Сóрок сорóк

@sorok40sorok · news · Russian · active

Сплетни и слухи

Subscribers 2.8K Subscribers, last 30 days: 2.8K → 2.8K +0 24h
Reach per post (ERR) 43.3%1.2K avg views
Posting 5.6/week last 1 day ago
Reactions per 1K views 15.8 👍 👎
  1. edited

    Вообще, феномен “левой буржуазии” любопытен (я, для порядку, укажу, что это не я выдумал такое, это товарищ Димитров на заседании Секретариата Исполкома Коминтерна 18 сентября 1936 года касаясь Испанской Республики использовал словосочетание “левая буржуазия”). Еще в период становления русского революционного движения куча потомственных графьёв, князей и баронов спускали свои собственные деньги на то, чтобы продвигать, как тогда говорили, социал-революционные идеи в массы рабочих и крестьян. Пионером такого подхода стал один из первых русских социалистов Михаил Петрашевский; тот самый, в кружке которого состоял молодой Достоевский, которого осудили на смертную казнь (замененную в последний момент 4 годами каторги) за публичное чтение крамольного письма Белинского. В 1847 году фурьерист Петрашевский на собственные средства соорудил в родовом имении избу-фаланстер для семи крестьянских семей, закупил весь необходимый инвентарь и долго-долго разъяснял селянам преимущества переезда в эту просторную коммуну из их ветхих лачуг и землянок. Крестьяне конечно соглашались (барину-то виднее что хорошо, а что плохо), кивали головами, но в итоге просто сожгли к чертям непонятный им терем-фаланстер, вернувшись к знакомому скотскому быту, овеянному традициями дедов. Петрашевский был практически разорен, но, слава богу, через год его арестовали, как и Достоевского приговорили к расстрелу, а после инсценировки казни назначили бессрочную каторгу в Сибирь. Далее количество выходцев из высших классов тогдашней Российской империи в революционном движении нарастало. Собственно, за редким исключением, в 60-70-е годы XIX века оно почти сплошь и состояло из всяких потомственных дворян, типа Бакунина, Лаврова или Кропоткина, которые первыми (в силу образованности) врубились, что архаичную и отсталую страну нужно радикально менять. И тут тоже были свои уникальные персонажи, ввалившие в революционный движ личные состояния. Так, например, в героическую эпоху революционного народничества, одним из наиболее ярких примеров участия в борьбе с самодержавием представителей высшей “золотой молодёжи” являлся Порфирий Войнаральский, сын богатой помещицы из Пензенской губернии. Всё его личное состояние, доходившее до 40 тысяч рублей, было пущено на дело революции (затем, правда, частью эти деньги были по русской традиции разворованы распорядителями, назначенными после его ареста). К примеру, в мастерской для обучения будущих ходоков в народ, которую Войнаральский на собственные средства организовал в Москве, на стене всегда висела сумка с деньгами, и всякий из постоянных посетителей этого нелегального центра мог свободно запустить руку в эту сумку и взять столько денег, сколько было нужно лично для его пропагандистской деятельности. Точно таким же образом функционировала сеть поддержки народников в провинции, — всевозможные лавочки, постоялые дворы и притоны, — выстроенная Войнаральским на личные средства для поддержки пропагандистов, где каждый из молодых идеалистов, двинувшийся “мутить мужика”, мог получить пристанище, еду, необходимую литературу, а в случае преследования – и надёжное укрытие. Ещё один подобный образчик – сын богатейшего украинского помещика Дмитрий Лизогуб, чьё личное состояние трансформировалось в главную кассу “Земли и Воли” (т.н. “фонд Лизогуба”). Причём, этот подвижник рассчитывал отдать организации вообще всё, что он имел, однако этому помешал полицейский надзор, и землевольцы сумели получить лишь около 50 тысяч рублей. Собственно, это спонсорство дорого обошлось Лизогубу – в 1879 году он был обвинён в финансировании террористической деятельности и повешен в Одессе. Войнаральский и Лизогуб – лишь наиболее яркие примеры полной финансовой отдачи делу революции богатых элитариев. Были и другие “золотые” мальчики и девочки, не стеснявшиеся даже, ради получения приданного, тотчас же вносимого в кассу революционных групп, вступать в фиктивные браки, как это произошло с участницами кружка Каблица сёстрами Щукиными. После наступления нового этапа революции, - который в советской историографии именовали “пролетарским”, - количество таких романтически настроенных деятелей слегка снизилось. Это не значит, что буржуазно-купеческие элиты отказались от финансирования социально-демократической революции; они просто перестали принимать личное участие в революционной деятельности (хотя были и исключения, типа сынка миллионера-старообрядца Ивана Рукавишникова, ураганившего в партии эсеров). В советское время на этом не принято было особенно акцентировать внимание, но в становлении революционного движения огромную роль сыграли староверы, державшие в своих руках до 60% всей торговли и промышленности страны. Зачем оно им было надо? Во-первых, потому, что старообрядчество таки было преследуемой общественной стратой, лишенной в РИ политических прав. А во-вторых, промышленно-купеческие слои были чрезвычайно недовольны ставкой царизма на привлечение во имя модернизации иностранного капитала, грозящего потеснить отечественных предпринимателей. Пример миллионера-старообрядца Саввы Морозова, на чьи деньги собственно и шло издание ленинской “Искры” (как и большевистских газет “Новая жизнь” и “Борьба”, а так же работа военно-технической организации РСДРП Красина), в общем известен. Менее известно то, что в 1879 году с помощью того же клана Морозовых в Москве были организованы Пречистенские рабочие курсы, где трудящимся (число коих в 1908 году достигло полутора тысяч) наряду с химией и физикой историю социал-демократии и марксистскую политэкономию преподавали большевистские кадры во главе со Степановым-Скворцовым. В 1908 на деньги Маргариты Морозовой для курсов было построено трехэтажное здание, которое стало одним из постоянных мест нелегальных встреч большевистских агитаторов с рабочими. Которые в организованном при училище хоре умудрялись даже разучивать и исполнять запрещенные революционные песни. Ну и совсем мало известен проект миллионера Рябушинского (человека изначально леволиберальных взглядов), который на закрытом собрании старообрядческого бизнеса в Нижнем Новгороде в августе 1905 предложил (и профинансировал) создание большой (более 100 человек) группы агитаторов, которая, разъехавшись по всей России, мутила народ призывами к экспроприации помещичьих земель. Ну и конечно нельзя не упомянуть о владельце мебельной фабрики на Красной Пресне старообрядце Николае Шмите, который превратил своё предприятие в крупный очаг революционной борьбы и лично участвовал в баррикадных боях бок о бок с рабочими. За свой дерзкий выпад в сторону власти Шмит дорого поплатился – сама мебельная фабрика была уничтожена царской артиллерией, а её владелец попал за решётку, где и скончался в 1907 году при невыясненных обстоятельствах (по некоторым сведениям – убит при попытке к бегству). Причём успев завещать всё своё оставшееся состояние Большевистскому центру РСДРП. Почти идентичная история (только без личного участия) происходила и на соседней мебельной фабрике старообрядца Мамонтова, тоже превратившейся с молчаливого одобрения собственника в рассадник революционной крамолы и один из центров Красной гвардии. Вообще, в московском мятеже влияние рабочих-старообрядцев, революционизировавшихся благодаря позитивному взгляду многих предпринимателей на борьбу с царизмом и всей отжившей своё системой, ощущалось особенно сильно, ибо значительная их часть принадлежала к Преображенской, Рогожской и Рахмановской древлеправославных общин. На территориях которых, собственно, и возникали баррикады. Я уже указывал, что, при жгучем желании, можно и вовсе выстроить из низового старообрядчества (беспоповских толков, к которым принадлежали до 80% древлеправославных людей) со всей его глубоко оппозиционной государству моралью один из столпов русской революции. В зарубежье подобного рода явлений было поменьше. Честно говоря, на ум приходят лишь 2 ярких примера. Первый, понятно, это Энгельс, управлявший отцовской текстильной фабрикой в Манчестере, где в общем-то работалось так же тяжело, как и на других окрестных мануфактурах. Почему-то Фридрих Фридрихович не очень много делал для облегчения конкретной участи конкретных работников конкретно своей фабрики.

  2. О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья путь. Продолжим удивляться. Некоторым известно, что у нынешних новейших альтернативных правых есть своего рода амбассадоры в среде крупного бизнеса. Тиль, Маск, Карп, есть и еще наверное деятели, но это те, что на слуху. У леволибералов имеются свои спонсоры и защитнички. Есть у нас и мощный либертарианец Павел Дуров, благослови его бог. Одни марксисты остались с носом, никто им копейки не даёт, потому что они против буржуев и богачей. Так? Так, да, видимо, не совсем. Живет себе в Шанхае и горя не знает некто Невилл Рой Сингхам, американский бизнесмен шри-ланкийского происхождения. В юности, будучи студентом Ховарда, он и профорганайзером успел поработать на автомобильном заводе в Детройте, и в маоистской “Лиге революционных черных рабочих” посостоять, которая тесно взаимодействовала с “Черными пантерами”. Годы шли, мальчик рос, и в начале 80-х в каком-то гараже полуподвале в Чикаго Рой Сингхам организовал маленькую контору по управлению в сфере лизинга оборудования. Бизнес пошел, Сингхам начал набирать сотрудников и в 1993 году его шарашка преобразовалась в консалтинговое агентство Thoughtworks, оказывающее услуги в области информационных технологий и программного обеспечения. Превратившись довольно быстро в глобальную компанию с представительствами во многих странах мира. А еще говорят, будто чтобы стать миллионером нужно родиться в семье миллионера. Сын ланкийского иммигранта, всю жизнь работавшего преподом в университете, ставит шах и мат ученым марксистам из интернета. Кстати говоря, батька этого техномиллиардера тоже был марксистом, связанным с прокитайской фракцией Компартии Цейлона и даже во время работы в университетах США и Великобритании, он с кафедры не переставал проповедовать модные тогда идеи антикапитализма и антиимпериализма. Так что тут речь о целой династии "подрывников". А дабы не оставалось никаких сомнений относительно идейного лица этого большого человека, можно привести слова, сказанные руководителем массачусетского аналитического центра “Tricontinental” (название в честь некогда гремевшего по всему миру кубинского журнала) Виджаем Прашадом (племянником бывшей руководительницы Компартии Индии (марксистской) Бринды Карат): “Рой - это марксист с огромной software-компанией”. Уже на заре своего предпринимательства левацкое нутро Сингхама проступало сквозь модный пиджак, потому что Thoughtworks не только безбожно пиратствовала, распространяя нелецинзированные копии софта (из-за чего Microsoft в 2001 выкатил иск компании на полмиллиона долларов), не только оказывала услуги на безвозмездной основе таким фондам как Grameen (развитие социального предпринимательства среди женщин и бедняков в Третьем мире) или Democracy Now! (прогрессистское новостное агентство), но и запустила “Манифест гибкой разработки”, поколебав принятую в подобных компаниях корпоративную методологию функционирования, базирующуюся на бюрократизме, устойчивых бизнес-моделях и неповоротливости. Это сейчас Илон Маск распространяет среди своих сотрудников прогоны против излишней забюрократизированности и бесконечных собраний, но “наш слоняра” Рой Сингхам и его сотрудники делали ставку на самоорганизацию, кросс-функционирование и гибкие практики работы еще за 20 лет до этого. Короче, в 2017 Сингхам продал свою ТНК за 785 миллионов долларов, переехав к Китай, где продолжил заниматься уже менее крупным бизнесом, вкладываясь в различные сферы. А тот же Прашад из “Tricontinental” писал, будто “значительную часть вырученных средств Рой решил направить на политическое обучение нового поколения радикалов”. И как раз в этот момент в американских СМИ появляются первые сведения о финансировании Сингхамом общественных инициатив и информационных проектов, направленных на популяризацию китайского социализма (которым он, наряду с венесуэльским “социализмом 21 века”, восхищается смолоду) и опровержения различных негативных сведений о политической жизни в КНР (в частности - относительно положения в Тибете и Синьцзяне). Ну а после 2022 разоблачения из мировых газет посыпались как из рога изобилия. Как выяснилось, более 65 миллионов долларов (это на момент 22 года) Сингхам спустил на работу десятков некоммерческих левых организаций и проектов (в основном, в Великобритании и США), продвигающих антиамериканский антиимпериализм, антисионизм и идею свободной Палестины; он напрямую финансировал американские Партию за социализм и освобождение, Палестинское молодежное движение, Народный форум, Компартию Индии (марксистскую), а так же лоббировал инициативы, направленные на срыв помощи Украине и создание негативного политического образа Киева. А давеча известная своим правым уклоном Fox News указала, что за информационной поддержкой французских беспорядков тоже стоят структуры Сингхама, активно освещающие происходящее в англоязычных странах. Но тут как раз ничего удивительного, т.к. Fox News в рамках американской поляризации вообще активно юзает тему “миграционно-коммунистического заговора”. Так что у марксистам нечего унывать, раз у них теперь есть “свой красный Сорос”, спускающий миллионы долларов на раскачивание лодки старого мира. Иные ортодоксальные ленинцы конечно скорчат брезгливые гримасы, указав что марксизм техно-миллиардера Сингхама неправильный и ревизионистский (что будет правдой, ибо сам он скорее поборник “социалистической рыночной экономики” китайско-вьетнамского типа, нежели зарегулированного от и до экономического тоталитаризма в албанско-кампучийском духе) и что всё это инструменты китайского социал-империализма, направленного против США (в августе 2023 Марко Рубио даже обратился в Минюст с просьбой проверить американскую сеть Сингхама на предмет нарушения закона об иностранных агентах), однако нельзя отрицать, что этот человек с древним левацким политическим бэкграундом все-таки спускает на проекты “политического обучения нового поколения радикалов” собственные заработанные средства, а не государственные деньги, как это делают, например, иранские, российские или азербайджанские медиа, тоже продвигающие на Западе и Юге антиколониализм и антиимпериализм.

  3. edited

    Много шуму вокруг Франции, много спекуляций. Давно уже не смотрю/не слушаю ни левашей, ни правашей, и в данном случае не изменяю себе: одни на каждом углу видят социалистическую революцию (картинки с красными флагами в руках отдельных протестующих прилагаются), другие видят сплошной басурманско-негритянский погром (картинки с мародерствующими арабами и негритятами прилагаются). И то и другое, вероятно, является слегка искаженным взглядом, поэтому послухаем, чего по поводу этого всего кратко доложит нам аполитичная мадмуазель из Парижу, которая (что особенно ценно) видит ситуацию с образованием изнутри. Походу французский бюрократизм, усугубляемый экономическим и демографическим кризисом, не уступает по своей эффективности бюрократизму отечественному. И что могут с этим принципиально сделать правые или левые популисты, греющие руки на народном недовольстве в преддверии будущих выборов, не совсем понятно.

  4. Это все конечно не значит, что политический Ислам сам по себе порочен и реакционен. В конечном итоге, на протяжении XX века можно было видеть различные исламские проекты, идейно направленные против всякой тирании (в том числе - и против тирании консервативных улемов), типа Джамахирии Каддафи, шиитского революционного Ислама или суфийских движений в Пакистане, однако все они неизбежно объявлялись “ересью”, “отступничеством” и “лицемерием” как раз теми силами, которые намеревались превратить религию в проводник западной парадигмы капиталистического развития в исламском мире.

  5. edited

    В тему как раз отсутствия альтернатив. Как-то упоминал, но еще раз напишу: еще в 90-е духовный вождь Рабочей Партии Курдистана Абдулла Оджалан взялся за осмысление крушения мирового социалистического проекта и в итоге пришел к выводу, что основная проблема заключалась в том, что невозможно было построить социализм (по крайней мере, в форме свободной ассоциации производителей, о которой вещали Маркс и Энгельс), опираясь на механизмы и практики, сложившиеся в рамках “строительства” и расширения капитализма еще в XIX веке. Т.е. на унитарное национальное государство, на индустриализм, на бюрократический стиль управления, на массовое городское общество и т.д. Соответственно, такой социализм, при всех его модернизационных успехах, неизбежно накапливал в себе противоречия, - источником которых и стали несмываемые “родимые пятна капитализма”, - которые в итоге привели либо к саморазрушению “реального социализма”, либо к трансформации его в капитализм под управлением коммунистов. Не сказать, что все эти идеи были какой-то новацией, ибо еще до конкретного запуска марксистско-ленинского государственного проекта социалисты-народники (не только русские, но и болгарские, румынские, сербские) довольно критически смотрели на идею копирования универсального (с точки зрения Маркса) западного стиля социально-промышленного развития, положенного в основу коммунистической модернизации (писал об опоре большевиков на американские и немецкие технологии, практики и проекты). Но в моменте все эти народники были легко биты научным диалектическим материализмом, который доказал реакционность подобных взглядов, отражающих интересы уходящих с исторической сцены классов (крестьянства и городских ремесленников). Как бы там ни было, но уже к 80-м годам XX века политическая и экономическая деградация “реального социализма” стала очевидной даже для внешних наблюдателей. И на этом фоне начался бурный ренессанс т.н. “политического Ислама”, который как бы воплощал в себе новую альтернативу как неприятному капитализму, так и очевидно идущему ко дну “реальному социализму”. Многочисленные идеологи этого нового тренда преподносили свой проект как “антимодернистский” и “ориенталистский”, т.е. противостоящий гибельному зарубежному влиянию (как капиталистическому, так и социалистическому), которое деформирует и раскалывает исламское общество, внося в него ценности и практики, чуждые исламскому миру. Отказ от навязанных “колониализмом” черт эпохи “безбожного Просвещения”, вкупе с возвратом к “подлинному Исламу” феодального периода должен был обеспечить гармонию, социальную справедливость и развитие мусульманской уммы. В целом, звучит неплохо. Поэтому последние лет 35-40 именно политический Ислам превратился в глазах миллионов людей по всему мусульманскому миру в потенциальный способ решения бесчисленных проблем современного капитализма. Но есть одна проблема, с которой в XX веке уже столкнулись большевики. Громко провозглашая борьбу с погибающим “старым миром”, угрожая выстроить альтернативу “западному капитализму”, деятели политического Ислама, - как радикальные, так и умеренные, - фактически воспроизводят те же самые деспотичные механизмы и практики, на которых зиждется гниющее капиталистическое индустриальное общество. По этому поводу в свежей апочистской брошюре “Вопрос религии” сказано следующее: “Исламисты сталкиваются с ещё более сложными дилеммами в отношениях с современностью. С одной стороны, они полагают, что противостоят Западу, опираясь на догматизм, а с другой — верят, что могут бороться с ним, используя концепции самой западной современности. На Ближнем Востоке группы, именуемые радикальными исламистами, не только выступают против существующих в регионе властных структур, но и сами пытаются выстроить аналогичные формы власти и общественного устройства. На словах они апеллируют к понятию “умма”, но на деле стремятся создать централизованные национальные государства, пронизанные национализмом. В Сирии группировка «Хайят Тахрир аш-Шам» (ХТШ) с самого начала взяла курс на централизацию власти. Она вступила в борьбу за навязывание единой модели, подавляя местные формы демократии и свободы, — и всё это в рамках концепции национального государства. Сегодня в Сирии “Аль-Каида” (запрещенная в РФ) и “Братья-мусульмане” (запрещенныеив РФ) заключили союз. Тем самым они продемонстрировали, какая роль им отведена: роль проводников западной капиталистической современности. Те, кто выступают против западной современности под знаменем исламизма, не способны предложить альтернативную модель общественно-политического устройства. Они пытаются преподнести западную современность, пропущенную через исламскую призму, вводя тем самым общества в заблуждение. По сути, они крайне далеки от социальной реальности Ближнего Востока. Они не просто игнорируют общинные и демократические ценности этого региона — они активно противодействуют им и подавляют их. В настоящее время Саудовская Аравия позиционирует себя как исламистское государство. Придерживаясь ваххабитской идеологии — одной из наиболее догматических интерпретаций ислама, — Саудовская Аравия при этом стала одним из ведущих государств в плане материализма и конформизма. Более радикальные группировки, такие как ИГИЛ (запрещенная в РФ), пытались воздействовать на общество, искаженно интерпретируя социальные аспекты ислама. ИГИЛ стремилась обрести влияние, превращая все позитивные ценности Ближнего Востока в инструменты собственной извращенной идеологии. Выступая против последствий капиталистической современности для общества, эта организация сама стала носителем менталитета и практик, которые это общество подавляли. В то время как капитализм стремится к мировому господству, используя всевозможные формы насилия и инструменты власти, ИГИЛ также полагала, что ведет борьбу с капитализмом — посредством собственного понимания насилия. Но пожалуй, ни одна другая сила на Ближнем Востоке не послужила укреплению капиталистической современности в такой мере, как ИГИЛ и им подобные. Когда в период «арабской весны» арабские общества поднялись на борьбу, демократические и общинные силы внутри них были либо уничтожены, либо подавлены — с одной стороны, силами модернизма, а с другой — организациями, выступающими под знаменем радикального ислама”. Справедливо ли все вышесказанное? Вполне. Я как-то указывал на трансформацию афганских талибов, которые после второго прихода к власти, превратились из динамичного движения исламской революции в бюрократов и великодержавных пуштунских националистов (хотя пуштунский фактор проявлялся еще в 90-х), воспроизводящих деспотичное модерновое “вечное государство”, противостоящее Исламской Республике Пакистан и (в меньшей степени) Исламской Республике Иран, а так же ищущих зарубежные инвестиции (вплоть до получения денег от проклятых американских оккупантов) для поддержания собственного правительства. И таких примеров множество: запрещенные сомалийские аш-Шабаб или пакистанский ТТП или западноафриканская ДНИМ так же идут к цели построения тоталитарного, модернового и национального протогосударства под собственным централизованным контролем, выдавая это все за “возрождение истинного ислама” (о модерновом характере современного “якобинского саляфизма”, который не имеет ничего общего с реальной деятельностью пророка Мухаммада и его сподвижников, писал и уважаемый востоковед Кирилл Семенов). Иными словами, политический Ислам в том виде, в каком он ныне существует, не является альтернативой “капиталистической современности”, но скорее выступает инструментом модернизации и интеграции отсталых и проблемных исламских государств в безальтернативный капиталистический мир, использующий те же самые инструменты, - насилие, унификация, бюрократический централизм, подавление низовой демократии, разрушение традиционной ткани общества, представляющей опасность для централизованной власти, - которые лежат в основе господства капитализма и на безбожном загнивающем Западе.

  6. А теперь сообщают, будто в албанской столице Тиране местная учащаяся публика тоже начала громить витрины и жечь мусорки, выступая против дороговизны образования и отсутствия жизненных перспектив. Правительство, конечно, в отставку тоже требуют отправить. Плохих людей надо поменять на хороших, таков план. Вся эта суета происходит в рамках вялотекущего полугодового протеста (т.н. “фламинговой революции”) супротив постройки в заповедной природной зоне некоего туристического кластера, заказчиком которого выступил зятек Дональда Трампа Джаред Кушнер. Так в качестве символа поруганной зарубежными миллиардерами Албании и появился розовый фламинго, дитя заката, обитающий как раз там, где американские братки задумали отстроить лакшери-курорт с дозволения правительства (социалистического, кстати) Эди Рамы. А теперь, получается, албанские вьюноши насмотрелись на Францию и добавили огоньку к этой затянувшейся истории, вспомнив, что у них жизнь тоже не сахар и света в конце тоннеля не видно. Вот такая, братцы, волна. Туда-сюда ходит. Движуха. Одно только прискорбно и на примере Франции с Албанией (как, впрочем, и соседней Сербии, где студенты с 2024 года тоже мятежничают) это хорошо видно: во всех этих бунтах зумеров не проглядывается ни одного намека на подход к радикальной трансформации системы, которая, очевидно, работает все хуже. Вернее, желание что-то радикально изменить есть, есть и широкая коалиция желающих, - от правых до левых, - но чего конкретно делать никто не знает до сих пор. Поэтому широкий протест молодого поколения по преимуществу упирается в оскорбления власть имущих, негодование насчет каких-либо вызывающих реформ и требования смены правительства. Однако свежий пример Болгарии, где по результатам прошлогодних декабрьских волнений зумеров правительство подало в отставку, после чего никаких принципиальных перемен не последовало (кроме, может быть, некоторого усиления евроскептицизма в политических верхах), демонстрирует что великие надежды толпы на смену лиц в правительственных кабинетах не всегда оправдываются. Все-таки, в XX веке протестовать против ущербности мира было проще. На капиталистическом западе у многих были могучие иллюзии насчет радикальной социалистической трансформации общества и государства, на социалистическом востоке люди мечтали о радикальном переходе к частнособственнической модели, в Африке и на Ближнем Востоке сильны были надежды сначала на радикальный светский национализм, а затем (после 1979) и на не менее радикальный политический ислам, после развала соцлагеря наблюдалось массовое камлание на возврат к великому национальному прошлому, с помощью которого будут исправлены ошибки коммунистов… Теперь все эти когда-то новаторские проекты, мягко говоря, прогорели и былого отклика в сердцах миллионов уже не вызывают. Идейная пустота - это трагизм момента. Но природа не признает пустоты, поэтому вакуум заполняют безответственные популисты, люди с поехавшей крышей, откровенные циники-политиканы и, довольно часто, резко перестроившиеся плутократы “старой школы”, восходящие к власти на новом витке народного недовольства. Рано или поздно эта беспонтовая круговерть должна бы закончится, но когда она закончится и, самое главное, чем - не вполне понятно. А, учитывая растущую дезориентацию все более негодующего общества, закончится это вообще может мягким демонтажом т.н. демократии, порождающей один только хаос.

  7. Я любитель всякой андеграундной национальной музыки, в том числе когда-то был поклонником каталонского рок-н-ролла, о котором даже делал заметку с конкретными примерами. Во многом потому, что каталонская музыкальная сцена изначально была политизирована и родилась, собственно, в 60-70-е (La nueva cançó) как феномен культурного левого сопротивления франкизму, который подавлял всякие проявления “сепаратизма” во имя построения “единой, великой и сильной” унитарной Испании. 80-е и 90-е годы стали периодом расцвета политического rock catalá: переход к демократии открыл путь для мощного подъёма местной левацко-автономистской сцены, которую региональное правительство Каталонии открыто поддерживало в рамках “восстановления каталонской культуры”. В 2000-е и 2010-е все это дело еще сильнее разрослось благодаря “метисации”, т.е. синтеза фолковой каталонской политической песни с современными стилями, типа ска-панка, стриткора, регги, хардкора. Соответственно, эта новая волна подстегнула и рост “независимой каталонской левой” (Esquerra independentista catalana), которая сыграла мощную роль в популяризации референдума 2017 года. Десятки социальных центров, координационные комитеты профсоюзов, бригады солидарности с Кубой и Венесуэлой, масса локальных политических групп и ассоциаций, все было очень бодренько и перспективно. Референдум 1 октября 2017 закончился для сторонников независимости Каталонии неоднозначно: при довольно низкой явке в 43% (противники референдума его бойкотировали как незаконный) за независимость проголосовало 90% пришедших. Президент каталонского Женералитета провозгласил республику, которую никто в мире не признал, а социалистическое правительство Испании вообще отправило в отставку каталонский кабинет во главе с президентом Карлесом Пучдемоном, который был вместе с десятком соратников обвинен в коррупции и организации мятежа и с тех пор бегает от испанского правосудия по всей Европе. Эпик фейл с референдумом, позиция испанских социалистов, фактически блокировавшихся в неприятии сепарации с испанской же ультрой, саботаж крупного бизнеса, грозившего вывести капиталы из мятежной Каталонии, а так же полный игнор мирового сообщества, видимо подкосили позиции каталонских самостийников, которые наконец поняли более чем ясно, что никакой Каталонской республики им не видать в этой жизни. А спустя некоторое время разразилась еще и эта треклятая пандемия, благодаря которой страсти по независимости более-менее улеглись, уступив место новым заботам. Все это довольно тягостно отразилось на таком самобытном явлении как rock catalá. Откликаясь на перемену настроений в каталонском обществе, истощенном бессмысленной борьбой против Мадрида, начиная с 2020 года он стал стремительно деполитизироваться. На смену стареющим ветеранам сцены, которые десятилетиями задвигали в массы тезисы о социальной справедливости, национальной идентичности, борьбе с тиранией, борьбе за права женщин, антифашизме и социализме пришло новое поколение исполнителей. Которые уходят от протестного фолк-рока, доминировавшего на протяжении 30 с лишним лет, в сторону тривиальных во всем остальном мире тем: секс, развлечения, гедонизм, котики-наркотики и т.д. Все это по-прежнему исполняется на каталонском языке, но уже без былого надрыва о “спасении национальной культуры” и без поиска новых синтетических стилей, способных вдохновить новое поколение слушателей. Иными словами, теряется сущность самого этого музыкального левацко-оппозиционного явления, превратившегося теперь в метод нормализации языка и интеграции в общеиспанскую деидеологизированную поп-культуру. А вместе с оппозиционным политическим рок-н-роллом, естественно, стагнирует и движение Esquerra independentista, рост которого данный феномен во многом и питал. Жаль, очень жаль, но ничего не поделаешь. Долгий XX век покидает нас, а с ним вместе маргинализируется и уходит порожденная им вот такая оригинальная низовая политика, уступая место невыносимой легкости бытия в условиях унифицированного “дисциплинарного санатория”, о котором долгое время проживший на благословенном Западе Лимонов писал еще в начале 90-х. Только и остается, как слушать старьё 10-20-летней давности, ибо новое звучание и новые смыслы каталонской музыки уже мало чем отличаются (в основном) от звучания и смыслов любой другой универсальной западной поп-культуры для деполитизированного юношества.

  8. В Азербайджане тоже школьники и школьницы протестуют. Их маленько возмутил фактический запрет хиджабов в стенах школ. И как раз кстати вышла свежая статья уважаемого востоковеда Кирилла Семенова, посвященная актуальному этапу процесса нациестроительства в Азербайджане и Казахстане. Базирующемуся, по мнению автора, на воинственном секуляризме и воинственном национализме кемалистского толка. Постсоветский нацбилдинг на постсоветском же пространстве тема не менее интересная, нежели конструирование наций в советскую эпоху. Но при этом - куда менее освещаемая в русскоязычных СМИ. Откровенно говоря, подавляющая часть населения РФ даже не в курсе того, какие паттерны закладываются в умы наших соседей и это стихийное невежество, суждение о постсоветской зоне в рамках отмирающих вместе с советским поколением схем, способно привести, в случае чего, к неожиданным результатам. Когда внезапно выяснится, что никакого “братства народов” уже давно нет, а бывшие братья мыслят категориями “войн памяти” с их бесконечными претензиями и готовностью защищать свои, казалось бы, неадекватные идеалы. Что касается Азербайджана, то, - учитывая опасную иранскую турбулентность (а в Иране тоже есть свой Азербайджан, который в сталинскую эпоху СССР намеревался отторгнуть), - всё чего происходит в этой стране представляется небезынтересным. Буквально на глазах одного поколения Азербайджан превратился из нищей республики в довольно-таки серьёзную региональную державу, виртуозно решившую силовым путем вопрос Карабаха (из которого теперь делают образцово-показательный регион с бесплатной раздачей квартир и земли), и даже разыгрывающую карту антифранцузского антиимпериализма (писал про это тут и тут) И вот теперь инициированный сверху переход Азербайджана к воинственному секуляризму грозит создать проблемы и в отношениях с Турцией, в тени которой (по принципу “бир миллет - ики девлет” - “одна нация - две страны”) независимый Азербайджан пребывал долгие годы. Как бы не треснуть теперь турецко-азербайджанскому братству под грузом геополитических интересов, которые, очевидно, у двух стран различны. PS. А что еще позабавило в статье Кирилла Семенова, так это упоминание о “деколонизаторском секуляризме”: дескать, светские националисты Узбекистана и Казахстана намекают, что именно русское господство привело к навязанной исламизации народов, которые позднее сформировали казахскую и узбекскую нацию. Соответственно, современная борьба с растущей религиозностью населения есть продолжение политики искоренения русского колониального влияния, без которого ни узбеки, ни казахи, никогда бы не стали закрывать своих женщин чадрами и никабами. Вот оно как.

  9. Будет ли укрепляться стихийная деполитизация с абстрактной “борьбой против всего плохого”, или ренессанс переживут левые или правые идеи, или вообще вперед будут выдвинуты направленные против истеблишмента новые концепции “прямой цифровой демократии” (раз уж мы обречены на жизнь в “цифровом концлагере”, то хорошо бы чтоб ключи от него были у всех) - хрен его знает. Пока что никаких предпосылок, - в виде новых революционных теорий организации общества и государства, способных дать направление обезумевшим от нынешней жизни массам, - не видать.

  10. edited

    Что-то типа аналитики о революционных волнах В настоящий момент помимо бунта школяров во Франции мы можем наблюдать и куда менее заметные протесты учащейся молодежи в Индии (энти самые “тараканы”, как назвал протестующих председатель местного Верховного Суда). Все это, как полагают некоторые социологи, является частью новой революционной волны “поколения Z” (Gen-Z), начавшейся в 2020 году с протестов в Таиланде (хотя есть версия и о том, что дебютным шквалом этой волны были протесты в Гонконге 2018-19 гг., где впервые журналисты и использовали термин “gen-Z”). В любом случае, мы не ошибемся, если возьмем за точку старта этого феномена экономическую рецессию 2020 года, вызванную пандемией. Еще Карел Маркс и Фридрих Энгельс, наблюдая масштабную революционную волну 1848-49 гг. (“Весну народов”) полагали, что коммунистическая революция тоже пойдет волнообразно, охватив весь тогдашний мир. Это они не ошиблись, потому что большевистская революция 1917 действительно спровоцировала в течение 17-21 гг. ряд социальных бунтов и выступлений от Перу и Аргентины до Китая и Австралии. Капитализм правда низвергнут не был, но шум поднялся изрядный. И далее революции и массовые волнения действительно шли условными волнами, где каждый удар “стихии” провоцировал такие же удары в окружающих странах (волна демократических выступлений в Латинской Америке/революций в Восточной Европе/национальных революций в Азии 44-48 гг, волна национальных революций и антиколониальных мятежей 58-63 гг., волна студенческих революций 68-70 гг., “третья революционная волна” в ЛА 78-82 гг., волна антикоммунистических революций 88-91 гг. и т.д.). Далеко не всегда целью этих движений был коммунизм, а главным мотором пролетариат; в этом плане Маркс, Энгельс и их последователи слегка просчитались. Предыдущая революционная волна началась с “арабской весны” в конце 2010 года в связи с усталостью широких слоёв населения от правления сформировавшегося еще в годы Холодной войны старого истеблишмента, и её отзвуки ощущались в следующие годы по всему миру: от Камбоджи и Таиланда до Украины, Боснии и Буркина-Фасо Нынешняя волна по своим последствиям гораздо “мягче”. Если революционный период 2010-х привел к воистину колоссальным геополитическим сдвигам, подорвав устаревшие политические структуры и запустив/обострив ряд кровопролитных конфликтов, продолжающихся и поныне (джихадизм в Западной Африке, гражданские войны в Ливии, Судане, Сирии, Йемене, украинско-российский конфликт), то итоги волны 2020-х не столь впечатляющи. Ибо даже там, где протест достиг успеха, сместив неэффективные и коррумпированные правительства (Шри-Ланка 2022, Бангладеш 2024, Непал 2025, Мадагаскар 2025), общая ситуация изменилась пока что незначительно. Демократические иллюзии рассыпаются, а революционный энтузиазм масс сменяется апатией и отчаянием, на волне которых “старая” система фактически восстанавливается в модернизированном виде (некоторые зарубежные специалисты в общем и видят глубинную цель революционных волн как раз в модернизации, а не в росте демократизма или общественных свобод). Самые плохие результаты дала Мьянма, где в 2021 году началась “Весенняя революция” против возвращения к власти военных: после романтического периода массового городского сопротивления, молодёжь потянулась в сельскую провинцию, где еще со времен царя Гороха действовали этнические антиправительственные организации вооруженной борьбы. Под соусом “оказания помощи” городским революционерам эти этнические фракции де-факто превратили студентов в свои прокси-силы, которые теперь бьются в бесконечной гражданской войне всех против всех, закономерно теряя былые идеалы, ради которых они выскакивали на улицы весной-летом 2021. Что касается политических ориентиров, то с прошлого раза ситуация для левых изменилась незначительно. Как и в 2010-е, протесты по преимуществу аполитичны, носят характер закономерной реакции нового поколения на рост социального неравенства, политической коррупции и плохого управления, поэтому и правые и левые пытаются ловить в этой воде свою политическую рыбу. Но получается это хуже, чем в раньше. Отдельные исследователи это объясняют тем, что волна 2020-х, в отличие от всех прошлых “революционных декад”, не имеет под собой уже сформулированной теоретической базы (иными словами, у нынешних революций нет ярких идеологов), которая позволила бы левым или правым в момент политического обострения четко действовать в направлении реализации своих проектов. Соответственно, при отсутствии ясного образа будущего левые и правые вынуждены просто волочиться хвостом за стихийным недовольством толпы. Хотя левые и окололевые кое-где принимали в движении живейшее участие (приснопамятная кампания BLM и пропалестинские выступления в США, движение “Народной борьбы” в Шри-Ланке, бунты в Бангладеш и Иране, филиппинские и индонезийские протесты 2025, французские школьники кое-где машут красными флагами), но сформировать свой стабильный центр давления, который бы поддерживал импульс к преобразованиям как-то в основном не удалось. Из чего-то подобного на ум приходят только пестрые Демократические Социалисты Америки (чей подъём начался еще в первую каденцию Трампа), да расползающаяся вследствии внутренних конфликтов левоцентристская Национальная Гражданская Партия Бангладеш. В Мьянме еще действует как бы прогрессивный альянс KNDF и возрожденная Компартия Бирмы, но какова степень реального влияния этих групп на общество мне неизвестно. Это несколько контрастирует с событиями 2010-х годов, которые дали нам примеры мощного левого Народного фронта в Тунисе, стоявшего в авангарде борьбы против опасности исламизации, или суданских Комитетов Сопротивления, подбиваемых коммунистами и другими левыми на продолжение борьбы за демократизацию снизу, или выросшую из сирийской гражданской войны (в которой левые тоже участвовали) Рожаву… В 20-х пока что не наблюдается подобных по общественной мощи прорывов, что, вероятно, связано и с принципиальным отрицанием политического руководства. Ибо, начиная с тайских протестов 20-21 гг., продолжая Весенней революцией в Мьянме 21 г. и далее, везде мы можем наблюдать одну и ту же картину: впечатляющая децентрализованная самоорганизация (а еще говорят, будто поколение зумеров тупое) сочетается с борьбой молодежи против “монополизации протеста” какой-либо политической силой. Молодёжь, видимо, уже принципиально не верит политикам, которые слишком часто не оправдывают ожиданий, поэтому, - как ни удивительно, - почти нигде каким-либо политическим партиям не удалось возглавить протесты. Но из этого вытекает другой феномен: при отсутствии собственной политической организации (а стало быть - и внятного проекта перемен) все молодежные бунты либо ни к чему не приводят, либо приводят к минимальным результатам (власти гасят протестный импульс через временный отказ от одиозных реформ), либо расчищают поле для последующего возвышения нового поколения болтливых популистов, быстро и легко интегрирующихся в старую систему, воспроизводя тот же стиль управления, который и привел к протестам. Не сказать, что и в прошлую волну этих тенденций не было (в конечном итоге, “арабская весна” везде закончилась “заморозками”, а украинская “революция достоинства” против олигархов привела к власти олигарха Порошенко), но нынешняя деполитизация и деидеологизация молодежи в общем кажется более масштабной. Из-за чего ни радикальные левые, ни радикальные ультраправые по преимуществу не способны укрепить своих позиций на фоне протестных волн. Доколе продлится эта волна, перекидывающаяся с одной страны на другую, и что придет ей на смену никому не известно. Очевидно, что глобальный кризис, связанный с неразрешимыми геополитическими проблемами, проблемами иммиграции, демографии, безопасности, доступностью жилья и ростом социального расслоения, технологическим переходом и повсеместным укреплением “цифровой диктатуры” рано или поздно неизбежно приведут к новым волнам массовых протестов с требованием перемен. Но угадать под какими идейными знаменами пойдет в атаку новое поколение революционеров не представляется возможным.

  11. edited

    Но жгучая революционность длилась не очень долго. Осев в Иордании, в 1970 году ДФОП в координации с НФОП и, частично, ФАТХом, организовал здесь “освобожденную советскую зону” вокруг Ирбида (т.н. “первый Совет Иордании”), а 1 сентября того же года боевики ДФОП совершили неудачное покушение на короля Хусейна. Все это привело к началу войны Черного Сентября - насильственной очистке правительством Иордании страны от опасных для него же членов палестинских организаций. На этом, собственно, палестинский социальный радикализм и закончился. Ибо сначала ФАТХ, а вслед за ним ДФОП и более мелкие группы, существенно смягчив свою революционную риторику, пугавшую арабские режимы, начали концентрироваться на идее создания отдельного от Израиля палестинского государства. А к 80-м годам “чистый и твердый” палестинский национализм окончательно вытеснил былую классовую фразеологию в сферу плакатно-листовочного ритуала. Надо сказать, что последним бастионом классовой политики оказалась Компартия Палестины, которая в рамках Первой Интифады активнейшим образом сколачивала “инструменты гражданского общества” в виде профсоюзов, женских и студенческих комитетов и т.п. сообществ, но, - как я уже указывал в очень давнишнем посте, - зависимость от Арафата с одной стороны и фиаско мирового социализма с другой стороны, не содействовали формированию вокруг КПП альтернативного ФАТХу идейного полюса. Ну а в 90-е годы старая палестинская левая совсем рассыпалась, полностью утратив своё политическое лицо и перспективу развития. Единственное, что держало эти вымирающие фракции на плаву - это возвращение к радикально-националистической антиизраильской риторике, с помощью которой НФОП и ДФОП пытались безрезультатно конкурировать с растущими как на дрожжах радикальными религиозно-националистическими фракциями - ХАМАСом и Палестинским Исламским Джихадом. Но ни противопоставить им какой-либо внятной альтернативы, ни, тем более, перейти к прямому противостоянию с реакционными националистами, - как это в свое время сделали ангольские коммунисты, стрелявшие местных “черных антиимпериалистов” из УПА (не той), тоже учинивших неизбирательную резню под лозунгами “убивай белых”, - палестинские левые не могли. Фактически, палестинская левая превратилась в бесплатное приложение к ХАМАСу, ПИД и ФАТХу (тоже давным-давно утерявшему свои былые прогрессивные черты), идейное и организационное господство которых левые оспаривать не в состоянии. Поэтому мелкие вооруженные группы НФОП и ДФОП приняли живейшее участие в атаке 7 октября 2023 года, полностью восприняв лютый дискурс правых националистов, никак не отделяя себя от “единого палестинского сопротивления”, символом которого сегодня является не освобожденная женщина Востока, и не красная звезда с обещаниями светлого демократического будущего для всех, а мечеть Аль-Акса, шахиды с зелеными повязками и валяющиеся по дорогам и кибуцам расстрелянные гражданские лица, каждый из которых, якобы, является потенциальным солдатом ЦАХАЛ. Никаких перспектив для самих левых в арабском обществе этот хвостизм конечно не рисует, сочувствия в израильском обществе он не находит тем более, однако иного жизненного выбора кроме как тащиться за ведущими политическими игроками, разыгрывающими карту межэтнической войны, для бессмысленной палестинской левой просто нет. В противном случае она просто умрёт. В этом плане израильская “антисионистская левая” выглядит даже перспективней, т.к. борьба против религиозно-этнической дискриминации стабильно привлекает к ней симпатии хотя бы части арабских граждан Израиля, коих насчитывается свыше полутора миллионов.

  12. Три года прошло с момента осуществления ХАМАСом безобразной авантюры, спровоцировавшей воистину тектонические сдвиги на Ближнем Востоке, жертвой которых пали, в основном, сами же палестинцы (а так же значительная часть т.н. Оси Сопротивления). Глядя на палестинско-израильский конфликт, нельзя не отметить трагизм здешнего левого движения. А трагизм в том, что беспощадная логика межэтнического конфликта либо маргинализирует левых, либо, - и это совершенно логично, - заставляет их в той или иной мере переходить на позиции национализма. Это касается как израильтян, так и, в еще большей мере, палестинцев. В сети теперь много ангажированных пропалестинскими лозунгами западных в основном прогрессистов, которые кричат на всю ивановскую о том, что сионизм это просто еврейский фашизм и колониальный проект, он всегда таким был и навсегда таким останется. Я с таким мнением не вполне согласен. Потому как внутри сионизма (еврейского национализма) изначально существовала мощная социалистическая тенденция, одним из основоположников которой являлся, например, близкий дружок Маркса и Энгельса Мозес Гесс. И этот социалистический (рабочий) сионизм в общем и целом был лишен отчаянного национал-шовинизма правых сионистов-ревизионистов, которые, со времен публикации в 1923 году Зеевом Жаботинским эссе “Железная стена”, постулировали непримиримость арабской и еврейской наций. Левые же напротив, осознавая влияние экономических факторов на мышление людей, полагали, что привнесенные в Палестину извне сельскохозяйственная/промышленная модернизация и приемы низовой организации арабских трудящихся, подкрепленные доброй идеологией социализма, снимут вопрос еврейско-арабской вражды, источником которой выступают феодально-буржуазные элиты, держащие в первозданной дикости своих феллахов. В конечном итоге, и еврейские и арабские труженики экономически выиграют от создания нового государства в Палестине. Посему, начиная с прибытия в Палестину в конце XIX века первых левых сионистов, они раз за разом предпринимали попытки наладить взаимодействие с арабским населением. Все было тщетно. Архаичная и консервативная арабская среда слабо реагировала на инициативы левых, зато чрезвычайно легко воспринимала весьма примитивную антиеврейскую пропаганду как со стороны народившихся арабских националистов, так и со стороны феодальных кругов. Планомерное ухудшение отношений между арабами и евреями в конечном итоге привело умеренное крыло левого сионизма к переходу к откровенно конфронтационной политике. И лишь леворадикальные сионисты из МАПАМ даже после основания государства Израиль продолжали тянуть руку дружбы арабам, верные принципам “пролетарского интернационализма”. Однако резкий переход авторитетного для МАПАМ Советского Союза на антиизраильские позиции, сопровождавшийся волной антисемитизма, вкупе с провалом всех мероприятий по укреплению еврейско-арабского сотрудничества, надломили и эту прогрессивную тенденцию в левом сионизме. Нельзя сказать, что она умерла совсем, - все-таки и по сей день в Израиле присутствует такое левосионистское движение как Ха-Демократим (Демократы), выступающее против оккупации Западного Берега и регулярно критикующее правительство за войну в Газе, - но былого энтузиазма насчет “братства трудящихся” не наблюдается даже здесь. В 60-е годы инициативу строительства арабо-еврейского единства перехватили коммунисты и новые левые, которые теперь уже открыто выступали против сионизма как идеологии, лежащей в основе государственности Израиля. Но, во-первых, и те и другие изначально были довольно маргинальной политической силой, хотя иногда рожденные ими проекты, - типа “Еш Гвуль” (группа поддержки солдат ЦАХАЛ, отказывавшихся служить в Ливане) или Центра альтернативной информации, - имели некоторый успех. А во-вторых, фанатичное стремление “быть палестинцами” больше чем сами палестинцы, некритическое восприятие палестинского движения (вплоть до оправдания террористических атак против гражданских) и все более возрастающая ненависть к Израилю как таковому, привели к еще бóльшей изоляции этих групп от еврейского общества. Которое закономерно видит в таких людях банальных антисемитов, прикрывающихся маской “антисионизма”. Чему “антисионистская левая” в общем способствует, если вспомнить историю раскола Израильской Социалистической Организации (более известной благодаря своему журналу “Мацпен” - “Компас”), одна часть которой под лидерством присоединившегося к ФАТХу Илана Галеви требовала полного разрыва с “зараженным колониализмом” израильским обществом. Или можно привести пример бывшего кандидата в Кнессет от Компартии Израиля историка Илана Паппе, громко объявившего о “смерти израильской левой”, которая оказалась не способна никак повлиять на израильский же народ, сверху донизу опутанный сетями сионистской пропаганды. При этом, с головой окунувшись в дискурс глобальной культурной войны и приветствуя “мужество ХАМАС”, чьи действия воплощают план “десионизации Палестины от моря до моря” (как атаку 7 октября расценивал тот же Паппе), фактически становясь на сторону одной национальной группы в борьбе против другой, эти маргинализированные еврейские антисионисты не стали своими и для палестинских националистов, чьё видение будущего Палестины имеет больше общего с израильскими поселенцами. И тут мы переходим к проблеме палестинской левой, которая сегодня столь же маргинализирована, как и левый израильский антисионизм. В целом, левые в обществе палестинских арабов имели достаточно хлипкие позиции, и о злоключениях Компартии Палестины в деле “арабизации” рядов я как-то писал. После создания Израиля симпатий к социализму естественно не прибавилось: даже создатель Народного Фронта Освобождения Палестины Жорж Хабаш вспоминал, что изначально он не воспринимал левые идеи именно потому, что в 1948 году СССР поддержал создание Израиля и вооружал его для борьбы с арабской коалицией. Вследствии этого Организация Освобождения Палестины, - как и все возникшее в 50-е годы палестинское движение, - изначально носила ярко выраженный националистический и в основном консервативный характер, ориентируясь на панарабизм Гамаля Абдель Насера, обещавшего скинуть евреев в море. После Шестидневной войны 1967 акции Насера резко пошли вниз: палестинцы воочию убедились, что за болтовней египетского президента о величии единой арабской нации скрывается тотальная коррумпированность, непотизм, презрение высших к низшим, национальная рознь, лень и глупость бюрократов, в результате чего вооруженная Советским Союзом арабская коалиция снова потерпела сокрушительное поражение, а Израиль отнял у арабов еще больше земли. Начинается формирование обособленного от панарабизма палестинского национализма в лице ФАТХа и палестинской секции Арабского Национального Движения, из которого вскоре вырастет Народный Фронт Освобождения Палестины. Обе эти организации провозгласили в духе моды тех лет целью борьбу с империализмом и сионизмом, а так же (НФОП) с режимами, которые их поддерживают. В риторике НФОП было больше революционной фразеологии, но в общем и целом это был милитаристский национал-коммунистический проект, заявлявший о себе как об “авангарде арабского фронта” и не предпринимавший усилий для массовой низовой организации. Фактический отказ от социальной борьбы привел к выделению из НФОП радикальной фракции Наифа Хаватме, получившей позднее имя Демократического Фронта Освобождения Палестины. Это была единственная организация палестинского сопротивления, которая провозгласила курс на одновременную социальную и национальную революцию, прилагая усилия не только на организацию некоего подобия “советской власти” на местах, - направленной в том числе и против палестинских элит, - но и придавая значение международному сотрудничеству. В частности, именно ДФОП, - движимый идеей единого еврейско-арабского народно-демократического государства трудящихся, - создал союз с теми самыми израильскими новыми левыми из “Мацпен”.

  13. edited

    А еще сегодня огласили результаты провинциальных выборов в канадском Квебеке, на которых…тоже победили сепаратисты из Parti Québécois. Причем, как пишут, перед нами взрывной рост популярности этих левоватых (исторически, по крайней мере) националистов-франкофонов, ибо в 2020-22 году общественная поддержка PQ достигла самой низкой точки за всю её историю (5-8%). Но специалисты опять же пишут, будто этот электоральный прорыв произошел не от того, что идеи сепарации вдруг обрели невиданную поддержку (уровень сепаратистских настроений в Квебеке такой же, как и в Альберте - т.е. около 30%), а скорее в результате протестного голосования против господствующего правоцентристского большинства (тоже играющегося с националистическим дискурсом). Но, в любом случае, победившая PQ теперь тоже обещает референдум о независимости, только неизвестно когда. Весело там у них, в Канаде-то.

  14. Не успели утихнуть страсти по поводу совместного меморандума валийских, шотландских и североирландских националистов, намеревающихся развалить великую Великобританию, как на пороге новая беда - 19 октября в Альберте пройдет референдум о выходе провинции из состава Канады. В чем отличие этих двух проявлений сепаратизма и в чем сходство? Британские сепаратисты из валийского “Plaid Cymru”, Шотландской Национальной Партии и ирландской Шинн Фейн исторически принадлежат к левому политическому спектру, из чего вытекает, например, опора на рабочие организации и прогрессивные группы гражданского общества, которые теперь “сепары” пытаются раскачивать насчет углубления деволюции вплоть до сепарации. Кроме того, валийско-шотландско-ирландский национализм имеет мощный духовный источник в виде давних исторических столкновений и культурного антагонизма между “кельтско-католической” и “англо-саксонской” традициями. В отличие от Великобритании альбертинские сепаратисты преимущественно относятся к правому сектору (что не мешает выражать поддержку их стремлениям со стороны автономистов франкоязычного Квебека, исторически левоватых). И никакого глубокого культурно-исторического подтекста тут естественно нет, хотя идентичность местных селян-провинциалов слегка напоминает консервативных североамериканских hillbilly, некогда разительно отличавшихся от среднего городского жителя США. В любом случае, в основе зародившегося еще в 70-е годы отчуждения жителей Альберты от остальной Канады лежит экономика. Т.е. стихийное недовольство диспропорцией между вкладом газо- и нефтеносной Альберты в общий бюджет страны и тем масштабом услуг, который провинция получала от Оттавы. Сегодня к этому еще добавляется недовольство миграционной политикой и прогрессивными инициативами центрального правительства в области толерантности ко всякого рода меньшинствам и маргиналам. Это что касается отличий. А сходство в том, что в обоих случаях оппоненты сепаратистов вещают о “внешнем вмешательстве”. Что до Великобритании, то, нетрудно догадаться, что, по мнению некоторых британских консерваторов, за планами “распада Великобритании” стоит Путин, доказательством чему являются выступление Лаврова и репортажи RT с одобрением валийско-шотландско-североирландского меморандума. Абсурд подобных теорий заговора очевиден, т.к. “кельтский сепаратизм” является в общем проевропейским и “прогрессивным” (леволиберальным), но, с другой стороны, Москва конечно же (как и в случае, например, с каталонским референдумом 2017) не упускает случая разыграть карту “национального самоопределения” в стремлении ослабить своих геополитических противников. Что касается Альберты, то тут сторонники единой и неделимой Канады видят руку Вашингтонского обкома. Дело все в том, что внутри альбертинского сепаратизма действительно есть крыло в виде Объединенной Консервативной Партии, выступающей за присоединение к США. И с этими ребятами вроде как активно работают политтехнологи от американских республиканцев. Якобы, в обмен на помощь в сепарации, консерваторы обещали Вашингтону доступ к нефтяным залежам - об этом кричат теперь канадские патриоты, которых в самой Альберте, судя по предварительным опросам, все-таки большинство (порядка 70%). Вот такая движуха в первом мире.

  15. Вообще, наследие левых диссидентов прошлого в современной Эфиопии играет немалую роль. Как уже было написано, нынешняя Конституция Федеративной Республики Эфиопия была составлена под прямым влиянием идей радикального марксиста Валлелиня Мэкконена, погибшего в декабре 1972 года при попытке угона самолета. А вот другой пример. Крупнейшей этнической группой Эфиопии является народ оромо, который до 1991 не имел собственной письменности. Так вот отцом того алфавита, которым сегодня пользуется этот 40-миллионный народ, - он называется Куби, - является Хайле Фыда, лидер Всеэфиопского Социалистического Движения (MEISON), который выступал одним из главных политико-идеологических консультантов революционной военной хунты, но в 1977 году был этими же военными арестован в рамках Красного террора против “анархистов” и затем казнен. Впоследствии другие левые оппозиционеры горько иронизировали над судьбой Фыды, обвиняя его в том, что он, рассчитывая стать идейным руководителем военной хунты, своими рассказами о необходимости уничтожения оппортунистов и ревизионистов дал неискушенным в политике военным идейные основания для широчайшего террора, одной из жертв которого он сам же и стал, будучи обвиненным в “троцкизме”, “ультралевизне”, “узком национализме” и тому подобных “резиновых” преступлениях. Очень поучительная и трагическая история вышла с этим человеком, искренне считавшим что можно “навязать повестку” государственным бюрократам и временно использовать их в деле наращивания сил для подлинной социалистической революции. Но это все позже произойдет, а в 60-х годах обучаясь в Европе левый эмигрант Хайле Фыда, - сам будучи выходцем из оромо, - озадачился судьбою своего народа, который, благодаря ассимиляционной имперской политике, очевидно должен был утратить свою оригинальную культуру и традицию, которая передавалась из поколение в поколение исключительно устно. Поэтому, помимо участия во всяких политических мероприятиях, Фыда занялся разработкой национальной орфографии для оромо. И достиг на этом поприще выдающихся успехов, не только внеся огромный вклад в зарождающуюся в Европе оромоистику, но и, - обладая энциклопедическими знаниями о грамматике и лексике языка оромо, - в 1973 году разработал алфавит на основе латиницы для записи этого языка. Но уже в следующем году эти его лингвистические изыскания были прерваны внезапной революцией на родине, куда Фыда и двинулся. За ним в Эфиопию потянулись и другие левые эмигранты-оромо, как с Запада, так и с Востока. В последнем случае речь идет о беглых леворадикалах, которые на другом берегу Красного моря, в Народно-демократической Республике Йемен (которым в то время управляла “ультралевая хунта” во главе с Салемом Рубейя Али), сколотили Организацию за освобождение оромо и других народов (OOPLS), имеющую целью борьбу за национальное самоопределение против “имперского эфиопского колониализма” и построение социализма. Оказавшись на революционной родине и узрев, что отношение сбросивших императора военных к народу оромо не изменилось, эти воинственные товарищи перешли к партизанской борьбе против правительства, а в 1976 году преобразовались во Фронт освобождения оромо (OLF), открыв свой первый зарубежный офис в Дамаске, под крылом баасистского правительства Хафеза Асада. Совершенно естественно, что помимо партизанской войны эти левые автономисты занимались и развитием культурной борьбы. Которая в 1977 году была усилена благодаря бегству в Оромию множества членов разгромленного Всеэфиопского Социалистического Движения (MEISON) Хайле Фыды, которые и начали продвигать в рамках “антиколониального духовного сопротивления” разработанный Фыдой на основе латиницы алфавит Куби в противовес насаждаемому коммунистическим правительством традиционному эфиопскому письму геэз. После свержения диктатуры товарища Менгысту Хайле Мариама в 1991 году интеллектуалами-оромо был поставлен вопрос о школьном образовании (в социалистической Эфиопии язык оромо в школах не изучался), из которого напрямую вытекала проблема орфографии. Поэтому 3 ноября 1991 года под эгидой OLF была собрана специальная широкая конференция, на которой после многочасовых дебатов интеллигенты наконец приняли решение использовать для записи языка оромо латинский алфавит Куби, разработанный казненным лидером MEISON Хайле Фыдой. И хотя вскоре OLF покинул переходное правительство, рассорившись с Народным Фронтом Освобождения Тыграя, эстафетную палочку в деле внедрения Куби в культуру общины оромо перехватила Народно-демократическая организация оромо (OPDO) - союзная НФОТ левая организация, к которой в юности принадлежал и нынешний лидер Эфиопии Абый Ахмед. Таким вот образом наследие левого лингвиста Хайле Фыды спустя более 10 лет после его казни, легло в основу языковой реформы для крупнейшего эфиопского этноса. А OLF, фактически отказавшийся от своего былого левого прошлого (как и все прочие эфиопские партии во главе с НФОТ), с конца 90-х годов вновь начал партизанскую борьбу за самоопределение с опорой на Эритрею. В 2018 между Фронтом и эфиопским правительством был заключен мир, однако вооруженное крыло OLF, - Армия освобождения оромо (OLA), - отказалась от разоружения, продолжив борьбу с федералами. И сегодня OLA вместе с НФОТ, амхарскими националистами из “Фано”, сомалийскими националистами из “Национал-освободительного Фронта Огадена” и некоторыми другими этническими организациями составляет т.н. Коалицию народных сил Эфиопии за выживание, бросившую вызов Аддис-Абебе в новом раунде гражданской войны.

  16. Не оправдал он и надежд мирового сообщества, которое в 2019 году вручило ему Нобелевскую премию мира за окончательное и бесповоротное примирение с Эритреей. Ибо уже на следующий год Абый Ахмед продемонстрировал весьма слабую приверженность федералистскому принципу конституции, чрезвычайно жестко отреагировав на проведенные НФОТ “незаконные” выборы в Тыграе, в результате чего началась гражданская война 2020-22 гг., которая пока еще считается самой масштабной по количеству жертв войной XXI века (около полумиллиона погибших). В свою очередь, война 2020-22 гг. укрепила ополчение амхарских националистов из “Фано”, на которых Аддис-Абеба опиралась в борьбе с тиграями, и которые сегодня выступают одним из основных акторов новой гражданской войны, на этот раз - в союзе со своими бывшими врагами из НФОТ. В ходе этой же злосчастной войны 2020-22 снова братская Эритрея ввела в пограничные регионы Тыграя собственные войска, незаконно остающиеся там и поныне, что грозит новым прямым столкновением с Эфиопией. Тем более, что, вопреки мирным соглашениям 2018, сегодня Эритрея выдвинула вперед новаторский тезис о “защите братского тиграйского народа”, который якобы исторически разделен несправедливыми “колониальными” границами. Со своей стороны современная Эфиопия тоже не прочь исправить “несправедливость 93-его”, вернув себе чрезвычайно важный для развития экономики доступ к Красному морю через аннексию эритрейских территрий. Таким вот образом коммунисты из НФОТ, строившие свою политику разрешения национального вопроса в Эфиопии на трудах Ленина, Сталина и Энвера Ходжи, внесли в 1993-95 гг. свой вклад в нынешнее превращение региона в один большой военный пожар. Хотя, справедливости ради, не меньшую роль в общей эскалации сыграл и другой бывший марксист-ленинец из Народного Фронта Освобождения Эритреи, бессменный вождь Афеворки Исайяс, который, - в силу, как говорят, личного надменного характера и неприязни к НФОТ, идущей еще с 80-х годов, - своим кипучим антиэфиопским национализмом буквально спровоцировал войну 1998-2000 гг. и ныне усердно провоцирует новое побоище, готовый бросить на алтарь победы над “исторически враждебным” “эфиопским неоколониализмом” тысячи своих подданных, еле-еле сводящих концы с концами под тяжелым тоталитарным ярмом формально левого Народного фронта за демократию и справедливость (экс-НФОЭ).

  17. Сообщают о том, что вроде как назревает масштабный кипиш на Африканском Роге. Несчастный Судан уже разворотили, Сомали, слава богу, продолжает функционировать в состоянии перманентной гражданской войны, а теперь настала очередь смахнуться Эфиопии с Эритреей (с перспективой поддержки последней со стороны враждебного Эфиопии Египта). Гражданская война в Эфиопии возобновилась, дипломатические отношения между Аддис-Абебой и Асмэрой разорваны, посол Эфиопии выслан из Египта, дело осталось буквально за малым. Все идет по плану, многополярный мир победил, а свободные люди наконец получили право самим решать собственные проблемы так, как они это умеют. Самое интересное в эфиопском случае что? Самое интересное тут то, что, - как и на нашем постсоветском пространстве, - формальную вину за все происходящее вполне можно свалить на коммунистов (а на кого еще-то, ёлки-палки?). В своё время, в честь 50-летия Эфиопской революции я сделал цикл статей (начало тут, кому интересно) об этом воистину масштабном событии. Безо всяких шуток, Эфиопская революция 1974 года была крупнейшей и наиболее впечатляющей из всех, что происходили на африканском континенте. Долго ли коротко ли, но в рамках развития революционного процесса Эфиопия довольно быстро погрузилась в террор и гражданскую войну. В которой сошлись между собой сразу несколько левых фракций. Парадокс эфиопской гражданки состоял в том, что т.н. контрреволюционеры (монархисты и антикоммунисты) не играли в ней практически никакой роли; основными акторами были коммунистическое правительство военного совета под названием Дерг (ака “фашистская хунта” в риторике левых оппозиционеров) и противостоящие ему коммунистические группы и партии (ака “анархисты и ультралевые террористы” в риторике военных). К началу 80-х годов коммунистическая власть большого советского друга товарища Менгысту Хайле Мариама полностью уничтожила своих бывших левых союзников из центра страны, пытавшихся оспаривать его статус “великого революционного вождя рабочих и крестьян Эфиопии”, поэтому главный театр военных действий переместился на этнические окраины, где действовали марксистско-ленинский (с ориентацией на Албанию) Народный Фронт Освобождения Тыграя и марксистско-ленинский (с изначальной ориентацией на Китай) Народный Фронт Освобождения Эритреи. В 1989 году эти периферийные ленинцы создали Революционно-демократический фронт эфиопских народов (куда вошли еще ряд левых и не очень левых этнических организаций вооруженной борьбы), который в 1991 году мощным контрнаступом скинул диктатуру товарища Менгысту (успевшего публично отказаться от задачи построения социализма и призвать на помощь Израиль). Учитывая горькую историческую конъюнктуру тех лет РДФЭН (ядром которого выступал НФОТ) не стал провозглашать весьма дискредитированную за годы коммунистической диктатуры цель строительства социализма, а взял курс на укрепление некоей “революционной демократии”. В рамках которой первым делом был радикально решен национальный вопрос. Тут дело вот в чём. В дореволюционный период эфиопский монарх Хайле Селассие проповедовал панъэфиопский же национализм; т.е. идею единой и неделимой державы, с унификацией языка и культуры на основе языка и культуры амхара, исторически господствующего этноса. Все это позволяло народившейся в 60-е годы, - во многом благодаря усилиям американского “Корпуса мира”, - эфиопской левой говорить о многонациональной Эфиопии как о “тюрьме народов”. После революции 1974 года взявшие власть военные, попав под влияние марксистов, попытались преодолеть это тяжелое наследие царизма, объявив о новой эпохе братства эфиопских народов, которые совместно выстроят великую и сильную социалистическую державу. Но эта идея совсем не зашла уже воевавшим с Аддис-Абебой эритрейским сепаратистам, отказавшимся вести переговоры с военной хунтой, а затем мятежные настроения перекинулись и на другие этнические окраины, где политически разбуженные революцией сомалийцы, оромо и тиграи тоже начали требовать самоопределения вплоть до отделения. Красный террор против “анархистов и ультралевых”, эфиопско-сомалийская война в Огадене 77-78 гг. и консолидация всей власти в руках товарища Менгысту лишь усугубили ситуацию и в итоге новый коммунистический режим де-факто вернулся к старой концепции панъэфиопского национал-централизма, беспощадно подавляя ради величия древней родины автономистов и сепаратистов на окраинах. Сбросивший коммунистическую диктатуру коммунистический же НФОТ был полон решимости окончательно положить конец старым традициям деспотизма, поэтому в 1993 году по результатам референдума из состава Эфиопии вышла Эритрея (в результате чего Эфиопия нанесла себе ущерб, лишившись стратегически важного доступа к Красному морю), а в 1995 была принята новая передовая конституция, превратившая страну в Федеративную Республику, гарантирующую права всех наций и народностей, включая и право на самоопределение вплоть до отделения. Что фактически стало триумфом старой линии “марксистского разрешения национального вопроса”, разработанной еще в 1969 году пионером эфиопской левой Валлелинем Мэкконеном, который для НФОТ стал своего рода иконой (в честь него была даже названа финальная наступательная операция на Аддис-Абебу в 1991 году). И вот тут начинается история о последствиях столь доброй национальной политики, вдохновленной идеями Ленина, Сталина и Энвера Ходжи. Во-первых, сразу же в 1993 году между братскими Эфиопией и Эритреей начались конфликты вокруг вопросов о демаркации границ и выселения эритрейцами эфиопов. Далее напряжение усугубилось экономическими спорами вокруг использующегося эфиопами по договору аренды порта и нефтеперерабатывающего завода в эритрейском Ассабе. В 1997 году Эритрея ввела собственную валюту, - накфу, - дерзко заявив, что будет вести двухстороннюю торговлю (от которой сама же и зависела) в соотношении к эфиопскому быру один к одному. Учитывая перманентное нарушение эритрейскими бизнесменами соглашений о транзитной торговле и широчайший расцвет контрабанды, история с накфой стала для Аддис-Абебы последней каплей и торговые отношения между странами были разорваны. Экономическая война стала прелюдией к настоящей войне вокруг спорных пограничных зон, которая началась в мае 1998 года и продолжалась до июня 2000 года, унеся жизни около 300 тысяч человек и превратив обе страны в обыкновенные однопартийные диктатуры в духе “осажденной крепости”. Во-вторых, передовой этнотерриториальный федерализм вывел наружу доселе скрытную межэтническую вражду, захлестнувшую Эфиопию, что впоследствии противники НФОТ объясняли стремлением тиграев укрепить собственную этническую диктатуру через стратегию “разделяй и властвуй”. И действительно, вместо эмансипации маргинализированных меньшинств страна получила весьма сильное межэтническое напряжение, кое-где проявлявшееся в погромах и этнических чистках, осуществляемых местными милициями, якобы защищающими свои федеративные привиллегии. А вместо саморазрушения этнических партий, чьи цели в виде самоопределения, казалось бы, уже достигнуты, Эфиопия получила взрывной рост партий и групп, построенных по этническому принципу, многие из которых проповедовали ирредентизм (расширение пространства контроля) и культ “исторических обид”, за которые следует посчитаться с окружающими народами. Другая задача конституции - децентрализация власти, - вообще не была реализована, т.к. утвердившийся в качестве “направляющей страну партии” НФОТ если и был заинтересован в реальном распылении полномочий, то очень недолго, и после эфиопско-эритрейской войны окончательно отказался от этого курса, превратив страну в диктатуру под управлением этнического меньшинства тиграев. Мирно сместивший в 2018 НФОТ с политического олимпа Абый Ахмед, - первоначально привлекавший внимание страны демократическими взглядами, противопоставленными “тиграйскому авторитаризму”, - надежд миллионов не совсем оправдал. Ибо достаточно быстро он приобрел столь же широкие полномочия, какими до него обладали все предыдущие руководители этой многострадальной страны. Сильный эфиопский централизм вновь восстал из пепла.

  18. В испанском Мадриде ерундовый в общем-то случай выселения из квартиры жилищной компанией по истечении срока договора 87-летней Марикармен Абаскаль спровоцировал массовые протесты, ядром которых конечно же являлись местные левые разного пошиба, требующие заморозки арендной платы, долгосрочных (а то и пожизненных) договоров и полного запрета выселений. В результате лендлорды пошли на попятную, дозволив бабуле вернуться домой на условиях старого арендного договора. Оглядываясь на столь бурную реакцию испанцев (хотя Испания славится и так довольно комплементарными в отношении арендаторов законами, породившими феномен “оккупации” и “деоккупации” недвижимости), а так же на успехи Мамдани в Нью-Йорке и Die Linke в Берлине, можно предположить, что тема жилищного кризиса становится одним из наиболее эффектных лозунгов левых, ибо, - как сообщают специалисты, - в обоих случаях именно “жилищный популизм” выступал главным драйвером предвыборной пропаганды, привлекая желающих заморозки или снижения арендной платы, экспроприаций “лишних” квартир у жилищных компаний и расширения прав арендаторов. Не берусь судить об эффективности обещанных левыми мер в деле разрешения жилищной проблемы, но могу сказать следующее: Жилищный кризис, действительно охвативший мегаполисы по всему миру, - от Мехико до Гонконга, - выступает составной частью общего кризиса урбанизма. Который, в свою очередь, является следствием системного кризиса безальтернативной индустриальной модели, наряду с демографическим и миграционным кризисами, с которыми тоже никто не знает что делать. Левые склонны винить во всем исключительно капитализм, однако, как мы можем видеть на практике “реального социализма” XX века, даже там, где частная собственность, буржуазия и стремление к прибыли были ликвидированы, неразрешимая проблема растущей перенаселенности мегаполисов (а значит - нехватки жилья и перегруженности социальной инфраструктуры) никуда не исчезла, хотя и носила чуть менее острый характер. Так же, как и проблема снижения рождаемости (примеры Румынии, Венгрии и Болгарии я приводил) или проблема привлечения трудовых мигрантов из Третьего мира, которых социалистические режимы (ГДР, Чехословакия и Венгрия) держали в настолько суровых условиях, что многие нынешние левые скорей всего заверещали бы о “фашизме”. Посему, спекулировать на проблеме отсутствия доступного жилья, дефицита больниц или школ, запустения провинции, которую “высасывают” крупные промышленные центры, левым конечно можно и нужно для того, чтобы остаться на политическом плаву и заработать симпатии населения, но вот смогут ли они, эти левые, реально разрешить эту системную проблему индустриального мира - большой вопрос. PS. Есть еще такой парадокс. Известно, что в той же Испании тему освобождения арендованных квартир от лиц (в основном иммигрантов), отказывающихся платить по счетам, с середины 2010-х оседлали ультраправые. У них имеется даже компания “Desokupa”, оказывающая как консультативные услуги, так и непосредственно занимающаяся выселением т.н. сквоттеров, которых по закону выселить очень сложно. А вот в Италии, где действуют столь же приятные законодательные акты относительно незаконно занятых помещений, местные новые правые шли в обратном направлении, инициировав в середине 2000-х кампанию оккупаций пустующих зданий под эгидой своего проекта “Mutuo Sociale” (социальной ипотеки) с целью дальнейшего вселения в эти приведенные в порядок сквоты малоимущих итальянцев. В 2000-е и начале 10-х неофашистские оккупации шли по всей Италии, правда, в основном, организованные за счет сквотирования “правые социальные центры” и “центры обеспечения жильем” довольно быстро ликвидировались вмешательством полиции или антифашистов. Но, в любом случае, инициатива приобрела довольно широкие масштабы, а, учитывая связи неофашистов с правыми партиями, её еще и постоянно пытались узаконить. Правда, на сегодняшний день этот молодецкий “фашизм третьего тысячелетия”, сквотировавший недвижимость, уже выдохся.

  19. А еще сегодня Международный день всеобщего доступа к информации. И по этому случаю на одном закордонном экзотическом канале нашел следующую мысль, которую спешу ретранслировать: “В прошлом цензура осуществлялась путем блокирования потоков информации. В XXI веке она осуществляется через заваливание людей неактуальной и несущественной информацией. Люди не знают, на что действительно обращать внимание, и часто тратят свое время на обсуждение и анализ второстепенных вопросов. В прошлом власть означала доступ к информации. Сейчас власть – это знание о том, какую информацию нужно игнорировать”

  20. А вот еще примерно такая же грустная история из серии про то, что происходит после спада революционных “бури и натиска” и как это люди переносят. Опять про иранских “Народных муджахидов”. После окончания ирано-иракской войны организационным центром ОМИН стал расположенный в 100 км от Багдада закрытый лагерь-городок Ашраф, - названный в честь “символа революционной жертвенности” Ашраф Рабие, погибшей в перестрелке с пасдарами (КСИР) на севере Тегерана в феврале 1982, - который был выстроен собственными силами муджахидов на месте старой военной базы в 1986-87 гг. На пике в этом лагере проживало более 5 тысяч человек; здесь была не только разветвленная инфраструктура (сельхозкооперативы, школы, больница, стадион, бассейны, торговый центр, зоопарк, несколько музеев, кладбище с мечетью и даже отделы внутренней полиции), но и ангары с тяжёлым вооружением (танки, бронетранспортеры), арсенал и плацдарм для торжественных смотров. После окончания ирано-иракской и нормализации отношений между странами сюда нелегально перебегали из Ирана недовольные клерикальным режимом граждане, а в обратном направлении отбывали группы боевиков, продолжавшие в течение 90-х годов осуществлять атаки в иранских городах против представителей велаят-э факих. Неудивительно, что для Тегерана Ашраф с его небольшой, но неплохо оснащенной Национал-освободительной армией, представлял явную опасность и поэтому в 90-х городок практически ежегодно подвергался авианалетам и ракетным обстрелам КСИР. Тем не менее, руководство ОМИН продолжало упорно лелеять мечту о возможности кризиса в самом Иране, который позволил бы муджахидам вернуться и, обладая какой-никакой, но боевой силой, оказать влияние на политическое развитие своей родины. Поэтому на всем протяжении 90-х внутри Ашрафа поддерживалась полурелигиозная атмосфера подготовки к “революционному контрнаступлению”. Но, как мы помним, весной 2003 года произошло вторжение США в Ирак. Сами муджахиды пишут о том, что между иранским руководством и силами коалиции было заключено соглашение о возможности использования американцами иранского воздушного пространства в обмен на уничтожение Ашрафа. Так это или нет я не знаю, но в апреле 2003 года, несмотря на публичное провозглашение нейтралитета по отношению к иракско-американским разборкам, бомбардировкам подверглась не только оперативно выдвинувшаяся к границе с Ираном бронетанковая колонна Национал-освободительной Армии ОМИН, но и сам лагерь, в результате чего погибло более 60 членов организации. Вслед за этим командующий Международной коалицией генерал Одиерно потребовал от Моджган Парсаи (женщина-комендант Ашрафа) полной капитуляции, на что получил отказ. ОМИН ощетинилась всем своим вооружением, заняв круговую оборону от всех. Однако в конце мая 2003 ОМИН согласилась разоружиться в обмен на защиту лагеря со стороны США от проиранских милиций. Период революционного романтизма кончился и начался этап беспросветного кошмара. Сначала американцы в течение 16 месяцев пытались буквально развалить это полусектантское сообщество оппозиционеров, не только осуществляя бесчисленные проверки и допросы, но и проводя сотни и сотни индивидуальных бесед с целью склонить членов ОМИН либо к возвращению в Иран, либо к обращению о политическом убежище к США. Однако учитывая сектантский характер группы, особых успехов в этом достигнуто не было, поэтому построенная близ лагеря “Деревня свободы” для желающих покинуть группу в основном пустовала, а вскоре и вовсе была демонтирована. Меж тем само руководство ОМИН продолжало отстаивать верность идеям борьбы с режимом велаят-э факих, борясь за статус политических оппозиционеров. Благодаря этому в 2004 году, не установив за ОМИН ответственности за преступления, в которых организацию обвинял Тегеран (навроде борьбы с антисаддамовской шиитской и курдской оппозицией в качестве “эскадронов смерти”), комиссия многонациональных оккупационных сил признала всех жителей Ашрафа лицами, находящимися под международной защитой в соответствии с Четвертой Женевской конвенцией. Причем, изъяв оружие, муджахидам было оставлено право ходить в форме и сохранять свою полувоенную внутреннюю структуру. Все было неплохо за тем исключением, что дополнительно жителям Ашрафа американцы запретили поддерживать любые контакты с иракскими гражданами. Хотя эти запреты соблюдались не очень строго, тем не менее, с 2003 по 2009 гг. Ашраф попал в состояние изоляции. А после того, как в 2009 США начали вывод своих сил из Ирака, передав охрану лагеря проиранскому правительству Нури аль-Малики, ситуация еще более ухудшилась, поскольку по указанию спикера иранского парламента Али Лариджани иракское правительство начало делать жизнь в Ашрафе невыносимой. Была наложена блокада и запрет на любые передвижения, блокировался доступ воды, еды и медикаментов, перекрывалась канализация, в лагерь регулярно врывались полицейские силы для поиска оружия, в августе 2009 проиранские милиции совершили первое из многих нападение на Ашраф, забив насмерть 12 человек, наконец, в феврале 2009 вокруг лагеря были установлены более 300 громкоговорителей, которые до января 2011 года круглосуточно (!!!) транслировали угрозы и призывы сдаться Тегерану. Не нужно быть слишком умным для того, чтобы представить, какое влияние эта осада оказала на жителей Ашрафа, многие из которых были близки к натуральному помешательству в результате столь лютого давления. А о характере этого давления можно судить по следующим цифрам: за годы блокады на лагерь Ашраф, который его жители могли защищать только руками и самодельными дубинками, было совершено 27 вооруженных нападений, в результате которых 117 человек было убито и 1380 получили ранения (это учитывая, что к тому моменту в нем находилось чуть более 4 тысяч человек). 7 человек были похищены проиранскими милициями и пропали без вести. 27 человек погибли в результате отсутствия доступа к медицинским услугам. Можно представить, каков был климат внутри этой осажденной и всеми забытой крепости революционеров, оставшихся без революции. Идея “революционного возвращения” в Иран рухнула, первоначальные надежды на союз с новым иракским правительством не оправдались, т.к. при американских оккупантах к власти в Ираке пришли проиранские силы, намеренные уничтожить ОМИН, запад продолжал воспринимать муджахидов как “террористическую организацию” и тысячам старых и молодых оппозиционеров ничего не оставалось кроме массового самоубийства. От которого, вероятно, их спасала сектантская идеология, позволившая не только сохранить лишившуюся оружия и всяких перспектив организацию, но и продержаться в реальной осаде более 10 лет без каких-то крупных случаев дезертирства. В конце-концов, на выручку пришли европейские филиалы ОМИН, развернувшие бурную деятельность по спасению своих товарищей. В результате чего при содействии представителей ООН жители Ашрафа были выведены в расположенный близ багдадского аэропорта лагерь “Либерти”. Где они опять, несмотря на присутствие американцев, подвергались блокаде и ракетным обстрелам, крупнейшим из которых была атака 29 ноября 2015, унесшая жизни 23 человек и почти уничтожившая лагерь. 13-летняя эпопея мучений муджахидов закончилась лишь в 2016 году, когда при содействии ООН и США удалось наконец договориться с социал-демократическим правительством Албании о перемещении туда, в новый лагерь Ашраф-3, большинства находившихся в лагере “Либерти” состарившихся (бóльшая их часть действительно является уже пожилыми людьми) членов ОМИН. Самое интересное, что пройдя столь тяжелый путь и находясь в Албании в довольно зыбком статусе, руководство ОМИН не успокоилось и, используя историю Ашрафа уже как миф, запустило кампанию “создания тысячи Ашрафов” в самом Иране, дав жизнь стратегии “повстанческих центров”, о которой я уже писал. И которая, как я гляжу, - несмотря на скверный имидж муджахидов в иранском обществе, - развивается и сегодня в виде поджогов, подрывов, периодических атак на представителей государства и тому подобных действий. За что членов организации регулярно хватают и столь же регулярно казнят (с марта по апрель 2026 было казнено 9 членов ОМИН и как минимум еще 17 ждут исполнения приговора).

  21. Older posts