Рембодлер

Интересная статистика — WSJ пишет, что продажи серьезного нон-фикшна в США падают. Издатели говорят, что папины книги (dad books) — вымирающий вид. Папины — потому что эти книги читают в основном мужчины и это был самый популярный подарок на День отца в США: книги о каком-нибудь малоизвестном эпизоде Второй мировой войны, истории кораблекрушений, биографии президентов и пр. Продажи нон-фикшна падают четыре года подряд, сейчас это наиболее проблемный сегмент рынка печатных книг. За год (на момент 9 мая) продажи просели на 9%, а категория книг о политике и текущих событиях — на 19%. Некоторые категории — мемуары знаменитостей, религиозные книги — пользуются спросом, но «серьезная» научпоп литература (бизнес, экономика, биографии) испытывает кризис. «Это кардинальные перемены, люди должны очнуться и понять, что мы живем в новом мире, — говорит бывший генеральный директор Simon & Schuster Джонатан Карп. Основная причина — изменение медиапотребления. Люди получают те же истории через подкасты, ютьюб-ролики, сабстэк-рассылки и документалки. «Когда мы проводим внутренние совещания по этой проблеме, все всегда сводится к подкастам», — говорит издатель Harper Group Джонатан Бернхэм. Вслед за продажами сократились и гонорары авторам. Гендиректор Barnes & Noble Джеймс Даунт объясняет снижение продаж серьезного нон-фикшна тем, что повседневные события отнимают все его внимание: «Сейчас мир невероятно интересен, и когда что-то происходит, читатель научно-популярной литературы вместо книги читает новости».

Историк литературы Лора Макграт предложила понятие «корпоративный вкус» после того, как провела интервью с 28 литературными агентами. Макграт говорит, что агенты калибруют свои эстетические суждения, чтобы предвидеть требования рынка и реагировать на них. За годы работы грань между чуйкой и вкусом размывается: агенты искренне любят книги, у которых выше шансы стать бестселлерами. Это один из примеров того, что вкус не существует вне контекста. Литкритик Дэн Синикин считает, что чистого эстетического высказывания в принципе не бывает. Вкус, по Синикину, — это что-то вроде тележки, из центра которой тянутся разные стрелки в учебнике по физике, он всегда находится под действием самых разных сил. Одна из самых массивных стрелок, если дальше пользоваться этой аналогией, — это политические предпочтения. Многим приходится нелегко с авторами, у которых противоположная политическая позиция, тем более, если она явно проявлена в произведении. И наоборот: эта же сила заставляет некоторых людей слушать, например, рэпера Рича или последние альбомы группы «Ногу свело», а некоторых членов жюри голосовать за определенные книги и фильмы. Разница между оскароносными фильмами и альбомами «Ногу свело» огромна, но любовь к тому или другому может быть проявлением политического вкуса: люди действительно верят в силу этого искусства. Еще одна сила, которая тянет человека — это позиция в борьбе демократического и элитарного. Есть мнение, что если люди читают книги, то это уже хорошо, а вопрос какие книги — второстепенный. С этой точки зрения критики, которые объявляют какие-то книги «плохими», защищают не качество, а свой культурный статус, создают иерархию (у Бурдье есть целая книга по этому поводу). Противники этой позиции уверены, что качество можно и нужно оценивать — есть понятные критерии: сложность формы, точность языка и так далее. Есть множество других обстоятельств: на вкус человека влияет его должность, социальный круг, позиция издательства/редакции, где он работает, корпоративные цели и финансовые обязательства. Редактор крупного издательства менее свободен в оценках, чем редактор небольшого и независимого. Блогер-андердог свободнее литературного критика. Но и блогер, и независимый издатель тоже участвуют в этой игре, им — некоторым из них — приходится противостоять мейнстриму, существует давление социального круга. Опять же есть культурный схизмогенез — вкус одних людей формируется в противовес другим. А еще история личных взаимоотношений и сотня других факторов. Все это не новости, но от этого не легче: постоянно приходится тратить силы, раскладывая на составляющие то или иное высказывание, особенно такое, с которым не согласен: где в нем чистое ядро, а где дополнительные слои (внутренний Бурдье качает головой: а не хочешь ли ты заработать очков, пытаясь анализировать анализ, изображая позицию над схваткой?). Занятие бесполезное, потому что никакого чистого ядра нет, вкус неразрывен, он формируется под давлением. И тем не менее, существуют вещи, которые можно контролировать, влияния, которых можно избегать. Где-то здесь проходит и линия разлома между профессиональной критикой и непрофессиональной — у первой в кодексе прописано быть непредвзятой. Хороший критик не только может глубоко анализировать произведение, он постоянно защищает свободу своего высказывания, в том числе от политического и корпоративного влияния. И независимо от формальной должности существуют люди, читая и слушая которых не приходит в голову доставать спектроскоп — за долгие годы работы (внутренней не меньше, уверен, чем внешней) они заслужили доверие. В последнее время все чаще ловлю себя на мысли — как же здорово, что такие люди есть — собственно, ради этой фразы я и писал этот длинный пост.

Вычитал интересную историю у Кайла Чейки в Нью-Йоркере. Дизайнер и художница Кристин Тайлер Хилл, живущая в небольшом городке Берлингтоне, стала подрабатывать регулировщиком дорожного движения. Она устала от работы за компьютером и захотела стать ближе к людям, живущим по соседству. Тем более новых клиентов стало тяжелее найти, отчасти из-за развития ИИ (Хилл пошла в регулировщики более двух лет назад, за этот период ИИ поменял рынок дизайна). Она стала публиковать в инстаграме (запрещен в РФ) мини-комиксы о своем окружении — холодной погоде, соседях, переполненных мусорных баках. Людям это понравилось, и в январе 2026 года Хилл запустила ежемесячный печатный бюллетень (на фото) «The Cloud Report», «посвященный ничему и всему на свете». Он завирусился в тиктоке и теперь художница рассылает его трем тысячам человек (плохо представляю, как это она делает), в том числе за границу. Чейка в статье этим примером иллюстрирует, во-первых, спрос на ручной труд в эпоху ИИ. Во-вторых, тренд на наивный дизайн (писал про него). «Может показаться, что это [The Cloud Report] сделан довольно грубо или даже нарисован от руки, но это намеренно — я стараюсь создать что-то, что действительно выглядит так, будто это сделал человек», — говорит она. ИИ заполнил рынок идеальными изображениями, живые дизайнеры ушли в другую крайность — нарочитую небрежность, неряшливость. Статья Чейки называется «Бунт против ИИ в стиле Lo-Fi», в ней он приводит множество похожих кейсов. Нюанс в том, что ИИ может делать не только гладкие, отполированные изображения, а что угодно, и если попросить ИИ скопировать небрежный стиль — он это запросто сделает. Отличить небрежный человеческий рисунок от небрежного нечеловеческого будет не так просто. Машину все сложнее обыграть.

+1

Второй номер журнала «Рембодлер» вышел Получили вчера тираж из типографии, эти два дня запаковываем и отправляем предзаказы. Рассчитываем отправить все сегодня-завтра, география посылок широкая — от Благовещенска до Мурманска. Завезли в Кооператив Черный (в черном конверте, черный журнал), напомню адрес: Лялин переулок 5, стр 1. — для всех, кто выбирал самовывоз. Радует, что очень много повторных покупок: те, кто заказывал первый номер, берут и второй. Спасибо вам за добрые слова! До конца недели журналы появятся в московских магазинах: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский» На следующей неделе — в Петербурге: «Подписные издания», «Все свободны». В это же время или чуть позже — в новосибирской «Карте мира» и других магазинах. Список будет обновляться. Пока много хлопот, но они, что скрывать, приятные

Что делает искусство великим: эхо Публицист и бывший сотрудник компании Palantir Набил Куреши опубликовал эссе «Что делает искусство великим?». Куреши — технарь (и большой поклонник Шекспира) — подходит к вопросу тоже технически: пытается разобраться, что особенного в большом искусстве с точки зрения структуры, приемов и техники, что отличает его от посредственного и что пока не под силу воспроизвести алгоритмам. Есть в тексте раздел, который называется «Эхо». Куреши имеет в виду систему внутренних перекличек: «Детали великих произведений искусства так или иначе связаны, они согласуются на нескольких уровнях». Многие знакомы с поверхностными способами этого эффекта: рифма, например, связывает разные строки стихотворения не через смысл, а через звук, но она создает ощущение единого целого. То же самое с ассонансом и другими эффектами. Одна сцена может отзываться в другой. Предмет появляется снова, но уже в новом контексте. Звук или образ может показаться случайным, потом он повторяется, потом оказывается частью глубокой структуры. В настоящем искусстве элементы накладываются один на другой, создавая произведения поразительной сложности. В результате изменение любого отдельного слова нарушит целостность всего текста. Концепцию «эха» Куреши взял из труда архитектора Кристофера Александера «Природа порядка». Александер написал четырехтомник, где исследует связь между архитектурой и устройством мироздания. Эхо у Александера — одно из 15 фундаментальных структурных свойств, которые создают ощущение целостности и в архитектуре, и в жизни. Вот что пишет Александер: «В ходе изучения вещей, обладающих глубокой жизненной силой, я обнаружил, что почти всегда есть одна необходимая характеристика, которую трудно точно описать, но которая имеет решающее значение. Между элементами есть глубокое сходство — семейное сходство — настолько глубокое, что кажется, что все взаимосвязано, и все же не совсем понятно, что вызывает этот эффект». Александер приводит примеры из природы. У лилии характерные изгибы и тонкие пропорции формируются процессами роста в каждом элементе. Поэтому стебли, края лепестков, тычинки и другие части имеют близкие пропорции и сочетания углов. «Мы чувствуем эхо внутри одной системы» (я немного почитал первый том «The Phenomenon of Life» — книга очень любопытная). Вернемся к Куреши. Набоков в «Лекциях по зарубежной литературе» пишет, что «Анна Каренина» наполнена железнодорожными образами. (Куреши не развивает эту тему, но у самого Набокова все книги пронизаны этим приемом — на фонетическом, смысловом, структурном уровне; «хороший читатель — это перечитыватель»). В «Превращении» Кафки часто встречается число три. Критик Стивен Бут считает, что Шекспир был склонен к аллитерационным повторениям слов, отсылающих к частям тела. В «Гамлете» ухо и варианты этого слова встречаются 84 раза. Символы, разбросанные по всему произведению, создают дополнительную целостность, такую же, какую вы видите, когда смотрите на красивое дерево или травянистое поле — все кажется «правильным». Эти отголоски не должны быть слишком очевидными — рифмы в неумелых руках часто звучат по-детски. Они должны быть неожиданными и многочисленными. Это очень сложно сделать, и это отчасти объясняет, почему ИИ не умеет создавать выдающиеся тексты, говорит Куреши. Нужно не только находить точные и неожиданные способы удивить читателя, но и следить за тем, чтобы множество закономерностей согласовывались между собой. Искусство становится живым, когда его внутренние части резонируют друг с другом.

Прочитал в журнале The Economist об одном из лучших поводов для летнего фестиваля. Жители города Остин в Техасе уже больше 60 лет празднуют день рождения Иа-Иа. По описанию это классический городской фестиваль — он проходит в парке с живой музыкой, маркетом, детской зоной и так далее. Как уточняет Википедия, фестиваль в честь «хронически депрессивного осла» проходит в последнюю субботу апреля (Милн в своей книге не указывает ни число, ни месяц). В парке Иствудс, где начинался фестиваль с подачи местных хиппи, установлена скульптура осла. Позже праздник перебрался в более просторное место. День рождения Иа-Иа каждый год празднуют тысячи человек. «Почему кого-либо за пределами Остина должен волновать этот праздник?», — спрашивает The Economist. Есть две причины: Это событие напоминает о том, что города, как и люди, обладают духом. Неофициальный слоган города: «Сохраним Остин странным». Вторая: Иа-Иа, «хронически депрессивный осел», — лучший персонаж, которого когда-либо создал Милн.

Судя по библиографии (она же биография) Сэма Пинка, он работал посудомойщиком, вышибалой в баре, кладовщиком в магазине, рабочим на заводе. Он собирал сэндвичи и убирал банкетные залы (после свадеб). Однажды удача улыбнулась ему, и он устроился водителем фургона с мороженым: «Похоже, это была первая работа, где люди были рады меня видеть», — пишет он в рассказе под названием «Мороженщик». Рассказ скроен по канонам литературных мастерских: есть противоречивый герой и недостижимая цель, изнурительный путь к которой гарантирует ему внутреннюю трансформацию. Цель такая: получить аванс после двух недель работы мороженщиком. Очень рад, что среди авторов журнала «Рембодлер» есть Сэм Пинк. За писателем закрепилась слава певца прожиточного минимума: временные работы, съемные квартиры, мятые пачки сигарет — эти истории о людях без запаса прочности; людях с микрухой и людях с мокрухой. Как можно догадаться, в них мало цинизма, но много хрупкой человечности. Еще одна догадка: читают эту прозу люди совершенно другого круга, те, кто не берет микрух. Пинк говорит, что ему трудно вообразить что-то вне собственного опыта. Поэтому в рассказах реальные люди и ситуации. Это вопрос точности и морали, объясняет он: «Я могу говорить только за себя, а люди, которые попадают в мой мир, говорят со мной, а не с кем-то другим». Рассказывая о Сэме Пинке, легко скатиться в клише и представить его классическим литературным аутсайдером, антиписателем и борцом за честную жизнь. Самого автора антипозиция в литературе настораживает: «Если ты пишешь стихи, будь гребаным поэтом, черт возьми. Я хочу есть пироги, испеченные пекарями, слушать музыку музыкантов, смотреть бои боксеров; я хочу, чтобы то, что я читаю, было написано писателем <…> Представь, кто-то собирается починить тебе электричество и говорит: «Чувак, я терпеть не могу электриков, уж я-то не электрик». Пинк не любит, когда его причисляют к какому-либо литературному движению. «Мой стиль — это результат моей личности», — говорит он. Рассказывая о Сэме Пинке, сложно обойти тему неразрывной связи текста и автора. Многие писатели и создатели контента пошли по этой дороге: превратили свою личность в содержание. Но когда автор становится тождественным тексту, в этой тотальной аутентичности кроется серьезная уязвимость — если кто-то решит скопировать твой стиль, он присваивает всего тебя. Пять лет назад Сэм Пинк публично обрушился на писателя Шона Тора Конроу, автора книги «Fuccboi». По словам Пинка, Конроу украл не только его стиль и интонацию, но и идентичность. У Конроу престижное образование, в том числе Колумбийский университет — один из вузов Лиги плюща, связи в литературных кругах и в целом шикарная жизнь, но он пишет, будто вырос на улице. Это слова не с улицы, а из интернета, замечает Пинк. Конроу использует язык бедности и низовой работы в качестве карьерного ресурса. Дело не в том, что от лица рабочего класса может писать только рабочий класс — могут все. Но Конроу выдает свой голос за естественный. Он продает издательству (фальшивую) искренность за 200 тыс. долларов. В своем эссе Пинк кипит от ярости и требует, чтобы его поняли: для него по-прежнему важно, чтобы писательство оставалось чем-то особенным и значимым, а не просто социальной игрой. Это можно понять. Сэм Пинк потратил 20 лет, шлифуя стиль, создавая свой мир. Он поставил на аутентичность все, что у него было, — и теперь, кроме нее, у него почти ничего не осталось. Но, согласитесь, это уже очень много.

Спрашивают, когда выйдет журнал: к сожалению, вышла задержка в типографии (кончилась бумага, сломался станок), но сейчас все наладилось — надеемся, что тираж мы получим в начале следующей недели и сразу же отправим журналы. Спасибо всем, кто их заказал! Просим прощения за эту задержку. Пока ждали, придумали вот такую открытку с Сэмом Пинком, добавим ее всем, кто оформил у нас предзаказ.

Теория неправильного интернета Журналист Ник Холтон любит в тиктоке делать обзоры австралийского шоу «Женитьба с первого взгляда». Подписчикам нравится, как он рассуждает о неприкрытой жестокости программы, так что он делает это снова и снова. Как-то раз он ошибся в имени героини («Бев» вместо «Бек») и в комментариях сразу появилось несколько людей, которые указали на ошибку. Чем больше комментариев, тем выше вовлеченность аудитории, тем сильнее алгоритмы разгоняют контент. Если бы Ник Холтон был более расчетливым, он бы стал делать ошибки намеренно. Ник Холтон не такой, но многие именно этим и занимаются. Люди педантичны и склонны к высокомерию (особенно в интернете), пишет Холтон, это играет на руку создателям контента, которым «не потребовалось много времени, чтобы понять, что в великой игре вовлечения небольшие ошибки приносят очень хорошие результаты». Холтон называет этот эффект «Неправильным интернетом» (Wrongternet). Неправильный интернет зародился и процветает в твиттере (X). Люди размещают недостоверную или неполную информацию, чтобы затем в комментариях оставить рекламные ссылки. Но не только. Вот, например, пост правого публициста Мэтта Гудвина по прозвищу МэттGPT (из-за подозрений, что при написании его книги использовались нейросети) в твитере — его фото перед прилавком с книгами в магазине Waterstones. Он возмущается, что книжный ритейлер не выложил его книгу на прилавок. Нюанс в том, что он стоит перед прилавком с книгами в твердом переплете, а его книга вышла в мягком. Гудвин не дурак, он понимает, что стоит не перед тем прилавком, но ему хочется, чтобы его поправили — это типичный байт на комментарии. Пост набрал 1,1 тыс. ретвитов и 5,9 тыс. лайков. Неправота работает, заключает Холтон. Мир идет к большей информационной стратификации. Википедия доказывает, что децентрализованный контроль позволяет поддерживать какую-никакую точность знаний. И, наоборот, в соцсетях качество информации никогда не было ниже — и продолжает падать. Доверие потребителей также снижается. Проблема неправильного интернета в том, что он создает архитектуру, в которой ошибочная информация получает преимущество. Сейчас весь массив интернета служит основой для создания нового канона человеческих знаний. Нейросети обучаются на данных из сети и впитывают мусор. Это порождает замкнутый круг, где границы между непреднамеренной ошибкой, намеренным кликбейтом и ИИ-галлюцинацией стираются: если у текста более 5 тысяч перепостов, разве он может быть ошибочным? https://futureproofnews.substack.com/p/the-wrongternet-how-did-mistakes

Поучаствовал в опросе «Любимый фильм Ларса фон Триера» в честь дня рождения (70 лет!) режиссера. Выбрал «Танцующую в темноте» — первый фильм, который я у него посмотрел. Я не писал об этом в комментарии, но этот фильм близок мне еще индустриальным сеттингом. Напомню, героиня Бьорк стоит за прессом на металлообрабатывающем заводе и штампует кухонные мойки. Там же до поры до времени она поет и танцует. Когда я смотрел этот фильм, не так далеко от моего дома стоял большой завод, рядом с ним еще один, в стык с ним — еще, за ним — следующий. Это была (и есть) улица огромных заводов, все их эвакуировали в Челябинск в начале ВОВ и вот так поставили рядом. Эта тяжелая промышленность всегда висела дамокловым мечом над жителями района и города, может, не над всеми, но надо мной висела. Поэтому заводская эстетика, все эти станки и робы, добавляла дополнительный дискомфорт к просмотру фильма, хотя куда еще больше. Позднее я даже устраивался на работу на один из заводов с той улицы. Во время обхода начальник цеха показал на какую-то дорожку и предупредил, что тут лучше не ходить, капает металл. Я сначала подумал, что шутка, оказалось, нет, не шутка — там было что-то с ковшом, и расплавленный металл из него попадал на проход. На другом заводе, где мастером работал мой приятель, такой же ковш с расплавленным металлом упал на пол, погибли люди. Все это, конечно, не имеет отношение к фильму, да и производство сейчас изменилось, но вторичная тревога при просмотре осталась (я недавно пересматривал). Ларса фон Триера — с днем рождения, великий режиссер, хочется верить, что последний его фильм After все же выйдет

Узнал тут про новое устройство в Китае — банку с умершим человеком. Это если грубо, если выразиться помягче, это капсула с 3D-голограммой умершего родственника. Капсулу можно поставить на стол возле компьютера и разговаривать с родственником (точнее, с ИИ-профилем, который обучен на данных этого человека), как с живым. А можно взять этот бокс с собой куда-угодно: хоть на прогулку, хоть в отпуск на море. Вот довольно жуткое (на мой взгляд) видео в douyin (китайская версия тик-тока), где человек носит банку со своим мертвым дедом и показывает ему какие-то гаражи. Подпись, если верить автоматическому переводу с китайского, такая: «Дедушка, я позвал тебя обратно в этот двор, полный воспоминаний». Дальше там что-то про молочный зуб, самый популярный комментарий: «Это наиболее правильное использование ИИ». Это устройство из индустрии grieftech, про которую я уже писал здесь. Наверно даже уже не grief, а deathtech, поскольку формируется довольно широкий спектр сервисов, которые работают не только с горем, а со всей экосистемой смерти, включая владение и управление данными умерших. Тема кажется не такая уж далекая от России: если Владимир Высоцкий или Виктор Цой поют на стадионах, почему они не могут сидеть на кухнях и травить анекдоты (пусть даже из банки)? Все зависит от авторских прав, лицензии на легальную версию и тому подобное. В эпоху ИИ память становится продуктом, становится интерфейсом. Наверно многие слышали и про недавний случай в Китае, когда семья погибшего мужчины создала ИИ-двойника, чтобы не сообщать его пожилой матери о смерти. Мать созванивалась (созванивается?) с ним каждый день по видео и не подозревает, что тот уже мертв. В Китае, похоже, высокий спрос на deathtech. Тут множество причин. Во-первых, китайцы как-то сразу легко приняли обычных синтетических ИИ-аватаров: эта сфера здесь бурно растет несколько лет. Есть технологическая база, рынок не сильно регулируется: государство строго следит за публичной религиозной активностью и духовными практиками, а deathtech проходит по разряду личной памяти. Есть и культурные особенности — в Китае сильная традиция почитания предков. Память о родственниках встроена в семейную и социальную практику: нужно ухаживать за могилами, делать подношения, налаживать связь поколений и так далее. В Китае есть праздник почитания предков Цинмин, он проходит в начале апреля. Так вот, сервисы используют этот праздник для продвижения своих продуктов. Банки с голограммами продаются как новые инструменты соблюдения вековых традиций. От таких новостей и устройств голова немного идет кругом. Индустрия deathtech — это комок этических, философских и технических вопросов. Сервисы оперируют терминами типа «цифровое бессмертие», но это не оно, не пелевинский трансгуманизм: человек умирает, его профиль — это новый объект, который используют другие люди в своих целях. С другой стороны — так ли это важно, если такие капсулы облегчают боль, помогают справиться с утратой вот этим конкретным людям? Если сервис обладает несомненной пользой, можно ли нарушить запрет человека на создание аватара? Кому принадлежат права на них? Можно ли немного поднастроить аватар, чтобы он больше шутил или придерживался правильной политической позиции? А что со смертью? Расшатывается ли эта граница, которая придает жизни форму? Дед в тик-токе что-то говорит из банки, глядя на гаражи. Вроде бы он показывает место, где спрятал чьи-то молочные зубы, сложно переводить с китайского, но важно ли, что он говорит — это ненастоящий дед, ненастоящий разговор. «Страшное это бессмертие, и страшней то, что в него попадаешь против воли», — писала Мария Степанова про фотографии в социальных сетях и мертвую память накопителя. Кажется, эта цитата уместна и здесь: «То, что регистрируют сейчас фотографии, — не что иное, как тело смерти: та часть меня, которая лишена личной воли и выбора, которую любой может присвоить, которая фиксируется и сохраняется без усилий. То, что умирает, а не то, что остается».

Как возродить культурное новаторство В этом канале была уже примерно тысяча постов о том, что культура зашла в тупик. Пора опубликовать один о том, что с этим делать дальше. Поможет в этом культуролог Дэвид Маркс. Напомню, в новом журнале «Рембодлер» (появился предзаказ на сайте «Подписных изданий») Маркс подробно объясняет, почему сегодня легче представить конец света, чем конец Тейлор Свифт. Настоящий кризис культуры не в доминировании рынка, а в смирении, говорит Маркс. Неолиберализм породил набор притягательных идеологий, которые убедили нас перестать ценить художественный прогресс. Каким-то образом защита искусства в ущерб коммерции стала вдруг «элитарной» позицией. Камон, в музеи ходят миллионы людей, в этом нет ничего элитарного. Маркс уверен, что творческим людям нужно хотя бы пробовать создавать радикально новые формы культуры. Даже их неудачи будут интереснее, чем оптимизированная premium-mediocre поп-музыка. Культурное новаторство не требует госфинансирования или массовой пропаганды. Оно начинается внутри небольших, но влиятельных творческих сообществ. Нужно создать больше таких сообществ и поддерживать их. В книге «Blank Space» у Маркса есть несколько пунктов для возрождения культурного новаторства. Они во многих отношениях не бесспорны, но предлагал ли кто-то еще что-то конкретное, не считая Захара Прилепина? Я не видел. Итак: Восстановление социальных норм Веками творцы плевали на социальные нормы, потому что они были фундаментом мещанского мира. В середине XX века быть крутым значило отвергать условности. Позже к этой логике подключился рынок — предубеждения, манеры, табу мешали его тотальному расширению. В результате нормы скукожились, а ценность имеют только деньги. Некоторые табу нужны обществу, например, стигма «продажности». Субкультуры раньше противостояли коммерциализации. Социальное признание и статус были критически важными для поддержания новаторства художников, это было важнее денег. Мы не обязаны уважать шарлатанов, которые засоряют медиапространство своими способами заработка, замаскированными под творчество. Разделение на малые сообщества Каждое устойчивое культурное движение — хип-хоп, рок, панк — начиналось как изолированное сообщество единомышленников. Исторически эти субкультуры существовали в реальных пространствах. Сегодня они перекочевали в онлайн, где нет адекватной социальной дистанции, способствующей изобретательству. Интернет подталкивает творческих людей гнаться за виральностью. Каждый прокачивает «личный бренд», каждое решение человека призвано повысить его акционерную стоимость. Но те, кто хочет создать что-то долговечное, должны сопротивляться соблазну мгновенной публичности. Нам нужно, чтобы творцы на время исчезали в своих собственных мирах, развивали идеи вдали от корпоративного влияния и ассимиляции с мейнстримом. Изучить канон так, чтобы он стал скучным Единственный способ изобрести что-то новое — это понять то, что было до этого. Нужно заново обратиться к прошлому — но не как к парализующей ностальгии, а как к строительному материалу. Смелые эксперименты двадцатого века всё еще кажутся более захватывающими, чем большая часть сегодняшней культурной продукции. Канон стал прибежищем для тех, кому скучно в настоящем. Решение парадоксально: чтобы двигаться вперед, нужно изучать прошлое настолько досконально, чтобы оно стало скучным — ведь скука является одним из самых надежных катализаторов инноваций. Не давать людям то, чего они хотят Опора на данные и погоня за лайками убивают творчество. Новаторы не следуют вкусам, а изобретают то, что удивит людей завтра. Великие авторы прошлого доверяли своей интуиции, а не анализировали аудиторию. Лучшие работы всегда были связаны с высоким риском и крупным выигрышем — именно такой тип творчества подавляют алгоритмические системы. Сегодня не возникает ничего достаточно радикального, чтобы полностью вытеснить прошлое, считает Маркс. Майлз Дэвис и Джоан Дидион остаются иконами, потому что нет никого сопоставимо крутого. Пора это изменить.

22 апреля — день рождения Владимира Набокова «Репортер, брат моего Мак-Ку, записывая это, спросил, что именно я написал. Ответа моего не помню, но вышло у него так: «несколько трудов о Верлене, Рэмбодлере и других поэтах».

История движется вспять Дэвид Брукс написал большой текст в журнале The Atlantic о том, как реакционеры захватили мир. И не то, чтобы мир был против — миллиарды людей утратили веру в прогресс. В XXI веке традиционализм утвердился как движущая сила общественной мысли. Реакционеры меняют культуру и историю в свою пользу. Примечательно, что в этом тексте, который по большей части состоит из общеизвестных фактов, Брукс добрался до Александра Дугина и его любимых философов — Рене Генона и Юлиуса Эволы, и всех их цитирует. Все традиционалисты рассказывают одну и ту же историю об утраченном мире: жизнь была органична и стабильна, пока исторический надлом не открыл путь новой бездушной современной эпохе. Эту новую эпоху все традиционалисты (Шпенглер, Генон, Эвола и др.) в разное время называют по-разному. Ощущение, что все ухудшилось, очень важно для традиционализма. «Качество всего — еды, одежды, развлечений, авиаперелетов, дорог, инфраструктуры, жилья — заметно снизилось», — пишет, например, правый подкастер Мэтт Уолш. Современные традиционалисты не пришли к единому мнению, когда мир покатился в пропасть. Одна из популярных теорий гласит — сразу после Второй мировой. В первой половине XX века Запад жил посреди «рек крови»: войн, революций и геноцидов. После разгрома нацизма многие пришли к выводу, что варварство было спровоцировано сильной привязанностью к нациям, идеологиям, родине и расе. Чтобы избежать будущих мировых войн, самые разные слои общества решили, что необходимо создать культуру, которая бы препятствовала возникновению сильных убеждений, способных привести к фанатизму и войне. «Все, что сильно, — ведет к угнетению». Различные формы критического мышления были возведены в культ, чтобы подорвать влияние масштабных философских концепций, пишет философ Карл Поппер. Восторжествовал моральный релятивизм — идея о том, что каждый человек может сам определять свои ценности и истину. Волну подхватили оба лагеря. Демократы верили в свободу образа жизни, а консерваторы — в экономическую свободу, но все придерживались принципа приоритета индивидуального выбора. Ты делай, что хочешь; я буду делать, что хочу. За последующие семь десятилетий развитие этой идеи привело к обществу с ослабленными связями, лишив людей масштабных жизненных ориентиров. Возникло общество потребления, в котором люди покупают, чтобы заполнить духовную пустоту. По словам традиционалиста Расти Рено, наступил «распад, дезинтеграция, деконсолидация». Что предлагают традиционалисты? Крепкие социальные связи, трансцендентную сферу духа (культуру) и возвращение моральных норм (добро и зло — это не вопросы личного выбора). Дэвид Брукс, в известной степени, — сам традиционалист. Он был консерватором, потом сместился влево, сейчас его можно, пожалуй, назвать центристом, вот его колонка в NYT под названием «Почему я не либерал». Он очень аккуратно описывает традиционалистские идеи, чтобы их привлекательность могла оценить либеральная аудитория The Atlantic. Вопросы, которые поднимают традиционалисты, кажутся ему верными, однако он расходится с ними в представлениях о полноценной жизни: «Традиционалисты видятся мне людьми с крайне низким показателем открытости новому опыту». Не было определенного «исторического надлома»: история всегда протекала в напряжении между стремлением к безопасности и стремлением к обучению, исследованиям и развитию. Это противоречие никогда не будет разрешено. Вместо того, чтобы пытаться вернуться в прошлое, Брукс предлагает — впрочем, довольно размыто очерченный — «гуманистический ренессанс»: «В школах, университетах и культуре в целом нужно более явно сосредоточиться на главных вопросах жизни: «Каково мое предназначение? Как должно жить следующее поколение? Какое место в мире должна играть красота?». У традиционалистов стоит заимствовать важную мысль: восстановление связи с гуманистическим наследием и вечными ценностями не тормозит нас, а, напротив, помогает полнее реализовать потенциал прогресса.

Когда мы выбирали с Энджел Дионн рассказ для публикации в журнале, она как-то сразу предложила текст под названием «Сын», но мне сперва этот выбор не очень понравился. Дело в том, что в рассказе есть эпизодический персонаж — русская женщина. Вот как она описана: сначала упоминается, что из ее подбородка торчат «три жестких черных волоса», а позже — что от нее «пахнет квашеной капустой». Эммм честно говоря, обидно. Что это за описание русской женщины? Ну ладно бы что-то одно, но волосы и капуста вместе — это уже перебор, это выглядит как оскорбление. Я не сразу ответил и решил прочитать рассказ еще раз. Энджел Дионн преподает английскую литературу в канадском городе Монток. У нее три книги — сборники поэзии и прозы. Она часто печатается в экспериментальных литературных журналах. В разговоре она призналась, что в Канаде и США продажи ее книг идут тяжелее, чем хотелось бы. Редакторы говорят, что ее проза слишком сдержанная, аскетичная, старомодная — так сейчас не пишут. Разумеется, ничего оскорбительного в образе нет. Энджел описывает иммигрантский быт — очень важный для писательницы. На мой взгляд, русская героиня нужна тут и для преемственности: в рассказе легко увидеть влияние русской классики и особенно Достоевского. Энджел подтвердила мою догадку в письме — во время работы над ним она много читала Достоевского, и он неумышленно попал в ее текст. «Сын» — жутко неуютный рассказ, который исследует разрушительную силу вины: то, как подавленное раскаяние консервирует душу. Исследование — не случайное слово, Дионн убеждена, что писатель должен быть исследователем: «Я помещаю персонажей в ситуации экзистенциального кризиса, изучаю, как в человеческой натуре преломляются те или иные философские концепты». Это обыденность, как и, например, изучение цен на продукты для сюжета из 1930-х, добавляет она. Для другого рассказа она несколько дней разбирала устройство газовых обогревателей. В этом рассказе нет патетики, да и вообще любого декора: это точные предложения, которые заставляют чувствовать текст почти физически. Здесь есть смерть и горе, но они не возвышенны, а подчеркнуто телесны. В одном интервью Дионн рассказывает: «Мне совершенно нечего сказать о смене сезонов, но зато я с удовольствием расскажу о цветах, распускающихся на большом пальце ноги, пораженном подагрой». Вот именно: герой рассказа не помнит лица жены (лицо как лицо), но не может забыть запаха крови — как у старых монет. Это ключевой мотив текста, кажется, так должны пахнуть страницы рассказа. Любовь к историям Дионн привила ее мать. Они жили в непростых условиях, и мать рассказывала ей сказки на ночь, чтобы поднять настроение перед сном. Я думаю, талант Энджел Дионн может быть даже более понятен российскому, чем американскому или канадскому читателю, помните же: редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека.

Пассажирка United Airlines пыталась пронести на борт самолета павлина. По ее словам, павлин ей нужен, чтобы преодолеть стресс от полета. У нее была с собой даже соответствующая медицинская справка. United Airlines отказала ей и позже в пресс-релизе пояснила, что нахождение павлина в салоне «не соответствует правилам по ряду причин, включая вес и размер». Это был январь 2018 года, и в то же время подобные сцены разыгрывались и в других аэропортах с другими животными, среди них были: питбуль, белка, свинья, индюк, мартышка и пони. Все пассажиры требовали животных для «эмоциональной поддержки», часто подкрепляя это справками. Это привело к тому, что американские авиакомпании решили установить новые регламенты, четко определяющие, какие домашние животные допустимы (котенок в переноске), а какие — нет (аллигатор, даже в наморднике). Такие случаи — фактически хохмы — слишком малочисленны, чтобы объединить их в социальный тренд, пишет в своей книге «Кризис культуры» («The Crisis of Culture») французский политолог Оливье Рой. Тем не менее, еще лет 20 назад никому бы в голову не пришло тащить в самолет павлина. Рой считает эти случаи симптомом — как можно догадаться из названия книги — глубокого кризиса культуры. Язык предшествует грамматике: люди начинают говорить прежде, чем узнают, как говорить правильно. Это неявное измерение культуры — без него культура невозможна. Сегодня же есть вещи, которые раньше были понятны всем в рамках одной культуры, перестали быть самоочевидными. Новые гайды понадобились авиакомпаниям потому, что культура как система неявных общих смыслов больше не работает. Это пессимистичная книга — Рой пишет даже не о кризисе культуры, а о ее конце. То, что происходит, называется декультурацией — разрушением культуры. Вообще-то это вполне рядовой процесс, он всегда следует перед аккультурацией — приходом новой доминирующей культуры. Например, галльское общество и его язык исчезли, но галлы влились в новую римскую культуру. Проблема в том, что сейчас никакой аккультурации нет, на месте культуры появляется пустота, которую заполняют коды и нормы. У этого процесса множество причин, и Рой их все описывает, где-то сбоку тут проходит и кризис «высокой культуры» как канона — радикально левые видят в нем навязывание ценностей «белых мертвых мужчин», правые считают канон бесполезным с точки зрения эффективности: каждый — «предприниматель самого себя», гуманитарные науки не нужны. Понятие «универсального» исчезает. Так как естественный габитус (те самые неявные правила игры, самоочевидность) пропал, то общество пытается навязать новые нормы через «авторитарную педагогику». Предполагается, что общество усвоит ценности через сочетание стимулов и осуждения. Например, регулируется интимная сфера — секс превращается по сути в серию контрактов. Авторитарная педагогика — удел не только прогрессистов: у правых есть курсы «правильной мужественности», оба лагеря ощущаются себя меньшинством, которому угрожает доминирующая культура. Новый габитус пытаются создать через тотальную нормативность — через инструкции, но так не работает. Нормативность никогда не производила культуру. В лучшем случае она порождала конформизм и безразличие к ценностям, которые воспринимались как мантры. Если и есть что-то общее у нормативных систем — то это глубокое недоверие к человеческой природе, пишет Рой. Система относится к людям, как к инфантильным и эгоистичным существам, неспособным понять, что для них хорошо, а что плохо. То, что мы переживаем сейчас — глубокий кризис гуманизма.

Писателями становятся по-разному: кто-то рождается в интеллигентной семье, где на полках много книг и как-то само по себе получается, что он увлекается литературой. А кто-то становится писателем вопреки семье, образованию, среде, вопреки всему, что только можно придумать. Такой писатель — Ноа Цицеро. Он вырос в Вене (штат Огайо), «грязном городке с одним-единственным светофором». В доме не было книг, родители не читали ему в детстве. Мать работала водителем погрузчика, отец — мясником в супермаркете. Когда Ноа было 13 лет, ему понравились книги о привидениях. Отец начал возить его в библиотеку и по воспоминаниям Ноа «был сбит этим с толку». Ноа был проблемным ребенком, все всегда злились на него. Но когда он писал что-то для школьного задания, то все смеялись. «Это было первый раз, когда я делал то, что понравилось людям»,— вспоминает он. Сейчас Ноа Цицеро живет в Лас-Вегасе. Он часто ходит на прогулки и в походы в пустыню: «через три часа ходьбы мой мозг успокаивается, и я понимаю, что все мысли, которые мне не давали покоя всю неделю, были не так уж важны». У него около 10 книг прозы, несколько сборников поэзии и философских эссе. Его дебютный роман был экранизирован. Ноа — звезда американской андерграундной литературы, поклонники приезжают к нему Лас-Вегас и просят, чтобы он провел им экскурсию или сходил с ними в пустыню (это ему не нравится). Если же судить по меркам бытового благополучия, дела обстоят не очень гладко. В одном интервью он говорил, что живет с 65-летней женщиной, у которой большие проблемы с печенью. Он возит ее к врачу и покупает ей продукты в магазине, за это бесплатно может оставаться в ее квартире. Мы переписывались во время подготовки нового номера «Рембодлера». Его рассказ впервые будет опубликован в России (перевел его ценитель — Сергей Карпов). Я знал, что Цицеро вдохновлялся Достоевским и спросил, что именно ему нравится. Ноа ответил, что прочитал всего Достоевского, включая письма, дневники и все такое. Закончил в этом году — на все потребовалось почти 30 лет, он начал в 16, сейчас ему 45. Мне кажется, я никогда не встречал человека, который прочитал всего Достоевского. Наверное, я никогда и не спрашивал о подобном, но, блин, всего Достоевского, я ответил «Amazing». Его рассказы — это смесь автобиографии, медитации и острых (а еще остроумных) наблюдений за природой и обществом. Сам Цицеро определяет свои главные темы так: «Я всегда писал об унижении и обманутых ожиданиях». Но эти две темы раздражают людей, добавляет он. «Жизнь преподносит бесконечное количество унижений и разочарований. Унижение может испытать сын и мать, заключенный, стриптизерша или владелец бизнеса, может быть, даже собака. Жизнь предлагает так много унижений, бесконечно много». Когда Ноа спрашивают, смог бы он написать бестселлер, он отвечает, что это просто не его публика. «Если бы вы выросли в городке Вена, где повсюду белые парни в камуфляжных куртках, с большими животами и прическами из 80-х, — если бы вы их увидели, то подумали бы: «Ну, Ноа то стал знаменитым, если сравнивать с тем, где он вырос. Он добился успеха на 1000 процентов». А в другом интервью он говорит: «Я прячусь в этом мире, как ниндзя, я беден и не хочу, чтобы меня беспокоили».

⚡️Журнал «Рембодлер» — новый, более масштабный выпуск: звезды альт-лита и культуролог Дэвид Маркс впервые на русском, найденный рассказ Пепперштейна Отправляем в типографию второй номер журнала и открываем предзаказ! Готовили номер долго и сегодня, наконец, можем рассказать, что там будет. Публицистический блок: 🔵Эссе У. Дэвида Маркса о том, почему XXI век оказался временем культурного застоя. Это материалы из книги Blank Space. Маркс — известный американский культуролог, его книги не изданы у нас, потому что литагентство не может заключать сделки на российском рынке. Потратили много усилий, чтобы получить этот текст 🔵Журналист и писатель Иван Давыдов рассуждает о частном патриотизме. Личный текст о поиске причин для любви к себе и своему 🔵Музыкант и писатель Аркадий Романов написал развернутое исследование протестной культуры рэпа. Почему нынешняя эпоха — не время громких высказываний и был ли русский рэп вообще способен на протест? Чтобы это понять, Романов обращается к истории хип-хопа на Западе и сравнивает ее с отечественной 🔵Художник и теоретик искусства Дмитрий Гутов рассуждает о кризисе современного искусства. Почти десять лет назад Гутов предвидел расцвет совриска. Теперь у него совсем другой прогноз 🔵Поэтесса и филолог Наталия Азарова пишет о феномене неперевода — как люди находят способ говорить о том, о чем хочется молчать 🔵Владелец легендарного «Фаланстера» Борис Куприянов рассказывает, как книготорговцы стали консерваторами 🔵Писатель и актер Максим Жегалин написал о том, повторится ли Серебряный век Художественный блок: 🔵Сэм Пинк и Ноа Цицеро — два ярких голоса американского альт-лита. Бескомпромиссные и безжалостные рассказы «Я просто какой-то чел» и «Художник картин с тиграми. Оба в переводе — конечно же — Сергея Карпова. Оба автора впервые публикуются в России 🔵Только что найденный рассказ Павла Пепперштейна «Секретарь», написанный им на заре карьеры — в 16 лет! Рассказ публикуется впервые 🔵Изящный и пронзительный рассказ многообещающей писательницы Руфи Гринько — «Девочка-кинцуги» 🔵Болезненно-красивые «Отголоски» американской писательницы Сары Фрелиг. Перевод Ирины Кастальской. Сара Фрелиг публикуется в России впервые 🔵Новый текст одного из самых заметных авторов молодой русской прозы. Анна Лужбина — «Предчувствие» 🔵Злободневный рассказ «Содомлянка» молодой писательницы Дарьи Золотовой о моральном выборе и цене солидарности 🔵«Сын» канадской писательницы Энджел Т. Дионн. Тихий и мрачный текст, созданный под влиянием Федора Достоевского и Бернарда Маламуда. Перевод Ирины Кастальской. Дионн публикуется в России впервые Цитата на обложке — из текста Максима Жегалина. В номере будет красивая закладка, которую мы сделали совместно с «Яндекс книгами» Ждем журнал из типографии в течение месяца. Форма для предзаказа: https://forms.yandex.ru/cloud/69d0241602848fc7a02445d0/ UPD: предзаказ закрыт

О праве на творчество Я не очень люблю фильмы про супергероев, но один из них мне дорог — это «Неуязвимый» М. Найта Шьямалана. Вкратце сюжет такой: поезд терпит крушение, все пассажиры погибли, кроме одного — Брюса Уиллиса — на нем ни царапины. Брюс считает, что ему жутко повезло, но тут его начинает донимать Сэмюэль Л. Джексон на коляске, он уверен, что это не случайность, просто Брюс — супергерой, как в комиксах, и его нельзя убить: «Вспомни, когда ты последний раз болел», пишет он ему в записке. Жизнь у Брюса Уиллиса не сахар — он работает на стадионе охранником, брак трещит по швам, сын не уважает. Брюс начинает задумываться над словами Сэмюэля Л. Джексона: ведь если так, то жизнь могла бы сложиться по-другому. «Не помнишь, когда я последний раз болел?», — спрашивает он у жены (Робин Райт). Та отвечает что-то вроде: «Нашел, у кого спрашивать». Я смотрел этот фильм школьником в почти пустом кинотеатре на огромном — самом большом в городе — экране. Детские и подростковые впечатления — самые яркие. Меня очень впечатлил образ побитого жизнью Брюса Уиллиса. Я подумал (не уверен, что тогда), что сам бы сделал из этого фильма трагедию: Сэмюэль Л. Джексон не доехал, Брюс Уиллис до конца фильма ходит в своей потертой кепке на работу, так и не узнав, что он супергерой. Люди выходили бы с такого сеанса в слезах, узнавая себя в персонаже. А еще была у меня любимая группа, которая называлась «Дом моделей», она играла тревожный пост-панк, и во многом за счет вокала эти песни обретали почти ритуальную силу — настоящая ворожба. А потом группа распалась. Помню, ходил по улице и злился на них: чем они сейчас занимаются? Накладные подписывают? Согласовывают креативы? Тут нужно договориться о важном. Если ты обнаруживаешь в себе нечто, способное говорить поверх твоего голоса, природу, которая перерастает тебя, то в этот момент у тебя появляется определенная ответственность, ты не можешь от этого отмахнуться. Да ладно ответственность: вот у человека на лбу написано, чем он должен заниматься, так везет одному на миллион. А потом я задумался, а вдруг «Дому моделей» не сказали о том, что они делают прекрасную музыку? Точнее, я видел в паблике ВК, что говорили, но вдруг эти голоса были очень тихими? Вдруг рядом не оказалось убедительного Сэмюэля Л. Джексона на коляске со странными вопросами — Сэмюэля Л. Джексона, который родился на другой стороне жизни и который ездит на этой коляске, потому что его кости ломаются от малейшего удара, и он не может смотреть, как неуязвимый супергерой работает охранником. Спустя пару лет я прослушивал новинки российской сцены и немного порадовался, что дело «Дома моделей» живет, одна из групп явно снимала их вокальную манеру. Дослушав песню до середины, я понял, что это не дело «Дома моделей» живет, а сама группа — точнее ее лидер собрал новую. Называется она «Жарок» — теперь это одна из моих любимейших групп. Посыл этого поста неприлично банален, но лишний напомнить об этом не помешает. Искусство — это коллективное действие, талант обретает вес, когда его признают. Писателю, музыканту, художнику нужна публика, люди, которые легитимизируют их право на творчество. Поэтому, если вы видите людей, в которых чувствуется редкая художественная энергия — сообщите им об этом, поставьте лайк, напишите комментарий на ютьюбе, купите книгу, билет на концерт (в театр, кино), расскажите о них друзьям. Может, благодаря этому чаша весов с ненаписанной книгой (альбомом и прочим) окажется чуть тяжелее, чем с несогласованными креативами — а ведь она почти всегда безнадежно проигрывает.

Что рынки предсказаний говорят о нашей культуре У каждой эпохи есть свои культурные и технологические артефакты, которые ярче всего ее высвечивают, фиксируют противоречия. Мне кажется, одним из таких явлений (помимо очевидного ИИ) является сейчас сервис Полимаркет (Polymarket), который позволяет делать ставки на любые события — кто выиграет президентские выборы, что там у Тимоти Шаламе и Кайли Дженнер, когда начнется очередная война. Недавно интересный текст о Полимаркете и рынках предсказаний написал известный журналист и писатель Дерек Томпсон. Он вовсе считает, что рынки предсказаний могут разрушить общество. Вот пример. Утром 28 февраля кто-то сделал необычно крупную ставку на Полимаркете. Человек поставил на то, что США нанесут ракетный удар по Ирану в определенный день, несмотря на крайне низкую вероятность такого события. Так и случилось — он выиграл более полумиллиона долларов. Почти невозможно представить, пишет Томпсон, что у него не было инсайдерской информации. Мы живем во время, когда лица, принимающие решения, могут заработать на этом сотни тысяч долларов. Более того, чиновники могут корректировать политические решения и их сроки, чтобы разбогатеть. Никаких откатов для депутата — управление страной может превратиться в удобный инструмент зарабатывания денег. Рынки прогнозирования усугубляют кризис авторитета, который поразил многие институты за последние пару десятилетий. Томпсон пишет про США, так вот, две трети американцев считают, что профессиональные спортсмены иногда жульничают, чтобы получить деньги с азартных игр. Азарт приводит к мошенничеству, мошенничество — к недоверию, а недоверие — к цинизму и отчуждению. Алекс Данко из венчурного фонда a16z в прошлом году писал, что эпоха постмодернизма сменилась эпохой прогнозирования. По его мнению, мы все теперь постоянно делаем ставки на будущее. Каждый пост, ролик, мем — это ставка на реакцию аудитории. Прогнозирование — это рыночный процесс, предельно логичный и объективный. Об этом же размышляет Томпсон. Он называет рынок последней добродетелью, которая у нас осталась, в эпоху всеобщего недоверия. Голосование скомпрометировано, опросы общественного мнения сфальсифицированы, новости отбирают алгоритмы. Но ставка либо сыграла, либо нет; ты либо победил, либо проиграл. Нет ничего более определенного. Опрос WSJ показал, что американцы отходят от всех базовых национальных основ: религии, патриотизма, семейных, социальных связей и так далее. Но природа, ненавидящая пустоту, заполняет пустое пространство рынком, говорит Томпсон. Теперь именно рынок говорит, чего стоят вещи и люди, какие события важны, кто побеждает, кто имеет значение. Современность разрушила общий моральный язык, оставив лишь язык индивидуальных предпочтений (Томпсон цитирует философа Аласдера Макинтайра). На Полимаркете можно, например, сделать ставку, случится ли голод в Газе. Представьте себе молодого человека, отправляющего документы налоговику: «Так, вот мои дивиденды, это прирост капитала, и, ах да, вот моя выплата в размере 9000 долларов за то, что я точно угадал, когда умрут все эти дети». Рынки прогнозов могут быть полезны для тех, кто хочет знать будущее, но эта полезность вовлекает участников в новые — враждебные и мизантропические — отношения. Молодой человек, делающий ставки на теракт или голод, действует не как обычный гражданин, чье участие повышает эффективность глобальных рынков прогнозов. Это просто парень, сидящий в одиночестве с телефоном в руке, решивший болеть за смерть.