир в национальном угнетении и принудительной ассимиляции берберского народа, - т.е. использовали те же аргументы, которые Алжир бросал в сторону Марокко и её политики в Западной Сахаре, - но и инициировали широкие дискуссии в левой среде по поводу защиты амазигского наследия в самом Марокко, где ранее, - наряду с тем же Алжиром и Ливией, - берберский вопрос считался “колониальным изобретением” европейцев, направленным на раскол нации. В общем и целом, благодаря в том числе и вкладу национал-коммунистов из ППС, уже в 90-е годы марокканская левая пришла к общему консенсусу о необходимости противодействия панарабской ассимиляции, поддерживая как “своих”, так и алжирских берберов в борьбе за признание их культуры и языка.

Поэтому циркуляр 1932 года строжайше запретил выдачу добровольцам оружия в постоянное пользование, повелев выдавать его лишь в особых случаях, и только на время работы под надзором кадрового милиционера. Короче говоря, Бригадмил превратился в еще один жестко подчиненный и зарегулированный инструмент тотального контроля пролетарского государства над обществом, сыграв, надо сказать, определенную роль в смягчении криминального и социального хаоса, которое само же государство правда и породило, осуществив сплошную коллективизацию, форсированную индустриализацию, а затем и приняв новую конституцию, взбудоражившую массы всевозможных “лишенцев”. В таком собственно виде Бригадмил и просуществовал вплоть до 1958 года, когда эту систему сменила еще более формальная система добровольных народных дружин.

Сегодня день милиции, ура. Поздравляем милиционеров, защищающих нас от жулья и мазуриков. По этому поводу небольшой исторический экскурс. Об облике Рабоче-крестьянской Милиции 20-х годов я как-то уже упоминал, но можно и повторить для той части публики, которая весьма идиллически воспринимает Советский Союз. РКМ 20-х это прежде всего рассадник коррупции и неэффективности, ибо более 50% кадрового состава формировалось из малограмотных крестьян, которые часто воспринимали свою службу лишь как метод закрепления в городе или способ увеличения личного благосостояния. Так же милиция пополнялась безработными с бирж труда, инвалидами войны и асоциальными элементами, которых уже просто никуда не брали. РКМ была последним пристанищем для таких людей, поскольку популярностью эта служба не пользовалась вообще. Связано это было с крайне низким финансированием из бюджета местных советов и плохим материальным обеспечением. Что, естественно, в условиях НЭПа закономерно подстегивало коррупцию и смычку милиции с криминалом. Влияние которого возрастало на всем протяжении 20-х (немалую роль в этом сыграл и ультра-гипер-либеральный уголовный кодекс 1924), а в 1927 году партийное руководство еще и подкинуло в топку всеобщего бардака дровишек, проведя широкую амнистию в честь 10-летия революции для лиц, осужденных за мелкие преступления (воровство, мошенничество, спекуляция, коррупция и т.д.). Между тем, неэффективность РКМ, а так же вал хищений со стороны рабочих и служащих, привел в 1924 году к учреждению т.н. “ведомственной милиции” - отдельных отрядов для охраны фабрик, заводов и прочих учреждений, финансируемых из фондов самих же этих предприятий. К этой “ведомственной милиции” примыкали и кадровые милиционеры, заключавшие договора на охрану. Таким образом, военизированная стража появилась не только у государственных субъектов экономики, но и у частных магазинов, ресторанов, складов, базаров, трактиров, садов и даже танцевальных классов. Ибо нэпманы, в отличие от местных советов и государственных заводов, не скупились на защиту своего бизнеса от натиска люмпенов, жуликов и дичающего городского плебса. Хотя “обслуживание личных имущественных интересов отдельных граждан” было прямо запрещено постановлением о “ведомственной милиции”, не было такой крепости в молодом СССР, которую бы не взял осел, груженый телегой с золотом. Само собой, лишь после сворачивания НЭПа в 1928-29 гг. по этой “либертарианской” системе был нанесен смертельный удар, и “ведомственная милиция” наконец потеряла живой источник дохода в виде охраны частного бизнеса, потому что ранее никакие запреты, никакие разъяснения и никакие дисциплинарные меры не могли оградить нищих милиционеров от ласковых объятий предпринимателей, готовых платить им за охрану несколько больше, чем государство (что так же являлось нарушением постановлений о “ведомственной милиции”, устанавливавших единую сетку оплату труда). Все это вкупе разумеется не вызывало никакого восторга ни у измученных хулиганством и воровством советских граждан, ни у политического руководства страны, заваленного сигналами с мест о плохой работе милиции. Нужно было что-то делать и, очевидно, единственным способом наведения порядка в рядах РКМ рассматривалась централизация и жесткий бюрократический контроль, увеличение финансирования и укрепление профессионализма милиционеров. Т.е. перевод РКМ в формат стандартной для всех современных государств полицейской службы. Нечто подобное случилось еще в 1921 с Красной Армией, откуда большевики вышибли демократический дух в пользу профессионализации, а теперь наступила очередь милиции. Процесс реорганизации РКМ впоследствии и был осуществлен через ликвидацию НКВД РСФСР в 1930 и подчинение милиции спецслужбе ОГПУ в 1932 году, но прежде фракции “государственных строителей” во главе со Сталиным нужно было одолеть тех, у кого еще оставались пережитки раннебольшевистских фантазий о “всеобщем вооружении народа”. А к таковым как раз относился назначенный в январе 1928 года наркомом внутренних дел по протекции Микояна старый большевик Владимир Толмачёв, предпринявший последнюю попытку сохранить РКМ как “демократическую народную милицию”. В рамках реформы РКМ им было предложено не только организовать низовую милицейскую службу на выборных началах с вовлечением рабочих, крестьян и служащих, но интегрировать в штатный аппарат милиции представителей сознательного “гражданского общества”, т.е. в данном случае, представителей профсоюзов. Все это должно было создавать “милицейский переменный состав”, когда профсоюзные активисты и наиболее сознательные представители рабочего класса могли бы на 1-2 недели в месяц отправляться с заводов и фабрик на милицейскую службу. Одновременно должен был быть сокращен штатный состав РКМ, что могло снизить бюджетные расходы на его содержание. Фактическое воссоздание выборной рабочей милиции образца 1917-19 гг. началось в ноябре 1928 года, когда рабочие Нижнего Тагила по собственному почину создали ячейку Общества Содействия Милиции (Осодмил). Вскоре такие же ячейки были созданы в других промышленных центрах Урала, а затем распространились по всей стране, достигнув к 1930 году численности в 4 тысячи штук, объединив более 45 тысяч человек. Осодмиловцы, получая на руки табельное оружие, в свободное от работы время патрулировали улицы, дежурили в отделениях, участвовали в профилактических мероприятиях, и даже занимались предварительным дознанием и допросом пойманных жуликов, составляя протокола и описи. Большой слабостью Осодмила было формальное нарушение добровольцами закона в ходе оперативных мероприятий (вроде избиений задержанных или несанкционированных судами обысков), а вот такого масштаба злоупотреблений своим служебным положением в личных целях, которым отличались кадровые работники РКМ, надзорные спецслужбы не фиксировали. Поэтому, в отличие от РКМ, общественный авторитет Осодмила был достаточно высок. Впрочем, несмотря на положительные результаты вовлечения пролетариата в охрану порядка, судьба реформы по реорганизации РКМ была решена-таки не в пользу восстановления системы “рабочей милиции”. Страна переживала решительный социально-экономический перелом и в условиях провозглашенного Сталиным “обострения классовой борьбы”, партия и спецслужбы не могли допускать никакой общественной самодеятельности и тем более - практики, направленной на “усыпление” и децентрализацию репрессивной системы. В 1930 году Толмачев, неустанно боровшийся с вмешательством ОГПУ в дела собственного наркомата, а так же проявивший непозволительный либерализм в отношении высланных в Северный край проклятых семей кулаков (послал Сталину 2 письма с рассказами об ужасающих условиях спецпоселений), был смещен с поста наркома внутренних дел, а сам наркомат был вообще ликвидирован. Дальнейшая участь “насквозь прогнившего” (по мнению Сталина) Толмачева предсказуема - в октябре 1932 он был арестован как “правый уклонист”, а в 1937 расстрелян. Что касается реформы РКМ, то она-таки состоялась, но совершенно не той форме, какую проповедовал опальный нарком. Хотя привлечение граждан к охране правопорядка было оценено положительно и Осодмил после основательной чистки от “левых” и “правых” негодяев в 1932 году трансформировался в Бригадмил (Бригады содействия милиции), смысл его существования был уже совершенно иной. Если система Осодмила, функционировавшая на основе производственного принципа (т.е. ячеек внутри предприятия) предполагалась как инструмент постепенного сокращения профессиональной милиции через вовлечение в охрану порядка пролетарских масс, то Бригадмил, действующий при отделах милиции и только под надзором милиционеров (которые, в свою очередь, встали под надзор ОГПУ), должен был стать бюрократически-управляемым придатком разрастающейся репрессивной системы, лишенным всякой низовой инициативы. Особые переживания у ОГПУ вызывало стихийное вооружение Осодмилов (добровольцы часто просто не сдавали выданные им стволы); как раз в момент “великого перелома” пролетарское государство наряду с навязыванием паспортной системы приступило к форсированному изъятию находившегося у населения оружия.

Добавлю, если кому интересно, что вопроса денюжек я еще касался в посте про советский финансовый капитал, особо широко развернувшийся в тоталитарном антикоммунистическом Сингапуре, и про советско-пакистанский бизнес во время Афганской войны, когда Пакистан фактически открыто выступал надежным тылом для антикоммунистических моджахедов. Nothing ideological. It’s just business

Наконец, - и это самое интересное, - под крылом КПВБ работало созданное в 1948 туристическое агентство “Progressive Tours”, занимавшееся организацией поездок трудящихся как в страны Восточного блока, так и на морские курорты Средиземноморья. На этом явлении остановлюсь чуть поподробнее. Потому что, - к удивлению современных левых, - коммерческие турагентства имели почти все коммунистические партии Западной Европы - начиная со скандинавских стран, заканчивая Италией и Францией. Дело в том, что благодаря Плану Маршалла и послевоенному кейнсианству покупательная способность европейских рабочих росла, росло и число дней отпуска, развивались пассажирские авиаперевозки, потеснив утомительные автобусные переезды. И уже к концу 40-х годов все это дало старт развитию более-менее массового рекреационного туризма, который еще более усилился после 1955 года, когда были предприняты меры либерализации внутриевропейского пограничного контроля. Таким образом, открылась новая доходная ниша и коммунисты попытались в эту нишу влезть, рассчитывая использовать растущий туристический поток как в коммерческих, так и в политических целях. Нетрудно догадаться, что политические цели заключались в открытии для западного отдыхающего стран Восточного Блока - прежде всего, черноморских курортов Болгарии и Румынии, а так же югославского побережья, куда, - при сотрудничестве с местными туроператорами, - продавались пакетные туры по системе “все включено”. Чуть менее популярными были восточно-германское, чехословацкое и советское направления. Хотя это может показаться удивительным, но уже в 60-70-е такие страны как Болгария и Югославия чуть ли не четверть валютных доходов получали за счет западных отдыхающих, а массовый туризм уже тогда создавал в таких популярных курортных городах как Дубровник или Варна немало проблем в виде сезонной занятости, перенапряжения инфраструктуры, спекуляций, роста криминала, недовольства местного населения и т.д. Естественно, этот поток не был одной лишь заслугой коммунистических турагентств и даже напротив - туроператоры Восточного Блока в силу коммерческого интереса предпочитали сотрудничать с более солидными капиталистическими игроками, но какая-то доля дохода от туризма перепадала и бизнесменам из братских компартий Запада. Помимо осуществления “политизированных” поездок за “железный занавес” коммунистические турагентства занимались и более приземленной деятельностью - например, то же британское “Progressive Tours” вывозило трудящихся в Европу на регбийные матчи, а так же организовывало вполне обыденные коммерческие туры в солнечную Италию и Францию. Это тоже не особо удивительно, т.к. основой функционирования этих контор все-таки была коммерческая выгода, поэтому, например, скандинавские коммунистические турагентства или знаменитая итальянская “Italturist” совершенно не брезговали организацией туров на франкистскую Мальорку или в Грецию “чёрных полковников”. Ну и помимо всех этих бизнес-предприятий и сбора пожертвований британские коммунисты, вероятно, не чурались инвестировать часть своих средств под высокие проценты в обычные коммерческие предприятия, типа строительных холдингов или кредитно-финансовых организаций; согласно диссертации, верхушка КПВБ как минимум активно обсуждала эти варианты спекулятивного накопления, типичные для проклятых капиталистов. Из интересного еще можно добавить то, что самыми сильными ударами по бизнесу КПВБ, - как и по влиянию коммунистов в западном обществе вообще, - наносили отнюдь не спецслужбы и не буржуазия, а сам Советский Союз. Если победа над нацизмом чрезвычайно повысила авторитет коммунистов, то, например, подавление выступлений в Венгрии в 1956 столь же мощно его и обрушило, вызвав массовое бегство из рядов компартий людей, которые вдруг обнаружили, что тезисы внешнеполитической советской пропаганды о “пролетарской демократии” и “свободе народов” не совсем соответствуют истине. А ввод войск в Чехословакию в 1968 и ввод войск в Афганистан в 1979 существенно подорвали поток западных туристов в страны Восточного Блока, нанеся огромный ущерб (в некоторых случаях - даже фатальный) туристическим агентствам западных компартий.

Продолжим разговор о денюжках, начатый постами про коммунистического техно-миллиардера и про вклад богачей в развитие русского революционного движения. Современные левые часто подвергаются осмеянию за свое безостановочное попрошайничество (ака сбор донатов). Меж тем, на мой взгляд, ничего особенно плохого в самом христорадничании нет (плохо когда собранные деньги уходят неизвестно на что) и даже более того - попрошайничество (оно же - “экономика участия”) в разных видах является глубинной традицией коммунистического движения, т.к. коммунисты всегда были нищими. Ибо членские взносы и продажа прессы (стандартный метод пополнения партийных касс) не всегда покрывали расходную часть политической работы, а приятные транши из Москвы (которые в эпоху отсутствия онлайн-переводов еще нужно было как-то доставить в конвертируемом виде), вопреки представлениям нынешних консерваторов, никогда не составляли основы финансового благополучия зарубежных компартий. По этому поводу время от времени в сети выкладывают какие-то сметы Коминтерна 20-х с намеком на огромную помощь со стороны Москвы зарубежным товарищам, но все это выглядит не очень убедительно. Почему? Потому что, если взять Компартию Финляндии 1950-60-х, - одну из наиболее “привязанных” к советской поддержке партий капиталистического запада, - которой СССР в то время давал различными путями более чем щедрые гранты (от 500 до 900 тысяч долларов ежегодно), то даже тогда все эти московские деньги покрывали не более 10% партийного бюджета. С учетом того, что нищий и изолированный Советский Союз 20-30-х физически не мог оказывать столь же масштабную поддержку западным коммунистам, вопрос о влиянии “московских денег” на судьбы мира мне кажется слегка раздутым. Это в общем подтверждает и книжечка о финансовых делах скандинавских компартий, которые иногда просто вынуждены были слезно молить Москву о поддержке, натыкаясь на скепсис советских коммунистических бухгалтеров, которые тщательнейшим образом изучали доходно-расходные сметы, прикидывая в уме эффективность тех или иных вложений. Конечно, существовали еще и незаконные методы самообеспечения, но к ним партийные товарищи не прибегали из политических соображений. Лишь во второй половине XX века всякие грабежи, похищения да экспроприации приобрели популярность у “ультралевых экстремистов”, но в 20-60-е годы строить финансовую состоятельность партий на подобного рода ненадежной деятельности могли лишь очень большие оригиналы. К таковым единичным экземплярам относились например японские коммунисты, чьи революционные авантюры очень поучительны. В 1931 году под эгидой провокатора Мицунобу Иидзука внутри нелегальной японской Компартии было образовано “Бюро жилищного финансирования”: скромная команда аппаратных менеджеров, изыскивавшая средства для пополнения партийной кассы. Партийные товарищи придумали для этого много разных способов: продажа порнографических фотографий, организация с помощью партийных красавиц “медовых ловушек” с последующим шантажом попавшихся на удочку ловеласов, банальное вымогательство. Но прославилось это бюро первым в истории Японии ограблением банка в Токио 6 октября 1932 года, после чего полиция в течение 72 часов легко (ибо всей этой компанией руководил провокатор) сцапала всю тогдашнюю верхушку КПЯ, а газеты в течение следующих нескольких месяцев “прославляли” подвиги коммунистов на ниве борьбы за хлеб насущный, снизив политическое влияние партии до минимальных значений. Короче, финансовые дела у коммунистов были довольно плохими всегда. Но каково же будет наше удивление, когда мы узнаем, что даже сегодня микроскопическая Компартия Израиля (Маки) по объему собственных фондов является второй по богатству партией Кнессета после колоссального Ликуда. Как же это так получилось? А получилось это благодаря мудрой финансовой политике прошлых лет, когда израильские красные, собирая по крупицам отовсюду достаточно небольшие деньги, грамотно инвестировали их в недвижимость, за счет чего и была обеспечена “финансовая подушка”, спасающая Маки и по сей день. Израильские коммунисты таки израильские, да-с. Но это совсем не исключение из правил. Современные левые обычно этим не интересуются, - полагая, видать, что коммунисты прошлого питались одним лишь святым духом, - а в советское время это и вовсе скрывалось, но многие компартии западного мира в общем владели небольшими такими бизнес-империями, благодаря которым аппарат стабильно получал денюжки на ведение агитационно-пропагандистской работы. Одной из самых “богатых” компартий безусловно являлась Компартия Финляндии, под эгидой которой функционировали десятки успешных коммерческих фирм, - начиная с рекламных агентств и сети магазинов хозтоваров, заканчивая инвестиционными фондами и легендарной “Фексимой”, через которую проходила часть советско-финской торговли, - а так же целый строительный холдинг, владевший множеством объектов недвижимости. Не уступали финнам по размеру активов и громадные компартии Италии и Франции; отчасти благодаря финансовой независимости от советской поддержки в середине 70-х эти партии безбоязненно выдвинули вперед в качестве нового политического курса т.н. “еврокоммунизм”, приводивший в исступление московских товарищей, которые уже никак не могли повлиять на эту итало-французскую фронду. А недавно вот удалось ознакомиться с докторской диссертацией, посвященной финансовым делам довольно нищей Коммунистической Партии Великобритании в 40-60-е годы. “Революционный бизнес” называется, ага. Что в этой диссертации интересного? Во-первых, постулируется эффективность Коминтерна (после его роспуска - Международного отдела при ЦК ВКПб), который таки перебрасывал британцам через своих агентов кое-какие деньги. Британские спецслужбы понимали это, рыли носом землю чтобы получить конкретные доказательства “иностранного финансирования” (дабы запретить КПВБ), вскрывали письма, устанавливали слежку, слушали телефоны, но так и не сумели поймать за руку никого. Английские коммунисты с виртуозной ловкостью годами запутывали свои следы, оставляя местным чекистам лишь косвенные доказательства наличия финансовой поддержки из Москвы. Во-вторых, автор тоже намекает, что московские деньги не играли существенной роли в бюджете КПВБ. В 20-30-е годы, вероятно, они позволяли довольно маргинальным британским коммунистам держаться на плаву, но главным источником построенной в 40-е годы бизнес-империи были все-таки донаты. Ибо после победы СССР над Германией популярность коммунистов на Западе временно достигла невиданных прежде высот и коммунисты (не только британские) не преминули этим воспользоваться. Существенное расширение членского состава (а значит - и рост членских взносов) дополнялось ростом сочувствия среди некоммунистических слоёв - интеллигенции, предпринимателей и, что характерно, евреев (которые были благодарны Красной Армии за спасение своего народа). Соответственно, коммунисты ринулись окучивать эту публику, проводя бесконечные сборы, подписные кампании, благотворительные вечера и ярмарки и даже организовали “Форум прогрессивных бизнесменов” с регулярными взносами на дело борьбы за “справедливую и свободную Британию”. Все это вкупе позволило КПВБ сколотить первоначальный капиталец (“Фонд борьбы”), который был довольно грамотно инвестирован. В первую очередь, из финансовой пропасти была вытянута газета “Daily Worker”, которая не имела ни собственной типографии, ни собственного оборудования. Благодаря “Фонду борьбы” было не только куплено и перестроено здание склада на Фаррингтон-роуд, но и приобретены активы издательских компаний “Caledonian Press” и “Dorchester and District Newspapers Limited”: вся эта коммерческая машина была передана под контроль кооперативу “People’s Press Printing Society Limited”. Еще одним средством пополнения бюджета стала покупка партией кое-какой недвижимости, управление которой взяла на себя компания “Rodell”, существующая и по сей день (правда уже не в собственности КПВБ). Следующим успешным коммерческим предприятием было издательство и книготорговая компания “Central Books”, которая, как ни покажется странным, так же функционирует поныне.

Подозреваю, что апочисты не могут не видеть подобную опасность, поэтому новейшая теория Оджалана подчеркивает, что речь идет не об ассимиляции или растворении в государстве, а именно что об интеграции с сохранением и расширением общинно-комунальных институтов, которые, в свою очередь, должны преобразовывать общество и государство на принципах децентрализации, демократического самоуправления, коллективной самоорганизации и создания альтернативного гражданского пространства, взаимодействующего с уже существующими госорганами. Касаясь Турции хитроумный Оджалан даже выводит свой проект из первой турецкой Конституции 1921 года, в которой отсутствовал появившийся позднее этноцентризм, но зато имелись положения о децентрализации и широких правах местного самоуправления. Короче говоря, речь идет о масштабном расширении легальной практики, которую уже довольно давно, несмотря на противодействие государства, проводит транснациональная апочистская “Ассоциация Общин Курдистана”. Основная слабость нового курса это зависимость от позиции самих государственных бюрократов и silovikov, которые продолжают мыслить категориями “государственной безопасности” и необходимости политической централизации, поэтому чрезвычайно подозрительно относятся к интеграционным инициативам, предпринимая пока лишь незначительные формальные шаги навстречу апочистам. С чем это может быть связано? Аналитический ресурс The National Context, специализирующийся на проблеме курдов, информирует, что, несмотря на скепсис многих курдских националистов, реальная интеграция структур РПК может еще больше усилить транснациональную региональную сеть апочистов. Ибо, включаясь в официальные структуры и при этом сохраняя верность единому политическому центру (т.е. Оджалану), апочисты могут приобрести куда бóльшее влияние, переместившись с “периферии” в самый “центр” региональных государств, воздействуя на общественную и политическую структуру не извне (как раньше), а прямо изнутри. Потенциально подобная гибкая адаптация способна, по мнению авторов TNC, в разы расширить “подрывную” сеть апочистов, чьим главным оружием в борьбе против старых “национальных государств” становятся не винтовки и дроны, а медиаресурсы для изменения общественного мнения (куда теперь апочисты активно вкладываются) и легальная низовая организация. Соответственно, госбюрократия и siloviki так же осознают эту опасность, не имеют сил для эффективного противостояния этой новой стратегии “ползучей” трансформации, поэтому всячески тормозят и саботируют процесс “демократической интеграции”, потенциально способной нарушить привычное (подконтрольное центру) функционирование институтов. Как это, например, случилось в Косово, где местные албанцы сумели выстроить в 90-е годы собственное подпольное “контр-государство”, с которым Югославия уже ничего не могла сделать.

О демократической интеграции Духовного лидера Рабочей Партии Курдистана Абдуллу Оджалана многие курды искренне уважают и любят. Теперь как-то в тренде ругать вождизм и авторитаризм, а Оджалан безусловно является для многих курдов почти что живым богом, вокруг которого построен всамделишный культ личности и чьи путанные “анализы” (“вождь Апо” никогда не отличался красноречием ни на публике, ни на письме) являются своего рода “святым писанием” для последователей. Замечу, что Оджалан сам заложил основы этого культа; возможно потому, что в эпоху своего политического становления он чрезвычайно почитал товарища Сталина и четко следовал его указаниям насчет борьбы с бесконечными оппортунистами и ревизионистами. Поэтому в начале своего пути РПК (тогда еще “Революционеры Курдистана”) прославилась даже не противостоянием с племенными феодалами и турецкими военными, а беспощадным уничтожением конкурирующих левых курдских групп (об одном таком эпизоде я как-то писал). Ибо вождь у курдского освободительного движения должен был быть только один и этим вождем должен был быть только Абдулла Оджалан. Плохо это? Нехорошо, конечно. Но одним только насилием такой культ личности не мог быть выстроен. Ибо, как оправдывался после XX съезда КПСС Шолохов, “был культ, но была и личность”. Никакими угрозами и расстрелами (а в РПК тоже были чистки, хотя и не очень масштабные) Оджалан не заставил бы тысячи (а то и десятки тысяч) людей воспринимать себя как “вождя Апо”, ради которого не жалко, например, и сжечь себя (как это делали десятки апочистов в знак протеста после его ареста в 1999 году). И тут вот такой интересный получается парадокс. Несмотря на отсутствие большого политического опыта, несмотря на низкое происхождение (Оджалан выходец из очень бедной и неуважаемой семьи, что в патриархальном курдском обществе имеет значение), несмотря на косноязычие, Оджалан с самого начала истории РПК проявлял какую-то мистическую прозорливость и гибкость, указывая своим последователям единственно правильный, - пусть и очень трудный, - путь из всех возможных. За счет чего РПК, собственно, и превратилась из небольшой группы личных последователей Апо в крупнейшую революционную организацию турецкого Курдистана. Впервые это ярко проявилось в 1979 году, когда Оджалан, предчувствуя беду, просто уехал из Турции в Сирию, а оттуда в Ливан. Не имея вообще никаких связей, не имея денег, он с помощью бейрутских курдов договорился с представителями Демократического Фронта Освобождения Палестины о размещении и обучении за их счет своих бойцов, после чего отдал приказ о выводе из Турции наиболее ценных кадров. Как на это все отреагировала курдская и турецкая левая? Откровенно говоря, с иронией. Оджалана и его группу начали обвинять в трусости: в тот момент Турция (как казалось) стояла на пороге революции, управление страной разваливалось, политическое насилие приобрело самый широкий размах (статистически, каждый день в схватках между правыми, левыми и полицией гибло по 20 человек), городские кварталы и целые города переходили под контроль левых или неофашистов, а когда надо было бы еще поднажать, Оджалан со своими бравыми ребятами просто бежит из страны в далекий Ливан учиться партизанской борьбе. Смешно. Но последним посмеялся все-таки сам Оджалан, так как 12 сентября 1980 года в разваливающейся Турции происходит военный переворот, устанавливается тяжелый режим железного порядка и в течение года турецко-курдская левая просто прекращает своё существование под ударами репрессивной машины. Те турецкие и курдские левые, кто не был убит или брошен в тюрьмы, потеряв буквально все, панически разбегаются через границы для того, чтобы продолжить своё жалкое и бессильное существование в эмиграции. А из палестинских лагерей Ливана на весь этот погром глубокомысленно взирали сотни бойцов РПК во главе с Оджаланом, который с помощью своевременного “трусливого бегства” сумел сберечь “твердое ядро” организации, ставшей буквально единственной выжившей группой некогда громадной турецко-курдской левой. В дальнейшем Оджалан еще неоднократно проявлял свою гибкость, прозорливость и умение рвать шаблоны, публично признавая прошлые ошибки (что не характерно для авторитарных вождей, тем более для левых вождей с их единственно-верным учением). Идет ли речь о создании совместного турецко-курдского фронта борьбы с фашизмом (тогда Оджалан по требованию турок открыто признал ошибочность практики уничтожения РПК своих левых конкурентов), или о договоренностях с консервативным и в общем враждебным кланом Барзани о создании баз на территории иракского Курдистана, или о повороте к мобилизации женщин, или же об отказе от марксизма-ленинизма в середине 90-х, или о решении прекратить вооруженную борьбу в 2000, или о новом курсе на борьбу за “демократический конфедерализм” в 2005: везде и всегда решения Оджалана вызывали оторопь в среде руководства РПК. Которое, дисциплинированно подчиняясь новым, казалось бы, сумасбродным, непонятным и “пораженческим” директивам великого вождя, таки действительно раз за разом выводило РПК из очередного кризиса. Другими словами, статус Оджалана как вождя и теоретика, который создал и провел партию сквозь сплошную череду бедствий (навроде гибели соцлагеря, ставшей смертельным ударом для многих левых движений), укрепив и расширив её влияние даже сидя в тюрьме, - при этом не отказываясь от цели национального и социального освобождения курдов, - вполне заслуженный. В последние пару лет апочистское движение вновь оказалось в кризисе: проект Автономной Администрации Севера и Запада Сирии ослаб, а затем и рухнул, вооруженная борьба в Турции потеряла перспективы (что вообще случилось давно, поэтому с 93 года Оджалан регулярно предлагал Анкаре пойти на умиротворение), базы РПК в северном Ираке подвергались все бóльшему давлению, а тут еще технологический переворот в военном деле, связанный со все более масштабным применением дронов… И Оджалан опять нашел выход, который многим не понравился и был воспринят как “капитуляция”. Вождь Апо в 2025 заговорил о своей новейшей “теории демократической интеграции”, которую в общих чертах изложил в одноимённом манифесте 2026 года. Особых отличий от прошлых теорий “демократического конфедерализма” или “демократической нации” вроде бы и нет: все та же неприязнь к государству как таковому, все те же предупреждения против воспроизводства “государственной логики” через принципы насильственного захвата власти или насаждения партийного правления, все та же ставка на самоорганизацию всевозможных сообществ, демократически регулирующих отношения между собой. Принципиальным моментом этой новой теории стало то, что Оджалан теперь отказывается от противостояния государству извне, указывая на необходимость постепенной трансформации уже существующих государств изнутри. Чем-то это все напоминает проект децентрализованного венесуэльского “коммунального государства” Уго Чавеса. В этом плане разоружение РПК в Турции, Отрядов Народной Самообороны в Сирии (YPG) или езидских Отрядов Сопротивления Синджара (YBŞ) в Ираке выступает не как результат урегулирования отношений с государством, а как отправная точка перехода к новой демократической политике, односторонняя инициатива, направленная на создание условий для нового политического процесса. Новейшая смелая теория Оджалана формально продолжает линию на создание альтернативного политического порядка; в этом смысле РПК отличается от других “вооруженных реформистов”, пытавшихся интегрироваться в уже существующие госпроекты на приемлемых для себя условиях, после чего они быстро растворялись. Последний подобный пример мы могли бы видеть в Колумбии, где разоружившиеся в 2017 году легендарные Революционные Вооруженные Силы Колумбии/Народная Армия (FARC-EP) преобразовались в блекло-невнятную политическую партию “Comunes”, которая после участия в первых настоящих для себя выборах 2026 года (до этого договор о разоружении гарантировал им по 5 мест в Палате и Сенате безо всяких выборов) полностью провалилась и даже потеряла юридический статус.

Что касается уголовных банд, уличных группировок и всего такого прочего, то сети организованного криминала еще в XX веке активно использовались против революционных движений, и, судя по всему, продолжают исполнять эту задачу и в XXI веке. Например, курдское агентство Firat News время от времени балует читателя рассказами о криминальных группировках, которые, якобы, при потворстве государственных спецслужб, вносят свой вклад в разложение умов нищающей молодежи, в разрушении её революционного потенциала, в том числе - при участии бывших революционеров, якобы передающих новому поколению турецких и курдских “пацанов” свои организационные навыки, повышающие эффективность деятельности таких сообществ. О стамбульских районных бандах О растущем влиянии криминальных банд среди алевитов О влиянии банд в курдских районах Между тем, во второй половине XX века революционеры кое-где предпринимали попытки политизации люмпен-пролетарских банд. Суть подхода состояла в том, что, если крупный организованный криминал левые готовы были воспринимать как “теневую” часть буржуазного класса, тесно взаимодействующую с его “легальным” крылом, то мелкая уличная преступность рассматривалась в том же самом “бакунинском” духе - как проявление стихийного и несознательного протеста плебеев против несправедливости капиталистического мира, который вытеснил их на обочину жизни. Внести в этот буйный протест политическую сознательность пытались много где, но наиболее известны примеры Бразилии, США и Италии. Про бразильскую “Красную команду” я уже писал. В США на ниве политизации мелких бандитов усердствовали знаменитые “Черные пантеры”, которым удалось обратить в революционно-марксистскую веру сидевшего в калифорнийской тюрьме Сен-Квентин авторитетного грабителя Джорджа Джексона, сколотившего из завербованных товарищей группу самообороны от полицейского насилия и террора белых тюремных группировок, ставшую позднее известной под именем “Герилья Черной Семьи” (Black Guerrilla Family). В Италии (во многом под воздействием американского примера) новое поколение левых “автономов” бросилось в пучину политизации мелких преступников и заключенных, страдающих от жутких условий содержания. А знаменитые “Красные Бригады”, раскинувшие свои сети в основном на промышленном Севере, начав “экспансию” на Юг (в Кампанию и Сардинию, где не было промышленных рабочих), очень рассчитывали опереться в борьбе против “империалистического государства транснациональных корпораций” на местную “пиккола малавиту” (мелкую уличную преступность) и традиционных бандитов. Каков был итог этой кипучей деятельности? Как в Бразилии, так и в США политизация уголовников, базировавшаяся на прямых контактах между левыми и преступниками, закончилась почти сразу же после удаления левых. Предоставленные сами себе заключенные люмпен-пролетарии довольно быстро растеряли свои политические идеалы (хотя формально исконные левые лозунги до сих пор используются), обратившись в типичные криминальные сообщества. Однако благодаря полученным от левых организационным навыкам, и бразильская “Красная Команда” и американская “Герилья Черной Семьи” сумели, - за счет сплочения и безжалостного подавления конкурентов, - достичь статуса огромных устойчивых “супербанд” национального масштаба, создающих проблемы государству и поныне. В Италии результат был менее впечатляющим, потому что ни “автономам”, ни “спонтанеистам”, ни “Красным Бригадам” не удалось создать среди городского люмпен-пролетариата устойчивых структур (хотя отдельные политизированные уголовники и были интегрированы в радикальное революционное движение), а после затухания политической борьбы в начале 80-х, эта деятельность и вовсе сошла на нет (как, впрочем, и весь итальянский радикально-революционный движ).

В ответ конечно понеслись встречные обвинения в “мелкобуржуазности” и “путчизме”, все как всегда. Короче говоря, не сумев толком мобилизовать “дикие клики” на борьбу с натиском уличного нацизма, но при этом воспевая стихийную революционность люмпенов, коммунисты добились того, на что в своё время и намекал мудрый Энгельс. Т.е. люмпенизации сознания собственной молодежи, над деятельностью которой партия частично потеряла контроль. И это не говоря про то, что странная и очень невнятно сформулированная линия на оправдание криминального поведения городских люмпенов, - жертв капитализма, - и на их защиту от “буржуазного государства” (полиции и органов опеки) давали противникам коммунистов великолепные аргументы для контрпропаганды и криков о “бандитском коммунизме”.

После французских погромов много где по сети начали мелькать пробросы правых по поводу “идейного единства” между мародерствующими городскими люмпенами (часто арабско-африканского происхождения) и “ультралевыми”, якобы подбивающими люмпенов на грабежи, да еще и оправдывающими эти действия “борьбой с капитализмом”. Как водится, я не мог не подыскать к этому историческую аналогию и таки вот, нашел ее в межвоенной Германии. В городах которой после Первой Мировой войны (а более всего - в Берлине) расцвело буйным цветом движение “диких клик”: молодежных группировок неприкаянных детей и юношей из низших классов, которые, кучкуясь вокруг “быков” (авторитетных пацанов), занимались тем же, чем занимаются подобные же банды люмпенов по всему миру, независимо от расового, национального или религиозного происхождения. Мелкое воровство, грабежи, избиения обывателей и даже полицейских ради забавы, налеты на кабаки и таверны, пьянство, изнасилования, “дележ асфальта” (т.е. драки между бандами за влияние в районах) и т.д. Все это нам тоже хорошо знакомо по “казанскому феномену” 80-х и будням городских окраин 90-х. В немецком случае существовала правда одна специфическая черта, унаследованная “кликами” от довоенного народническо-туристического движения “Wandervogel”: “дикие клики” любили совершать загородные походы со шнапсом и девчонками, причем во время этих выездов “бродяги” так же склонны были нападать на обычных туристов и отдыхающих (выезд на природу традиционно был наиболее доступным видом отдыха для немецких трудящихся). В пригородных лесах часто закипали целые сражения между “дикарями” и группами всевозможных скаутов и “соколов”, которых босяки особенно не любили. Ну и в целом по своему внешнему виду (короткие брюки, широкие подтяжки, гетры, кепки) и поведению эти городские ребята косили под тирольцев, стереотипно воспринимаемых остальными немцами в качестве диких, необузданных горцев, склонных к насилию и подчеркивающих свою независимость везде где только можно. Вплоть до того доходило, что члены городской субкультуры переняли от жителей Альп традицию “ребельна” - праздничного кулачного боя, который в “диких кликах” являлся обязательной частью церемонии принятия в группу. В Берлине в 20-30-е годы действовало от 100 до 600 подобных банд, объединявших не менее 10 тысяч молодых людей, терроризирующих своими выходками целые районы. Т.е. босяцкий движ в Германии был грандиозен, а периодические кризисы систематически пополняли молодежное “войско” детьми из разорившихся неблагополучных семей. Усилия слабой республики по борьбе с феноменом “клик” успеха не приносили. Что касается политического аспекта, то, понятное дело, “клики” носили аполитичный характер. Но ни нацисты, ни социал-демократы в общем не были заинтересованы в столь ненадежных союзниках. Нацисты ожидаемо воспринимали городских “дикарей” просто как “социальных дегенератов”, а что до с/д, то они еще до Первой Мировой предупреждали свою молодежь от вовлечения в “туристическое движение”, известное своим “пьянством и развратом”, ну а в послевоенное время, - верные предупреждениям Энгельса об опасности союза революции с люмпен-пролетариатом, - и вовсе смотрели на “клики” с великой подозрительностью, советуя даже бороться с разлагающим влиянием босяков на своей территории. Определенную роль играл и социальный фактор: если с/д союзы молодежи состояли из детей “старых” квалифицированных рабочих, уделявших много времени учебе, самообразованию и культурному развитию, то “дикие клики” объединяли анархиствующих отпрысков из семей безработных, низкоквалифицированных низов рабочего класса, трудовых мигрантов из деревни и просто уголовников. Эти мальчики и девочки (существовали и чисто женские “клики”) не просто не отличались дисциплинированностью, но и открыто презирали любое проявление порядка, вызывая у социал-демократов ответную брезгливость в отношении “городских отбросов”. Совсем иной взгляд на босяцкую среду имели коммунисты, не стеснявшиеся, в отличие от социал-демократов с их опорой на предавший революцию “потомственный пролетариат”, делать ставку на куда более заряженные социальным радикализмом общественные слои. Соответственно, уже весной 1923 года берлинский комсомол предпринял попытку создания некоей подконтрольной федерации, которая могла бы объединить столичные “дикие клики” - “Красный круг бродяг” (Roter Wanderring/RWR). Некоторое время выпускалась даже газета “Красный бродяга”, первый номер которой вышел с крупным заголовком, призывающим “выродившуюся молодежь, уличных хулиганов, сутенеров, бродяг, воров и грабителей” присоединяться к делу освобождения от капитала. И действительно, первый конгресс RWR собрал более 700 представителей уличных банд, однако авантюра Компартии с попыткой организации вооруженного восстания в октябре 1923 положила конец существованию этой босяцкой федерации, хотя некоторые представители “клик” таки присоединились к созданному в конце 1924 года “Красному молодежному фронту”. Правда, по бóльшей части держались они там недолго, т.к. давала знать о себе неприязнь “дикарей” к партийной дисциплине и политическим обязательствам. После этого интерес КПГ к молодежным бандам надолго угас и лишь начало в 1929 эпохи “kampfzeit”, - периода жарких уличных столкновений между коммунистами, нацистами и полицией, - вновь пробудил желание коммунистов использовать люмпен-пролетарскую молодежь для “антифашистской самообороны”. Однако особых успехов в этом начинании достигнуто не было. Тем не менее, именно в это время правые публицисты напрямую начали связывать коммунистов с “преступным сословием” босяков и городских бродяг. Несколько мягче, но примерно в том же духе выражались и социал-демократы, регулярно обвиняя коммунистов в том, что они привнесли в политику невиданную ранее грубость и жестокость люмпен-пролетарских трущоб задолго до того, как нацистские штурмовики начали представлять опасность общественному порядку. Самое интересное, что КПГ не просто не пыталась опровергнуть эти обвинения; партийная пропаганда, противопоставляла “пролетарскую простоту” люмпенов буржуазной “респектабельности” и воспевала жестокость “культуры рабочего класса”; проводила активную агитацию против “полицейщины” и исправительных школ для малолетних правонарушителей и в целом высмеивала “буржуазный порядок”, который так берегут социал-демократы, фашисты и капиталисты. Уклон КПГ к анархизму бакунинского толка с завуалированным воспеванием асоциальных элементов города как потенциальных революционеров, стихийно выступающих против пороков капиталистической системы дошел до того, что в апреле 1931 года в газете “Die Rote Fahne” уличные банды описывались вообще как образец настоящей большевистской дисциплины и демократического централизма. Однако патетическое восхваление “диких клик” привело не к переходу уличных банд в лагерь “единого антифашистского фронта” (хотя драки между “бродягами” и вторгавшимися в их кварталы нацистскими молодежными группами действительно случались), а к “люмпенизации” самой противостоящей нацистам на улицах коммунистической молодежи. В среде которой возросла босяцкая ментальность доходившая до того, что некоторые из комсомольских групп сами начинали напоминать “клики”, повернутые на принципах “ультранасилия” против “буржуазного мира”. К примеру, достаточно широко распространилась практика издевательств над молодыми членами групп (в виде “вступительных испытаний”), банальные грабежи в ходе операций по выявлению нацистов, выдвижение авторитетных “быков”, которым комсомольцы доверяли больше, чем партийному руководству, хулиганство, игнорирование партийной работы, презрение к женщинам (которое часть молодежи разделяла с частью бывших “красных фронтовиков”) и т.д. Все это, в свою очередь, порождало конфликты между низами антифашистского движения и коммунистической верхушкой, которая была озадачена произволом “бунтарей”. В ноябре 1931 года это напряжение достигло уровня драк между самими оборонительными антифашистскими отрядами после того, как руководство КПГ осудило проявления “индивидуального террора” против нацистских штурмовиков, предав тем самым, - по мнению некоторых комсомольцев, - революционные идеалы “во имя шаткой легитимности”.

В Сербии “Студенческий список” одолел на выборах Вучича, кое-кто радуется, кое-кто грустит. Как развернется политика страны непонятно, но одно можно сказать с уверенностью: как и много где еще, двухлетний сербский протест обладает все тем же неизменным набором черт, которые характеризуют бунты зумеров последних 6 лет: Децентрализация: нет единого лидера, нет единого вождя, некого подкупать, обливать дерьмом с телевизора или садить в тюрьму. Призыв "будем как вода", впервые прозвучавший из уст гонконгских зумеров еще в 19 году, тут услышан; Деполитизация: стремление избежать монополизации протеста какой-либо конкретной партией. Неоднократно студенты выпускали заявления о том, что “не позволят манипулировать движением тем, кто хочет захватить позиции за нашими спинами”. По этому поводу даже развернулась жаркая полемика, т.к. часть студентов еще в прошлом году выступила против “экспертного правительства” технократов, заявив (устами пленума Философского факультета Белградского университета), что таким макаром возводится “культ экспертов”, подрывающий демократические идеалы; Стремление к преодолению национально-религиозного раскола: вроде как в Нови-Пазаре (это в Рашке, ребята), где бóльшая часть населения является мусульманами, босняки и албанцы поддержали протест, хотя в целом лозунги “Косово jе Србиjа”, несущиеся со стороны патриотических участников всей этой движухи, тоже никуда не делись; Координация и организация через принципы местной прямой демократии: с самого начала в ход были пущены студенческие “пленумы”, чуть позже были активизированы “зборови” (собрания граждан), оставшиеся в законодательстве еще со времен титовского “самоуправляемого социализма”, а так же онлайн-референдумы в Viber. Это довольно смешно, но в марте 2025 года Вучич обозвал разрастающуюся сеть пленумов “большевистскими собраниями”, чем вызвал гнев Союза коммунистической молодежи Югославии, поспешившего заявить, что “пленумы студентов не имеют ничего общего с пленарными собраниями коммунистических партий”, призвав прекратить нападки на коммунистов. Как обычно, коммунисты стоят в центре мироздания и всё, что ни делается, делается для того, чтобы коммунистам было плохо, так их боятся. Политологи разные пишут, что “пленумы” и “зборови” будто бы стали стихийным и вполне логичным ответом на проводимую Прогрессивной Партией политику полного подчинения государству всех институтов гражданского общества, - профсоюзов, партий, НКО, студенческих и школьных советов, - которые интегрированы в широкую клиентелистскую сеть, замыкающуюся на правящей партии. Очевидно, что победа над партией Вучича в немалой степени обеспечена консолидацией проевропейских оппозиционных партий, призвавших своих сторонников к голосованию за “Студенческий список”. И после ухода Вучича все эти прикольные “пленумы” и “зборови” не превращаются автоматически в направляющую страну политическую силу. Глядя на опыт Бангладеш, где бунтующее студенчество, ударившись со своей “антифашистской партией” в большую политику, было довольно легко дезориентировано и опрокинуто навзничь искушенными борцами из старых партий истеблишмента, принявшимися вместо “Нового Бангладеш” воспроизводить старую систему под другим флагом, можно предположить, что и в сербском случае произойдет что-нибудь подобное. Тем более, что Прогрессивная Партия фактически никуда не делась, как никуда не делись многочисленные коррумпированные бюрократы, которые, - как показывает история, - способны менять политическую ориентацию со скоростью света, оставаясь такими же держимордами. В том же Бангладеш люстрация старой бюрократии прямо скажем уперлась в тупик. Возможно, при институционном сохранении и развитии системы прямой демократии и автономии всех этих самостийных “пленумов” (а этого в предвыборной программе студентов как раз нет), давление низов заставило бы новое “экспертное правительство” (каким бы оно ни было) действовать осмотрительнее, но, опять же, обращаясь к опыту последних лет, можно с сожалением констатировать, что похвальная самоорганизация зумеров имеет тенденцию к довольно быстрой самоликвидации. На ум из противоположных примеров приходит разве что Судан, где Комитеты Сопротивления не успокоились после формального отстранения в 2019 году любимого многолетнего президента аль-Башира, а продолжали еще 4 года давить на управляющих господ (пока не началась гражданская война), требуя полного демонтажа сохранившейся авторитарной системы и реализации принципов “хартии революционной власти”. Но в Судане значительную роль в поддержании борьбы за “демократизацию снизу” и слом системы сыграли авторитетные коммунисты (а так же некоторые другие левые группы), а у сербских протестующих такого “твердого ядра” на первый взгляд нету.

Автор телеграм-канала “Новый разночинец” заметил мой опус про российскую левую и дал свой комментарий относительно того, почему так бесславно, - уходом в ютуб-просвещение задолго до того, как российская репрессивная система расправила плечи, не оставив никаких иных альтернатив, - завершилась эпопея последнего поколения марксистов. Мой взгляд на это несколько отличается от взгляда автора канала “Новый разночинец”, хотя и несущественно. И основной смысл моей версии в том, что марксисты новой волны, приступая к своему великому делу строительства революционных партий нового типа, не имели для этого социальной базы (хотя в моменте это и не было очевидным). Что я имею в виду? Игнорируя опыт прошлых поколений (иногда даже не зная о нем), неофиты марксизма-ленинизма все как один ясно видели свой путь к триумфу виртуозно описанный в ленинской брошюре “Что делать”. Соединение рабочего движения с политическим, что может быть проще? Нет рабочего движения? Мы его сами создадим, для этого все объективные условия (рост стихийного экономического недовольства) налицо. Подобно ходокам в народ XIX века, новое поколение марксистов с энтузиазмом двинулось к рабочим, агитируя их на создание профсоюзов и борьбу против начальничков, получая в ответ околонулевую реакцию. Это не было бы неожиданностью, если бы новое поколение трезвым взглядом оценило то, что делалось до него. Потому что те же анархисты конца 00-х, при всей своей удали, добились на почве организации рабочего класса таких же точно ничтожных результатов. Кто хочет, может послушать, например, воспоминания чела из питерской антифы (тайм-код поставлен), который в начале 10-х годов трудился органайзером на ставке от Международного профсоюза пищевиков. 2 года усилий с абсолютно нулевым откликом, от чего даже видавшие виды иностранцы изумились, придя к выводу о том, что “вероятно, ваша страна еще не готова к такого рода деятельности”. Примерно те же самые слова мы могли бы услышать и от Алексея Этманова, когда-то легендарного лидера Межрегионального Профсоюза Работников Автопрома (МПРА), который в 2007 году провел не менее легендарную победоносную забастовку на всеволожском заводе “Форд” и далее пытался распространить свою деятельность на калужский промышленный кластер, на Тольятти, Ульяновск, Татарстан, а в последующем - уже и на сектора, совершенно не связанные с автопромом. Пользуясь прямой поддержкой международного профцентра IndustriALL (из-за чего в 2018 году МПРА чуть было не ликвидировали в судебном порядке как иностранного агента), обладая сидящими на зарплате органайзерами и юристами, прошедшими тренинги у опытных зарубежных специалистов, подходя к делу куда-более профессионально, нежели энтузиасты от марксизма, МПРА в общем и целом тоже не добился блестящих побед на ниве профсоюзной организации. И сам Этманов, подводя итог под не самым веселым 15-летним опытом борьбы за умы рабочих, так же склонен был сводить неудачи к низкому уровню сознательности русского человека, к неизбывному холопству: “...Население не доверяет себе, оно доверяет начальнику, президенту, доброму барину, который решит их проблему. Самостоятельно решать свои проблемы население не собирается… …Когда мы создали независимый профсоюз на заводе Ford, то сразу начали искать руку Москвы, которая нам платит. Понимаете? Они же не верят, что русские люди вдруг раз и создали демократическую организацию! Значит, платит АВТОВАЗ! Потом, когда мы создавали организацию на Volkswagen, то сразу стали кричать, что Ford проплачивает! В том числе и сами рабочие присоединились к этим обвинениям. Они стали доверять больше своему начальнику, чем своему товарищу, который вместе с ним на конвейере выполняет ту же самую работу… …Знаете, мы вообще были в эйфории, когда в свое время на Ford поднялась заработная плата. Думали, что все, сейчас будут открываться предприятия! Русские люди должны видеть живой пример в России, что могут русские рабочие добиваться повышения заработной платы и хороших условий труда!.. Ага, хрен вам! Тут же появлялись люди, которые юзали эту профсоюзную идею, подставлялись под всякие желтые профсоюзы, для того чтобы себе получить какие-то плюсы. Вот наша беда! Большое количество русских людей заинтересовано исключительно в своем личном кармане и личном благосостоянии… …Еще раз повторю: это наше, родное. Мы сами выбираем этот путь. Нам близко, что приедет барин и нас рассудит, а сами мы палец о палец ударять не хотим. Эта пассивность политическая, пассивность внутри предприятия, пассивность в своем доме — все это и приводит к тому, что приходят мошенники, которые обдирают этих пассивных русских как липку…” Между тем, новое поколение марксистов либо игнорировало этот печальный опыт, либо считало, что все прошлые неудачи связаны с неверной, оппортунистической и ревизионистской теорией организации. И лишь побившись в стенку пассивности рабочего класса собственной головой, кое-кто (из тех кто не был ограничен стальными шорами марксизма-ленинизма и время от времени обращал внимание на мировой опыт) начал высказывать мысли о том, что неудачи в организации рабочего класса возможно как-то связаны с изменениями самой социальной структуры пролетариата и вообще сферы занятости. Потому что даже в таких традиционно “профсоюзных” странах как Норвегия, Швеция или Нидерланды охват работников профсоюзами неумолимо падает год от года, приводя в ужас местную профбюрократию, которая пускает десятки тысяч долларов на то, чтобы переломить этот негативный тренд. Рабочее движение давно пребывает в экзистенциальном кризисе и отрицать этого невозможно. А пассивность, меркантильность и холопство российского рабочего класса, с которым сталкивался любой, кто пытался “пробудить сознательность” трудящихся, лишь усугубляет этот кризис, делая выход из него почти невозможным. Думаю, стихийное осознание неспособности соединить по ленинским рецептам рабочее движение (которого нет) с политическим, так же содействовало развитию среди “третьей волны левых” идей о “ситуативном альянсе” с либералами или патриотами в надежде нарастить собственный политический вес за счет оппонентов. Однако же явный отказ от веры в авангардную и революционную роль организованного рабочего класса был бы равносилен отказу от марксизма-ленинизма как такового (в основе которого лежит этот постулат), поэтому, столкнувшись с полным игнором со стороны рабочих, новое поколение марксистов-ленинцев постепеннно погрузилось в просветительскую деятельность, - то самое ютуб-просвещение, - видимо рассчитывая со временем поднять с помощью него сознательность хоть какой-то части пролетариата, который когда-нибудь все-таки бросится в широкие объятия левых пропагандистов и агитаторов, которые, за отсутствием объекта воздействия, вынуждены пока что агитировать друг дружку.

Если национал-коммунисты 90-х оставили после себя шикарное культурное наследие, - пусть и достаточно андеграундное, - вовлекая в свою орбиту ряд действительно талантливых людей, - начиная с Егора Летова (фронтлайнера музыкального движения “Русский прорыв”) и Сергея Курёхина, заканчивая Лимоновым, художником-монументалистом Беляевым-Гинтовтом или, прости Господи, даже ранним Дугиным, - то марксисты-ленинцы новой волны оставляют в память о себе только (извините) группу “Джанни Родари” (хотя тут можно все-таки назвать Рустема Булатова с его довольно популярной группой “Lumen”). Если анархисты и всякие либертарианцы 00-10-х прославились бесчисленными инициативами, некоторые из которых имели инновационный характер и теплятся поныне (типа книжного кооператива “Фаланстер” или сайта жалоб на работодателей “Antijob”), то весь пыл новой волны марксистов-ленинцев ушел на организацию бесчисленных саморазваливающихся кружков, в которых привлеченные из интернета люди бесконечно осваивали советские книжки про революцию и выясняли, кто есть оппортунист, а кто предатель пролетариата. Можно было бы списать творческо-организационную слабость этой третьей волны на качество человеческого материала, из которого она состояла, но, думаю, это было бы неверно. Новая генерация не лучше и не хуже прошлых, ей просто посчастливилось действовать в условиях, которые вообще не содействовали ничему кроме посиделок в библиотеках и сетевого творчества. Именно поэтому единственный осязаемый “след”, который оставила за собой “третья левая волна” - это достаточно большое количество видеороликов разной степени качества. Как бы там ни было, но пандемия 20-21 гг., а затем и российско-украинский конфликт обнажили организационную и теоретическую слабость нового поколения марксистов-ленинцев, которые оказались не способны дать адекватный ответ на вызовы эпохи, упав в тяжелый нокдаун. Получилось очень необычно: левые с нетерпением ждали “системного кризиса капитализма”, а когда этот кризис случился, выяснилось, что они толком ничего не могут сделать. Прямо как в Библии получилось: "Горе тем, кто мечтает о дне Господнем! Зачем вам день Господень? Он для вас тьма, а не свет!" И пока непонятно, является ли этот нокдаун временным явлением (ибо, как я уже указывал, даже в золотую эпоху XX века, столкнувшись с проблемой межгосударственных войн, левые либо становились патриотами-оборонцами, либо впадали в состояние дезориентации и катились в маргинальное поле), или это начало конца сиюминутного увлечения российской молодежи марксизмом, который не оправдал возложенных на него надежд (во многом потому, что восприятие самой истории марксистского движения формировалось с помощью агитационных книжек, писанных в бодром былинно-победоносном духе, имевшим мало общего с реальностью). Поживем - увидим.

На фоне моих псевдонаучных измышлений о революционных волнах пришла мысль провести периодизацию волн более-менее массового увлечения левыми идеями в России. Я такого нигде пока еще не видел, хотя может просто упустил чего. Итак. Первая волна, национал-коммунистическая. Разрушение Советского Союза закономерно породило в широких слоях населения стихийный реваншизм и обиду по утраченному величию. Буквально на глазах могучая сверхдержава упала в кромешную нищету и анархию, превратившись в огромную банановую республику, чьё материальное наследие принялись растаскивать по личным карманам резко ставшие “демократами” матерые партноменклатурщики из КПСС и новое поколение бизнесменов. Бонусом к этому жуткому хаосу шёл смелый исторический ревизионизм, когда с телеэкранов и страниц газет население убеждали, что “70 лет мы шли не туда”, а весь советский период - это одна сплошная трагедия, и вот только теперь мы обрели настоящую свободу. Только для большинства населения РСФСР обретение “свободы” было связано с обнищанием, потерей уверенности в завтрашнем дне и горьким поражением страны на внешнеполитической арене. Неудивительно поэтому, что зародившаяся еще в перестроечную эпоху “патриотически-коммунистическая” оппозиция, недовольная курсом Горбачева, в новых условиях демократической России обрела невиданную массовость. По той простой причине, что именно в падших коммунистах и их лозунгах, - которые так не нравились новым прозападным российским элитам, - деморализованное население видело спасение от ужасов наступившего дикого капитализма. Все эти РКРП Тюлькина, Трудовая Россия Анпилова, ВКПб Нины Андреевой, образованная в 1993 году КПРФ насчитывали десятки (в случае с КПРФ сотни) тысяч человек. Стоит упомянуть здесь и запрещенную Национал-большевистскую Партию, которая, хоть и не отличалась особой массовостью, но усердно и достаточно талантливо формировала привлекательный для неформальной молодежи “культурный фронт” борьбы. Надо подчеркнуть, что основой этой идеологической тенденции был конечно же не ленинизм с его идеями о мировой революции, земшарской республике и тому подобными пролетарско-интернационалистскими фантазиями, а весьма консервативный дедовский социал-патриотизм с апологетикой утраченного державного величия и ненавистью к условному Западу и всем его проявлениям. Что позволило противникам коммунистов говорить о “красно-коричневом феномене”, т.е. о синтезе русского великодержавного национализма с любовью к Сталину и Ленину, обогащенном некоей плебейской ненавистью к богачам, западной культуре и евреям-”сионистам” (значительное число российских нуворишей и “демократов” действительно были евреями, и это переплеталось с институализированным еще в СССР скверным отношением к “сионистскому Израилю”, что и формировало умонастроения таких коммунистических деятелей как Макашов или Харчиков, искавших еврейско-сионистские заговоры под каждой кроватью). Не сказать, что это было чисто русским феноменом. В той же постсоциалистической Болгарии, Румынии или Югославии Милошевича, аналогичный национал-коммунизм, питаемый социальным отчаянием, великодержавным реваншизмом и национальной ненавистью (к туркам, хорватам, евреям, мусульманам, цыганам, русским, американцам и т.д.) широких масс, процветал в той же степени, что и в России. Чисто политически эта первая волна оказывала чрезвычайно мощное влияние на жизнь страны: октябрьский кризис 93 со штурмом Белого Дома и бойней в Останкино, выборы 96, формирование “красного пояса” во второй половине 90-х, активное стачечное движение рабочих и огромные демонстрации протеста (типа акций ФНПР в марте 1997 года, в которых по всей стране приняло участие свыше 21 миллиона человек) - надо всем этим неизменно витал дух национал-коммунизма. В первой половине 2000-х годов это некогда мощное оппозиционное движение начало постепенно затухать. Смена поколений, медленный рост благосостояния населения, переход от дикой анархии к периоду т.н. стабильности, связанный с приходом к власти Путина, растущая деполитизация неизбежно подрывали позиции национал-коммунистов, чьи лозунги и политические перспективы становились все более блеклыми. Финальным аккордом этого погибающего течения можно было бы назвать протесты против монетизации льгот в 2005 году, когда “старая левая” в последний раз выступила авангардом широкомасштабного народного недовольства. И тут опять же надо сказать, что упадок российского национал-коммунизма шел параллельно с аналогичными явлениями в Восточной Европе, где местные вариации левого реваншизма так же уходили в прошлое по тем же самым причинам экономического роста, деполитизации общества и смены политических поколений. Вторая волна, анархистская. Святое место пустым не бывает, поэтому во второй половине 2000-х, - несмотря на отсутствие массового общественного интереса к большой политике, - недовольные слои молодежи нового постсоветского поколения потянулись к анархистам, которые на протяжении 90-х годов представляли собой скорее сборище блаженных. Теперь же анархизм с его поиском социальной справедливости, ставкой на самоорганизацию и неприязнью к государственности, превратился в альтернативу помирающему национал-коммунизму 90-х, ставшему убежищем для стареющих партийных дедов и их фриковатых внучков. Если кто хочет подразузнать об этой волне из первых уст, то могу посоветовать очень длинный стрим Парижского бомжа (в начале он описывает как раз фриков из 90-х, поэтому я сразу поставил тайм-код на момент, где речь заходит о 2000-х), на котором он предается воспоминаниям о своей бурной молодости в рядах анархистского движения. И хотя, на мой взгляд, как и всякий ветеран, Бомж немного гиперболизирует влияние и деятельность анархистов, я как человек, наблюдавший за этим движением с другой стороны, могу подтвердить, что в целом анархизм 2000-2010-х был действительно явлением весьма заметным. Уличная война антифы против правых, где антифа и анархи, несмотря на свою немногочисленность, весьма достойно и сплоченно (достаточно вспомнить силовую поддержку российскими коллегами белорусских или украинских антифашистов из минского МТЗ-Рипо или киевского “Арсенала”) выступали против неофашистов, многочисленные спортивные и социальные инициативы, типа силовой защиты работяг и выселяемых жильцов, проведения эко-лагерей, концертов и т.п. тусовок, навеянная (видимо, хотя могу ошибаться) Грецией волна безумного “повстанческого анархизма” конца 00-х с почти еженедельными “акциями прямого действия”, за которые участники сегодня уехали бы на пожизненное; было очень бойко. Однако, всему есть предел, и после громкого нападения на Химкинскую администрацию в 2010, милиция наконец обратила внимание и на это разросшееся и потенциально опасное молодежное движение. Потом были политические протесты 2011-12 гг., - так же повлекшие репрессии, - раскол “Автономного действия” (ведущей анархистской организации) на почве отношения к только-только поднимающейся тогда “повесточке” западной интерсекциональности (феминизм, запрещенная ЛГБТ и все такое), украинский Майдан и гражданская война на Донбассе, дезориентировавшие антифу, и, наконец, постепенное уничтожение этого движения репрессивными органами, в результате чего к 2017-18 гг. от былого величия почти ничего не осталось. Третья волна, ренессанс марксизма-ленинизма. Накрывшая после украинских событий Россию волна политизации общества привела к зарождению в 2015-16 гг. новой генерации марксистов-ленинцев. Отчасти “оплодотворенная” выжившими стариками из национал-коммунистического лагеря 90-х, отчасти противостоящая им (как ничего не добившимся оппортунистам и ревизионистам), эту генерацию можно было бы назвать самой беспонтовой из всех. Если национал-коммунисты 90-х завоевали (а потом разбазарили) огромное общественное влияние, то новая волна марксистско-ленинских групп, каждая из которых претендовала на звание “той самой” ленинской партии нового типа, при всем своем упорстве не сумели завоевать ничего.

Пакистанские белуджи из “Армии освобождения Белуджистана” (BLA) вчера устроили мощный налет на военную базу в городе Гвадар, где функционирует построенный китайцами глубоководный порт. Прелюбопытно, во-первых, то, что операция эта получила название “Almas”, а формальное командование авангардом взяла на себя женщина, Билькис Дидаг. Чей боевой псевдоним тоже звучит как “Almas”. Т.е. тенденция интеграции женщин в белуджийское освободительное движение, о котором я уже писал, продолжается. А во-вторых, некоторые бойцы BLA, оказавшись в окружении, использовали “философию последнего патрона”, т.е. попросту застрелились перед опасностью попадания в плен. В том числе по этому скорбному пути прошла и сама Билькис Дидаг. Белуджи сегодня являются единственным нерелигиозным движением, регулярно использующим в своей борьбе т.н. “акции самопожертвования” (до разоружения второй подобной организацией являлась Рабочая Партия Курдистана); при нападении на Гвадар так же был задействован автомобиль со взрывчаткой, управляемый смертником. Однако же ранее столь нехарактерная для мусульманских народов “философия последнего патрона” (так она именуется самой пропагандой BLA) все-таки не использовалась. Это какая-то, с позволения сказать, новация, демонстрирующая высокий дух антипакистанского сопротивления белуджей. В свое время подобной практики держались многие левые организации вооруженной борьбы по всему миру, но наиболее широкое применение самоубийств перед арестом (в основном - с помощью ампул с цианидом) нашло у эфиопской Народно-Революционной Партии (IHAPA), сражавшейся с социалистической же хунтой с 1976 года, и у аргентинских “Монтонерос” (имевших при этом ярко-выраженный лево-христианский политический бэкграунд), крупнейшей военно-политической организации Латинской Америки второй половины XX века (использовали для переброски бойцов даже самолеты). И если в первом случае ампулы выдавались только руководящим кадрам, а выбор жизни или смерти в общем оставался за самим человеком, то в случае с “Монтонерос” самоубийство перед арестом было обязанностью любого регулярного бойца, прописанной во внутренних инструкциях. Не все, конечно, успевали воспользоваться ампулой, но, тем не менее, сотни комбатантов организации расстались таким образом с жизнью в период 1974-79 гг. Еще можно привести поражающий своим трагизмом пример одной из многих небольших бразильских групп вооруженной борьбы, Движения Народного Освобождения (Movimento Libertaçao Popular - MoLiPo), действовавшей в 1971-72 гг. Эта группа была сформирована на Кубе из молодежи, прибывшей для военно-политического обучения и кубинцы конечно многому научили бразильцев. Если кто не в курсе, то кубинцы в Латинской Америке воспринимались примерно так же, как у нас, например, чеченцы. Стереотипный кубинец - это воплощение мачизма и гордого мужества, а дерзкое противостояние маленькой Кубы огромному северному гиганту, раздражавшие Советский Союз усилия кубинцев по поджиганию на континенте пожара глобальной партизанской войны, героические действия кубинских интернационалистов в Эфиопии и Анголе, усиливали это восприятие. Собственно, часто кубинцев и называли за радикализм и непримиримость “мачистами-ленинистами”. Эту свою боевую мораль кубинцы пытались насаждать и в лагерях обучения, куда время от времени прибывали группы молодежи со всей Латинской Америки, намеревавшейся повторить опыт Сьерра-Маэстры в своих странах. В случае с бразильцами из MoLiPo идейная индоктринация “мачизмом-ленинизмом” достигла абсолютного пика, поскольку директивы кубинских инструкторов, категорически запрещавших сдаваться, привели к тому, что из 20 бойцов этой маленькой “армии” в живых остались только двое. Все остальные либо погибли оказывая вооруженное сопротивление, либо убили себя в первые сутки после ареста различными способами (в том числе был зафиксирован случай, когда один из членов группы, пообещав оказать помощь в раскрытии конспиративной квартиры, оказавшись на улице вырвался из рук полицейских и бросился под грузовик).

Уважаемый Андрей Ланьков рассказывает о частном предпринимательстве в КНДР. То тут, то там в своих лекциях он об этом часто упоминал, но как-то все мельком, а здесь раскрывает алгоритм развития теневого северокорейского капитализма более подробно. https://youtu.be/dRb-fLgNjw4?si=sdf3XuGrIDV6l-lE

Дали роскошную новость об том, что Катерина Конечна, бывшая председательница Коммунистической Партии Чехии и Моравии (2021-26) вступила (продолжая являться коммунисткой) в праворадикальную фракцию Европарламента “Патриоты за Европу”, где сидят члены венгерской “Фидес”, французского “Национального объединения” Ле Пен, австрийской “Партии Свободы”, испанского “Vox”, португальской “Chega” и т.д. Некое молодежное крыло КПЧМ резко осудило этот шаг, картинно изумившись тому, как такая стойкая коммунистка и первая женщина-председатель уселась в Европарламенте с теми, кто “исторически враждебен всему, за что выступает коммунистическое движение”. Не знаю как других, но меня такая наивная аргументация немного даже смешит. Ибо цели современного чешского коммунистического движения, воплощаемые КПЧМ, - как я уж как-то писал, - мало чем отличаются от целей ультраправых евроскептиков из фракции “Патриотов”: борьба с “брюссельской бюрократией”, выход из ЕС и НАТО, прекращение иммиграции из Третьего мира, защита традиционных семейных ценностей, содействие возвращению попранного плутократами национального величия… Фактически, единственным незначительным расхождением КПЧМ и ультраправых евроскептиков является ярко выраженная пророссийская ориентация чешских коммунистов. Тогда как у праворадикалов, которых тоже часто относят к “пятой колонне Путина”, она, ориентация эта, не настолько открытая. Что тут сказать? Если отрешиться от юношеского идеализма и взглянуть на ситуацию потухшим взглядом реалиста, то приходится признать, что политическая акробатика Катерины Конечны не настолько ошеломительна, как это может показаться. Я об этом много-много раз уже писал и еще раз повторю для тех, кто пропустил: еще с 30-х годов XX века уклон к государственному, а иногда и к этническому национализму (т.н. “социалистическому патриотизму” в марксистской риторике) стал для коммунистических партий многих стран мира спасательным кругом, благодаря которому они держались на плаву политического моря. Ибо “чистая и твердая” классово-пролетарская радикально-революционная позиция, как было установлено на практике (особенно в рамках ультрареволюционного периода Коминтерна 1928-35 гг.), не приносила компартиям ничего, кроме изоляции от широких масс населения. Тогда как спекуляции на тему защиты отечества и нации от всевозможных внутренних и внешних врагов, укрепление своих позиций ссылками на великое историческое прошлое, игра на струнах великодержавного реваншизма толпы - это то, что стало надежным политическим фундаментом, на котором зижделись не только коммунистические режимы Восточной Европы, Африки и Азии, но и те компартии капиталистических стран, которые всерьёз намеревались бороться за власть. Иными словами, как и предсказывал югославский левый диссидент Милован Джилас еще в 50-х, реалистичный национал-коммунизм закономерно вытеснил в область беспонтовых юношеских забав романтический радикализм эпохи становления коммунизма. И сегодня, в эпоху тупика глобализации и повсеместного роста “суверенистских” настроений среди запуганных новым миром обывателей, этот старый национал-коммунизм вполне перекликается со многими проектами новейших “альтернативных правых”, которые тоже весьма сильно эволюционировали за последние 50 лет в сторону улучшения своего исторически попорченного имиджа. Поэтому не приходится удивляться, что в результате этих пересечений между правым и левым проектами (ныне почти неотличимыми друг от друга) происходят эксцессы, навроде вышеуказанного финта Катерины Конечны.

Второй пример поинтересней и поближе к нам, это Джанджакомо Фельтринелли, сынишка итальянского олигарха-миллионера. Как и подобает, в юности он восхищался Муссолини и Гитлером, однако в 1944 году резко сменил ориентацию, стал коммунистом и присоединился к антифашистскому сопротивлению. Такое тогда случалось, кейс Фельтринелли не был уникальным. В 1954 на семейные миллионы он организовал издательство “Feltrinelli”, которое получило мировую известность благодаря публикации тайно вывезенного из СССР романа Пастернака “Доктор Жеваго”. Другой специализацией издательства стал выпуск различной революционной литературы, поэтому еще раз на весь мир Фельтринелли прославился тиражированием “Боливийского дневника” Эрнесто Гевары и знаменитой фотографии “Guerrillero heroico” за авторством Альберто Кордо, ставшей, благодаря усилиям итальянского бизнесмена, иконой новых радикальных левых. Восхищенный Кубинской революцией и партизанскими движениями в третьем мире, миллионер Фельтринелли не просто внес гигантский вклад в освещение и популяризацию этой темы как в Италии, так и в целом в Западной Европе. В 1968 он лично направился на остров Сардиния, где планировал, связавшись с местными левыми, сепаратистами и традиционными бандитами, превратить сардинские горы Барбаджи в аналог “европейской Сьерры-Маэстры”. Т.е. начать партизанскую борьбу в кубинском стиле. Это ему не удалось, однако от самой идеи вооруженной борьбы за социализм он не отказался, поэтому весной 1970 года в Милане под его руководством образуются "Группы Партизанского Действия" (Gruppi d’Azione Partigiana). Больше того – именно Фельтринелли на первых парах финансировал и коллективы Ренато Курчо и Альберто Франческини, которые чуть позже объединятся в “Красные Бригады”. Трагическая смерть самого Фельтринелли 14 марта 1972 года, который подорвался на собственной же бомбе вблизи одной из мачт линии электропередач, поставила крест на деятельности GAP, весь активный состав которой вместе с частью финансового наследия миллионера успешно влился в “Brigate Rosse”.