Рембодлер

Все вещи слишком малы Прочитал книгу Бекки Ротфельд — одной из ярких современных культурных критиков. Книга — сборник эссе — называется All Things Are Too Small («Все вещи слишком малы»). Здесь Ротфельд встает на защиту избыточности и выступает против скудости современной жизни — скупых интерьеров, размышлений и романов (в обоих значениях этого слова). «Я мечтаю о книгах, которым не хватает места на полках; о прозе, изобилующей фактами, но, что важнее, богатством формы; о длинных книгах в слишком многих томах; о предложениях, петляющих на целые страницы…», — пламенно пишет Ротфельд в одном из эссе. Ротфельд была книжным критиком газеты The Washington Post, в феврале этого года — многие помнят этот кейс — газета закрыла книжный отдел. После чего Ротфельд написала колонку в Нью-Йоркер, где проходится по Джеффу Безосу (владельцу WP) и упрекает главреда Мэтта Мюррея за то, что тот называет подписчиков газеты «потребителями». «Потребитель — это человек, чьи вкусы вы стремитесь удовлетворять снова и снова; читатель — это тот, кого вы надеетесь изменить, убедить и удивить». Еще как-то Ротфельд критиковала сабстэк: кто-то видит в нем свежее дыхание публицистики, но это блог-платформа для инфлюенсеров, она не будет заменой институциональных медиа. Последовала перепалка, сейчас она перестала пользоваться сабстэком. После ухода из WP Ротфельд стала штатным автором Нью-Йоркера. Это немного контекста. Что касается книги, то ее тексты написаны тем затейливым, насыщенным отсылками и идеями языком, на который способны лишь люди с философским образованием, за ходом ее рассуждений порой интереснее следить, чем за выводами, к которым она приходит (иногда они бывают довольно абстрактны). Чтобы вы понимали, она месяцами читает источники для эссе и потом месяцами это эссе пишет, где сейчас можно встретить такую основательность? Через эссе Ротфельд проходят несколько сквозных идей. Вслед из Кантом она считает, что нет единых эстетических критериев, но есть эстетические суждения. То есть невозможно на основе наличия каких-либо факторов доказать красоту предмета, но можно о нем судить, переживая встречу с ним. По Ротфельд, существует плохой и хороший вкус, чтобы добиться второго, необходимо эстетическое образование. Ротфельд критикует культурный эгалитаризм и видит в нем следствие провала политического и экономического равенства. Левые (к которым она относит и себя) пытаются компенсировать политический крах требованиями равенства в культуре, что абсурдно. Экономический и политический эгалитаризм может улучшить культуру, но демократизация культуры наоборот ухудшает политику. Она сохраняет все неравенства и лишает нас культурного расточительства, которое нам по праву принадлежит. Еще одна важная для нее тема — это защита трансформативной функции секса. О сексе в книге есть два полноценных эссе (и одно частично). Первое с разбором фильмографии Кроненберга кажется мне более удачным. Второе (Only Mercy: Sex After Consent) — уж слишком многословное (понимаю нелепость претензии, учитывая тему книги). Бекка Ротфельд видит в сексе метафизическую силу, способную менять людей — отношения к себе, к другим и к жизни через неожиданные открытия (возможно, эрос и есть огромная неожиданность). Она прослеживает социальные и политические корни желания, но замечает, что теоретики много писали, что значит правильный секс, но ничего не говорили о том, что значит хороший. Отстаивая трансформативную природу секса она, конечно, ступает на тонкий лед и сама это прекрасно понимает, одновременно она спорит и с апологетами нового пуританства и — в гораздо меньшей степени — теоретиками феминизма. В общем, советую запомнить ее имя, если вы его еще не слышали, и следить за этой бойкой и интересной писательницей. И напоследок: знаете, как звучит ее почтовый аккаунт? Сложнее придумать более емкую формулировку, которая бы резюмировала ее культурные идеи и одновременно бы их объясняла: ilikenabokov

Как-то приехал к приятелю, он начал рассказывать какую-то историю и вдруг замолчал на полуслове и стал страшно втягивать и растягивать губы и щеки, как будто разминая челюсть перед публичным выступлением. Ты первый, с кем я разговариваю за два дня, объяснил он, немного отвык. Мне показалось, он переигрывает: кого сейчас удивишь двумя днями молчания, кто вообще сейчас разговаривает. Есть известное исследование, опубликованное в этом году, о том, что люди каждый год говорят в день на 338 слов меньше. Это западное исследование (США и Европа), точнее их было 22: они проводились с 2005 по 2019 год, участвовали около 2200 человек. Люди носили устройство, которое записывало окружающий звук. Каждое исследование проводилось с разными целями — преодоление рака груди, адаптация после развода, эффекты медитации и др. Потом исследователи обнаружили, что каждый год люди меньше разговаривают. В 2005 году они говорили около 16 000 слов в день, в 2019 году — 12 700. Снижение было линейным год к году. 338 слов в день — это 120 000 в год. За 14 лет люди стали говорить на 28% меньше. Одна из причин — развитие мессенджеров и социальных сетей. У людей до 25 лет исчезают 452 слова в день, у людей старшего возраста — 314. Соцсети объясняют не все, потому что люди, не использующие их, тоже меньше говорят. Мы потеряли много мелких, случайных разговоров: с кассиром, с соседом и так далее, объясняют исследователи. Исследователи уточняют, данных после 2019 года нет (но вряд ли что-то изменилось, тут же оговариваются они, точнее он — один из исследователей Маттиас Мель, вот его интервью). Другое дело, что общее количество слов по всем каналам, возможно, не уменьшилось, а даже увеличилось. Но обеспечивает ли это социальное здоровье? Устные слова несут в себе то, чего часто нет в письменной речи: тон и спонтанность реального взаимодействия. Никто пока не знает, насколько в социальном плане лучше говорить, чем писать, и какой здесь должен быть баланс. Мель предполагает, что это сигнал атомизации и разрыва социальных связей. Он сам позднее носил записывающее устройство, которое применялось при исследовании. После прослушивания записей он удивился: оказывается, он очень много времени проводит в одиночестве. Теперь Мель сознательно пытается общаться с незнакомцами. Соавтор Меля — Валерия Пфайфер — уверена, что нужно сохранять живой разговор. Он принципиально отличается от других способов коммуникации. Мы используем жесты и выражения лица, недоступные по телефону или в письменной форме; нет возможности отложить ответ на потом или мучительно раздумывать, что сказать, объясняет Пфайфер. «То, что мы говорим, мимолетно. Сказанное сразу исчезает».

+4

У музея есть видимая сторона — выставки, экскурсии, события и книжки, которые мы издаем. И есть научная работа, не так заметная со стороны. С 8 по 10 октября эта часть музейной жизни выйдет на передний план: в Музее ОБЭРИУ пройдет международная научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения». Чуть больше о том, что ждёт научное сообщество — в прямой речи директора по развитию Музея ОБЭРИУ Юрия Сапрыкина (листайте карточки!) Попасть в музей в дни конференции смогут лишь ее участники, но мы позаботились о том, чтобы доклады смогли увидеть и услышать все увлеченные исследователи, ценители и сочувствующие — в течение трех дней конференции на наших каналах в VKvideo и YouTube будет идти прямая трансляция. До встреч виртуальных, которые приближают нас к реальным. _ #обэриу_конференция #обэриу_событие

Уже завтра начнется трехдневная научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения». Будут 40 участников из 6 стран: искусствоведы, литераторы, филологи и философы. Конференция пройдет в петербургском музее, но будет и трансляция — ссылки можно найти в посте

Противоположность счастья У человека шесть базовых эмоций, они универсальны для всех культур: грусть, гнев, отвращение, страх, удивление и счастье. Из шести только одну можно считать положительной. В английском, русском и многих других языках много слов для описания негативных эмоций, и немного — для положительных. Мимика также выдает широкий спектр плохого самочувствия и его интенсивность, для хорошего состояния у человека есть одна жалкая улыбка. Человек не рожден для счастья, пишет Джордж Левенштейн в своей книге The Opposite of Happiness (Противоположность счастья). Счастье — это краткое отсутствие страдания, передышка между облегчением одного мучительного желания и возникновением следующего Противоположность счастья — это, очевидно, несчастье. Книга Левенштейна — это список душевных болей, автор разбирает самые популярные из них (гнев, ревность, тревога и др.), рассказывает, откуда они берутся, подкрепляет все это исследованиями и цитатами респондентов. Это легкое чтение, здесь нет глубокой философской рефлексии или теологического подтекста, хотя одними исследованиями не обходится, например, Лев Толстой тут цитируется не реже, чем современные психологи с обширной научной базой. Легкое чтение — если это применимо к душераздирающим историям, которые тут рассыпаны на страницах. Левенштейн с самого начала предупреждает, что не знает, как побороть душевную боль — никто не знает — поэтому в книге не будет советов, что подкупает. Только боль, никаких способов, чтобы избавиться от нее. Если эта книга напоминает нон-фикшн эквивалент картины Иеронима Босха с преисподней страданий, разрастающейся во всех направлениях, — так и задумано. Эволюция приспособила человека выживать и размножаться. Так получилось, в этот проект встроено немало страдания, эволюции на это плевать с высокой колокольни. Миллионы лет эмоциональная система человека настраивалась в сторону бдительности. Цена реальной угрозы (например, опасный хищник на дереве) — смертельна, а ложной тревоги — лишь плохое самочувствие, по большому счету, ерунда. К тому же накладывается эволюционное несоответствие: веками стресс означал почти только одну физическую опасность, а теперь что: корпоративные интриги, взносы по ипотеке, тиктоки в тиктоке — для всего этого нас не готовили. Если вы читаете какую-то книгу, где говорится, что нужно фокусироваться на хорошем или кто-то вас спрашивает, почему вы грустите, ведь у вас все хорошо — закройте эту книгу, гоните этих людей прочь. В основе большого количества несчастий лежит не чувство объективно чего-то плохого, а странное и популярное сегодня убеждение, что мы не должны себя так чувствовать. Страдание — не сбой в системе, а сама система и есть, противоположность счастья — это, очевидно, жизнь. Система перекошена, негативные чувства сильнее положительных. Брось таракана в бочку с вином — и вся бочка будет испорчена, облей хорошим вином таракана и лучше он не станет. Человек может годами собирать целую гору доказательств, подтверждающих свою ценность, пошатнуть эту гору и уверенность в себе может мельчайшая неудача. Самооценка человека — это дырявый воздушный шар, требующий постоянной накачки внешнего признания, чтобы просто держать какое-то равновесие Или вот еще 15-летнее исследование: брак приносит лишь небольшой всплеск удовлетворенности жизни, потеря супруга вызывает глубочайший спад. Еще про брак: после тяжелого расставания часто возникает ощущение, что человек никогда от него не оправится. Плохая новость (как вы поняли, хороших в этой книге нет) в том, что в отличие от многих других форм страдания в случае тяжелого разрыва, это иногда действительно так. Другой ключевой — и нерадостный — тезис книги: несчастье само себя усиливает. Это бесконечная петля обратной связи. Одиночество, например, пугает и берет в плен: человек чувствует себя недостойным внимания, мозг начинает считывать двусмысленные сигналы как отторжение, человек теряется, окружающие видят это и сторонятся этого человека. Чем дольше одиночество, тем сложнее из него выбраться. Еще один невеселый вывод в том, что знания о том, как работают механизмы страдания не помогают от них избавиться. Иногда осознание лишь обостряет боль: мы видим, насколько наши эмоции разрушительны для нас самих, и все же бессильны разомкнуть этот круг. На этом месте (а может и гораздо раньше), кто-то может спросить, зачем вообще читать эту депрессивную книгу? Люди порой думают, что страдают в одиночестве. Читая чужой опыт, узнавая в нем себя, мы можем понять, что не одиноки в несчастье, а это дарит некоторое облегчение. Есть и другая причина: тут так много несчастных голосов и такое разнообразие страданий, что порой ловишь себя на мысли — мне-то еще повезло.

Узнал, что в США существовала школа без окон, которая находилась под землей. До того, как построить подземную школу, архитектор Франк Стандхарт построил несколько наземных школ без окон, потому что считал, что окна мешают школьникам концентрироваться («Жители давно привыкли к школам без окон <…> дети это одобряют», писал журнал Time). Прочитал о подземной школе в книге «Man Adapting» («Человек адаптирующийся») биолога и философа Рене Дюбо. Он пишет так: «Печально узнавать, что в США уже строят школы под землей, оправдывая это тем, что помещения легче убирать, а происходящее снаружи не отвлекает детей от занятий». Это была начальная школа Abo в городе Артезия, штат Нью-Мексико. Ее построили в 1962 году в разгар холодной войны, школа была одновременно убежищем. Бетонная крыша школы служила баскетбольной площадкой, в тот момент, когда детей все же выпускали на улицу. В школе также были дозиметры, генератор, колодцы для питьевой воды и морг. Книга Дюбо была опубликована в 1965 году, через три года после того, как школу Abo открыли. Глава, в которой он это описывает, называется «Адаптация и ее опасности». Это один из примеров темной стороны адаптации — эволюционной способности человека привыкать ко всему, включая самое плохое (чтобы оценить этот механизм, мне, увы, можно не читать про подземные американские школы, и без них примеров хватает). Мысль, которую Дюбо часто повторяет в том, что человек очень адаптивное существо: он привыкает к условиям и привычкам, которые со временем разрушают важнейшие человеческие ценности. Ребята, стоп, говорит Дюбо, нам не нужны подземные школы, даже несмотря на то, что в них очень легко убираться. Его пафос не политический, а в широком смысле экологический: «Мы не должны привыкать к небу без звезд, к улицам без деревьев, к бесформенным зданиям, к безвкусному хлебу, к праздникам без радости и к развлечениям, которые ничего не дают душе; к жизни без уважения к прошлому, без любви к настоящему и без надежды на будущее». По мысли Дюбо, человечество должно, во-первых, осознанно определять гуманистические цели и этические ориентиры, а во-вторых, подчинять им свою жизнь, включая развитие технологий и науки. Он называет это волевым будущим. Через четыре года после выхода «Человека адаптирующегося» Рене Дюбо получил Пулитцеровскую премию в номинации нон-фикшн за другую свою книгу «So Human an Animal». В ней он продолжает важную для него тему: рассуждает об окружающей среде и переживает за дегуманизацию человечества. Дюбо умер в 1982 году. Школу Abo закрыли в 1995 году из-за роста стоимости обслуживания — бункер требовал больше денег, чем наземная школа. За время время износились системы вентиляции и канализации, менять асбестовую изоляцию было неудобно. В 1995 году рядом построили школу с окнами, учеников перевели туда. Дети учились под землей 33 года. Как написал один коллега Дюбо, перефразируя Т. С. Элиота: возможно, мир закончится именно адаптацией — не взрывом и не всхлипом, а пожатием плеч.

Редко сейчас пользуюсь электронной почтой, в основном, если нужно общаться с людьми из других стран. Уже и забыл, что существуют автоматические подписи в письмах. Одна такая подпись собеседницы из США показалась интересной, приведу ее полностью: «У меня есть этические и, более того, экзистенциальные возражения против использования ИИ в межличностном общении (и в гуманитарной сфере в целом). Если вы используете ИИ для написания писем, пожалуйста, скажите мне об этом, чтобы я могла прекратить общение с вами. Спасибо. (Это стандартное сообщение, которое я отправляю всем корреспондентам, и оно не является нападкой на вас лично)».

К вопросу о том, как книги становятся мерчем. Крупное корейское издательство Minumsa совместно с местным продуктовым ритейлером выпустило булки в специальной упаковке, стилизованной под обложки книг. В медиа это называется хлеб, хлебобулочные изделия, но вообще по фотографиям они похожи скорее на пирожное шу, с тонкостями корейского хлебопекарного производства я не знаком. Булки с книжными обложками стали хитом. За неделю корейцы скупили весь тираж из 200 000 булок. За чуть больше трех недель было продано больше миллиона штук. Люди проверяли наличие в магазинах и бронировали булки заранее. Внутри упаковки была еще книжная закладка. Одновременно выросли продажи книг, которые использовали для обложек. Всего Minumsa выпустила четыре литературные булки. Приятно, что одной из этих булок был рассказ Антона Чехова «О любви» (мока-бун с заварным кремом). Остальные три: «Гордость и предубеждение» Джейн Остин (на фото), сборники стихов Мун Чонхи и Хо Ён. Онлайн продажи Чехова увеличились на 223%, но все равно даже близко не подошли к продажам булок. Среди закладок была «Анна Каренина». Аналитики связывают это с трендом text hip: люди воспринимают книги как часть образа жизни, как способ подчеркнуть свой вкус и идентичность. Книги покупают, чтобы выложить в сторис, повесить на сумку (в виде брелока), ну или съесть (оставив закладку).

Интересный текст о крахе нон-фикшна Написал его редактор издательства Atria (входит в Simon & Schuster) Шон Делон. Рынок нон-фикшна в США рухнул, говорит он: в 2015 году 6 из 25 самых продаваемых книг в твердом переплете были художественной литературой. Спустя десять лет — в 2025 году — таких книг было уже 18 из 25 и только 7 книг из категории нон-фикшн. Художественная и нехудожественная литература поменялись местами. Делон называет это великой инверсией. Кризис нехудожественной литературы бьет по всему книжному рынку, так как нон-фикшн всегда был наиболее стабильной частью бизнеса с предсказуемым спросом. Романы — это фантазии, часто написанные относительно неизвестными людьми. Их успех сложно спрогнозировать. Нон-фикшн часто пишут звезды, эксперты или поп-шарлатаны, у которых уже есть своя аудитория. Авансы за нон-фикшн обычно выше и выплачиваются за меньший объём текста: автору платят за общественный статус, а не за литературное мастерство. Образ нон-фикшна как символа чего-то стабильного остался в прошлом. Отчасти это связано с раздробленностью медиапространства (непонятно, какие каналы теперь могут привести покупателей), но в большей степени с банальным падением спроса. В художественной литературе 80 % читателей — женщины, тогда как в нон-фикшне наблюдается паритет: 50 на 50. Рынок нон-фикшна в гораздо большей степени ориентирован на мужчин. Из 25 самых продаваемых нон-фикшн книг 8 написали женщины и 15 — мужчины (остальные две — организации). На падение нон-фикшна влияет кризис мужского чтения. Главный же социальный сдвиг по Делону, который разрушил рынок нон-фикшна — потеря доверия к экспертизе и авторитету. По данным Gallup, доверие к СМИ в США находится на рекордно низком уровне — 28%. Также, по мнению Делона, люди перестали доверять и другим письменным источникам авторитета. Все это — часть движения за «самообразование». Постепенно деньги от нон-фикшна перетекают в фикшн, и это вызывает суматоху на книжном рынке. Найти и привлечь авторов, которые напишут художественный бестселлер, гораздо сложнее. Но и художественная и нехудожественная литература теряют свою литературную глубину и серьезность, пишет Делон. Литература важна, потому что служит индикатором того, насколько читатель готов принять вызов, сложность или многогранность материала. Судя по списку бестселлеров этого года — не готов. https://dearheadofmine.substack.com/p/the-nonfiction-book-market-is-collapsing

Читаю рассказы Клэр Киган — тихой звезды ирландской прозы. За почти тридцать лет писательства она опубликовала пять книг. Первый сборник рассказов собрал награды и восторженные отзывы критиков, новеллу Foster экранизировали в родной Ирландии — и этот фильм стал первым в истории страны, номинированным на «Оскар». В 2022 году она попала в шорт-лист Букеровской премии с повестью Small Things like These, в 2024 году по ней вышел фильм с Киллианом Мерфи (в русском переводе «Мелочи жизни»), наверняка многие его видели. В России до сих пор не переведена ни одна ее книга, и, похоже, в ближайшее время этого не произойдет. Читаю первый ее сборник «Antarctica» («Антарктида», то, что мы называем Антарктикой в английском чаще Antarctic). Если у вас есть предубеждения по поводу короткой формы, то рассказы Киган могут их развеять: в них есть черты романной прозы — психологическая глубина, ощущение пережитого опыта — но есть и преимущества перед большим форматом. Киган сама называет эти преимущества в интервью: интенсивность и отсутствие драматизма. Рассказ начинается после того, как что-то уже произошло, драма уже завершилась. Можно долго описывать, как распадается брак, а можно показать, как мужчина по дороге домой заезжает на заправку за бензином, покупает пачку сигарет — хотя не курил много лет, — выкуривает две и понимает, что возвращаться не хочет. А дома говорит жене: «Я больше не хочу так жить». Это короткий рассказ, драму бывает утомительно читать. «Меня гораздо больше интересуют напряжение и потери, — говорит Киган, — то как мы проигрываем и как теряем самообладание, когда проигрываем». Расскажу о заглавном рассказе сборника «Антарктида». Предупреждаю, дальше будут спойлеры одного рассказа (в сборнике их 15). У него резкое начало: «Каждый раз, когда счастливая замужняя женщина уезжала, она задавалась вопросом, каково это — переспать с другим мужчиной? В эти выходные она была полна решимости это выяснить». Героиня уезжает в большой город, знакомится в пабе с мужчиной, они гуляют, покупают рыбу на рынке, потом идут к нему домой. Смотрят какую-то документалку про Антарктиду, немного размышляют про бесконечность и холодный ад. Она принимает ванну, они занимаются сексом, потом едят рыбу. На следующий день ей нужно уезжать домой. Заканчивается рассказ тем, что мужчина уходит на работу, героиня лежит, пристегнутая наручниками к кровати, во рту у нее кляп, так что она не может никого позвать на помощь. Одеяло сползло вниз, она обнажена и дрожит от холода. Проходит день, начинает светать, она все так же лежит на кровати, думает об Антарктиде, о снеге, льде и телах погибших исследователей. Еще — об аде и вечности. Я прочитал этот рассказ и потом целый день думал и об Антарктиде, и об «Антарктиде». Вряд ли нужно пояснять (но на всякий сделаю это): в рассказе, разумеется, нет никакой морали в духе «сама виновата». Если уж и развивать эту линию, то она скорее о том, как потребность в заботе можно использовать, чтобы отобрать у человека контроль, а затем волю. Перефразируя классическую цитату — эта заботливая рука обязательно начнет нас очень быстро душить. А можно увидеть в рассказе метафору онтологического исследования: человек выходит за пределы собственной жизни, прорывается в новое пространство, находит другую землю, а потом обнаруживает, что это мертвая земля и повсюду смерть. А еще можно читать этот рассказ как метафору борьбы со временем и боязни старения — события в нем происходят накануне Нового года. В рассказах Клэр Киган много намеков и недосказанности — они легко допускают множество прочтений. Чего в них еще много, по крайней мере в первом сборнике, — это холода. Как говорится в той же «Антарктиде»: «Я всегда думала, что в аду будет невыносимо холодно. Это место, где ты замерзаешь, но только наполовину, никогда полностью не теряешь сознания и ничего по-настоящему не чувствуешь».

Бывает, читаю материалы в Дзене, захожу в соцсети, уже немного лопаются сосуды в глазах, потому что кажется, что большинство текстов, которые я вижу, написано ИИ. Есть такой термин meat proxy (мит прокси или мясной прокси) — люди, которые отправляют в мессенджерах или сдают тексты, полностью сгенерированные ИИ. Зачем это делать? У меня, например, тоже есть все эти модели, я и сам могу там все посмотреть. Это довольно распространенная сейчас история. Адресат сообщения или текста получает вместо него головную боль. Сегодня увидел исследование, что все больше компаний нанимают фрилансеров, чтобы те исправляли нейроконтент. Раньше фрилансеры сами создавали тексты и иллюстрации, а теперь правят за роботами или другими фрилансерами, которые мит прокси. У некоторых дизайнеров заказы на исправление ИИ-контента занимают до 90% от всех. Такая работа требует порой столько же времени, сколько создание с нуля, она утомительная и неинтересная. Некоторые отказываются, потому что исправить нейротворчество бывает невозможно. Такая же история с публичными текстами, статьями и постами. Все они выглядят одинаково из-за алгоритмической регрессии к среднему — принципа, по которому алгоритмы, не понимая смысла слов, предсказывают наиболее вероятное продолжение и в результате усредняют стиль. В лихие минуты мне кажется, что это именно то, о чем предупреждал учебник по физике в разделе «Термодинамика», и в конце нас ждет какой-то аналог тепловой смерти Вселенной — состояние абсолютного термодинамического равновесия. Пока эта смерть подбирается к языку, иллюстрациям и видео, потом — к архитектуре, производству, общепиту, захватывая с каждым разом все новую и новую область. Звезды гаснут, черные дыры испаряются, земля сливается с небом. Никакого восстания алгоритмов не потребуется, все вокруг и так превратится в остывший бульон с температурой около нуля. А началось все в Дзене с материалов об автоподставах на парковках и филлерных глав в романах. Но больше всего раздражает не одинаковость текстов, а их аффектация — желание сделать каждую фразу яркой и впечатляющей. Отсюда весь этот отрицательный параллелизм (конструкции типа «это не х, а y»), избыточная рубрикация, конструкции «от х к y», акцентные слова, кривые метафоры и другое. Это следствие настройки моделей — обучения с подкреплением. Алгоритм реагирует на желание людей, а людям нравятся эффектные предложения. Поэтому система старается набить в каждый абзац как можно больше этих приемов, у системы нет чувства меры. Хуже всего, что это влияет на всех, все находятся в одной среде. И вот ты уже сам не замечаешь, как начинаешь непроизвольно использовать этот язык или пишешь так, как будто каждое предложение должно впечатлить.

Новая эстетика (против минимализма) Не так давно увидел в инстаграме (входит в компанию Meta, признанной экстремисткой) Юрия Сапрыкина фотографию с текстом манифеста по сохранению классической эстетики: «Европейцы! Отвратим взор от того, что нам подсовывают вместо культуры!». Автор манифеста — Тимур Новиков — пишет, насколько можно судить, в постироничном ключе о том, что пора уже наконец научиться писать прекрасные картины и ваять прекрасные скульптуры. Новиков написал манифест в 2000 году, фотография — из музея Георгия Гурьянова — соратника Новикова по Новой академии, а еще барабанщика группы «Кино». Это не первый и не последний такой манифест, я его запомнил, потому что совсем недавно читал почти такой же. В 2025 году экономист Тайлер Коуэн и основатель финтех-компании Stripe (одна из самых дорогих в мире) Патрик Коллисон опубликовали «Призыв к новой эстетике». Баухаус определил эстетику XX века: до сих пор все от современных офисов до технологий является продолжением этого направления, пишут авторы. А что в XXI веке? Какая определяющая эстетика существует сегодня? Как будет выглядеть будущее? Вот-вот. Коллисон и Коуэн готовы дать немного денег, чтобы эту новую эстетику определить. В конце призыва — объявление о грантовой программе: художники, архитекторы и другие люди искусства (а также технологий) могут получить от $5 000 до $250 000 за работы, которые осмысляют новую эстетику и предлагают какие-то решения. Конкурс уже закончился, о результатах расскажу чуть ниже. И Коуэн, и Коллисон регулярно жалуются на современную архитектуру, они считают, что многие вещи сейчас стали более уродливыми, чем раньше. По их мнению, виноват модернизм, особенно послевоенный. Модернизм отказался от красоты, а красота вдохновляет на созидание; эстетический застой может затормозить прогресс. Вот, например, недавний пост Коллисона. Он опубликовал фото двух телефонных будок — традиционную красную британскую и современную уродливую (по мнению Коллисона). Уродство подавляет желание созидать, пишет он. Именно Ренессанс открыл дорогу научной революции и Просвещению. В конце сообщения он цитирует нобелевскую лекцию Солженицына: у красоты есть особенность, особенность в положении искусства: убедительность истинно художественного произведения совершенно неопровержима. Сейчас много предвзятых суждений и сомнительных систем ценностей, говорит Коллисон, а красота не врет — она может быть признаком глубокой метафизической согласованности. Пост Коллисона набрал 1,4 млн просмотров и вызвал дискуссию в сети (в которой отметился, например, Стивен Пинкер, достав цитату из своей книги «Чистый лист»). В последнее время я часто вижу жалобы и на модернизм, и на минимализм. Тут нужно оговориться, модернизм и минимализм — не одно и то же. Первый был большим архитектурным проектом XX века, второй — более общим эстетическим принципом, но, говоря о модернизме, часто подразумевают именно его минималистскую сторону. Кто-то жалуется, что мир эстетически свернул не туда в XX веке, кто-то признает достоинства модернизма, но говорит, что он отжил свое. Есть две основные теории, объясняющие переход от декоративной архитектуры к минималистской в XX веке. Первая — идейная: люди отказались от орнаментов под влиянием новых идей. Вторая — экономическая. Орнамент исчез из-за роста стоимости труда: ручная резьба и сложный декор стали слишком дорогими. Об этом очень подробно пишет британский исследователь Сэмюэл Хьюз. Он приходит к выводу, что экономическая теория ошибочна: производство орнамента было как никогда дешевым и его производили как никогда много. Отказ от него — это культурный выбор, в 1920-1950 годах модернистские подходы были приняты для всех общественных зданий и многих частных. Мы могли сделать другой выбор. И можем сделать до сих пор, пишет Хьюз. Он, как и Новиков, как и Коллисон, как и Коуэн говорит: европейцы, пора научиться делать прекрасные скульптуры (и дома). Вот только мне, честно говоря, и эти нравятся. Я читаю эти посты и статьи, но мне самому к ним сложно подключиться. Я ничего не понимаю в архитектуре, запросто могу спутать брутализм с конструктивизмом и навскидку не назову топ-3 любимых проекта Захи Хадид. Больше того, мне до сих пор сложно оценить красоту Шуховской башни или Даниловского рынка. Но мне, как и среднему миллениалу, наверно, интуитивно понятна и близка эстетика Баухауса: я был в берлинском музее Баухауса, недавно пересматривал документальный фильм по теме и даже присматривался к стульям навроде Wassily (в честь Кандинского), но все они дорогие (а стулья Yura от компании Eburet, кажется, лишены любого эстетического напряжения). Модернисткий минимализм привлекал меня, потому что контрастировал с интерьерной захламленностью 90-х и гламурной избыточностью нулевых. Если он и отказался от красоты, то это была скорее красота ТЦ «Наутилус» на Никольской, чем фонтана Треви. Может, поэтому мне и сложно представить смерть модернизма, потому что сразу вспоминаются неудачные исторические альтернативы. Конкурс Коуэна—Коллисона «Новая эстетика» закончился в 2026 году, результаты объявили в мае. Выбрали 28 человек. Много проектов по архитектуре и эстетике технологий. Организаторы признали, что новую эстетику пока определить не удалось, впрочем, за один конкурс этого и не сделать. Одна из победительниц — архитектор Меган Гаффорд — тоже написала своеобразную отповедь модернизму: Минимализм ограничен, потому что можно убрать лишь определенное количество элементов, снять лишь определенное количество лишнего. В какой-то момент заканчиваются вещи, которые можно убрать. Сложность предмета исчезает — та самая сложность, которая восхищает людей, когда они смотрят на орнамент, потому что мы склонны восхищаться сложными деталями, образующими единое целое. Гаффорд пишет, что Нью-Йорк нуждается в новой — декоративной — архитектуре. Орнамент часто путают с исторической стилизацией, но большая часть современной архитектуры и есть стилизация модернизма XX века. Если мы не хотим оставаться подражателями прошлого века еще долгое время, нам следует черпать больше вдохновения из тысячелетий орнаментальных стилей, предшествовавших ему. Минимализм устарел, стеклянные башни и голые бетонные углы устарели.

Был недавно в Ясной Поляне, по этому случаю и по случаю нового учебного года вспомнил историю необычного колледжа Толстого, который действовал в 70-х в американском Буффало. Это был анархистский колледж, основал его Чарльз Планк по прозвищу Чип. Анархистский колледж финансировался из бюджета штата — он был частью государственного Университета штата Нью-Йорк в Буффало. Состоял колледж из нескольких трейлеров, типичная аудитория — диван и стулья. Общежития не было, но зато были курсы «Общественный контроль коммунальных услуг» и «Проблемы коллективного проживания». В колледже работало чуть больше десяти преподавателей, училось почти двести студентов. У студентов не было специализации — структура была намеренно свободной. В учредительных документах Планк писал, что «колледжи находятся в противоречии с университетом». Планк рассказывал, что на него повлиял педагогический подход, который Толстой применял в своей Яснополянской школе. Преподаватели разрешили студентам выставлять оценки друг другу коллективно по принципу «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Нью-Йоркер пишет, что на практике это означало, что один студент мог сказать: «Мне нужна оценка «А» для поступления в юридическую школу» и потом он убеждал окружающих, что ему действительно такая оценка нужна. Зарплату преподавателей тоже определяли все вместе, основываясь на реальных семейных затратах каждого сотрудника. Во время Вьетнамской войны колледж стал важным оппозиционным центром. Преподаватели и студенты организовывали митинги, собирали подписи под петициями и так далее. Основатель Чарльз Планк преподавал курс «Политическая жизнь Льва Толстого», но вскоре забросил академическую карьеру, уехал в Вирджинию и построил там ферму. В какой-то момент государство поняло, что ему не хочется финансировать колледж, который мечтает упразднить государство — начались проблемы с деньгами. Борьба с администрацией продолжалась почти десять лет, в 1985 году колледж все-таки закрылся из-за сокращения бюджета. В 80-е подобные учебные заведения — а был еще колледж Розы Люксембург, колледж женских исследований и так далее — уже казались реликтами конца свободных 60-х. Настали совсем другие времена.

Любопытное исследование о том, что пятница перестала быть днем для встречи с друзьями. Теперь вечер пятницы все проводят дома, и она ничем не отличается от среды или четверга, когда все тоже дома. Как поется в той песне — мы сегодня дома, завтра тоже дома, погуляйте там без нас. Исследование по США, но что-то мне подсказывает, что это глобальная тенденция, что сказать — антисоциальный век. В начале 2000-х годов американцы проводили около 9% своих пятничных вечеров с друзьями. К 2022–2024 годам эта доля упала до 4%, что характерно для будней. Сократилось и время общения — раньше американец проводил с друзьями в среднем 24 минуты в день, сейчас — 9 минут. В 70-х социологи замечали, что люди стали активно осваивать ночь: они выходили пить, гулять и общаться. Вечер и ночь становились периодом социальной жизни. Теперь все наоборот, все сидят по домам, процесс ускорился после ковида, исследователи теперь называют американцев «нацией домоседов». В пандан к этому исследованию текст о новых социальных сервисах в Британии, в медиа они фигурируют как «дружба по подписке». Человек заполняет профиль — интересы, образ жизни, профессию, алгоритмы анализируют сходство пользователей и предлагают им такие мероприятия, где можно встретить похожих людей. Раньше такие сервисы были бесплатными, но теперь за них берут, например, 20 фунтов в месяц (сервис PLY). «Когда вы делаете что-то бесплатно, люди часто не приходят», — говорит Карен Харрис, основательница PLY. В компании говорят, что большинство оформляют долгосрочные абонементы, в среднем требуется три мероприятия, «чтобы найти своего человека». В комментариях сразу стали писать, что компания продает доступ к незнакомцам и социализация теперь платная («дружба стоит 20 фунтов в месяц»)

Написал для «Смысловой 226» большой текст о том, как чтение упорно умирает и никак не умрет, хотя шансы на это растут с каждым днем. Спасибо Анастасии Завозовой за приглашение! «Вдумчивое чтение требует сегодня серьезных усилий: нужно найти время, убрать все отвлекающее, сосредоточиться. Я могу читать книги, только если телефон находится вне зоны видимости — для верности я оставляю его в другой комнате. Если он рядом, я читаю три страницы, потом проверяю телеграм или читаю новости, потом снова читаю три страницы. На самом деле, когда телефон в другой комнате, я читаю три страницы, потом иду в другую комнату, проверяю телеграм, новости, прихожу обратно и опять читаю три страницы. Нил Постман в книге «Развлекаемся до смерти» вспоминает: когда в 1984 году все радовались, что мрачный прогноз Оруэлла не сбылся, мало кто вспомнил о другой — более тихой — антиутопии Олдоса Хаксли «О дивный новый мир». По версии Хаксли, никакого Большого Брата не потребуется, чтобы лишить людей свободы: люди сами полюбят свое угнетение, будут обожать технологии, которые разрушат их способность думать. Оруэлл боялся тех, кто будет запрещать книги. Хаксли боялся, что не будет необходимости запрещать книги, потому что не останется никого, кто захочет их читать» https://media226.ru/senses/reading/98-konec-knig-cto-budet-s-cteniem-v-postgramotnuu-epohu

Кем теперь работает Патрик Брингли Дополнение к прошлому посту. В книге «Вся красота этого мира» много размышлений о работе охранника — о том, какое освобождение она дает и какие ограничения накладывает. Преимущество «неквалифицированного труда» в том, что на таких работах часто оказываются люди с фантастическим опытом и набором навыков, пишет Брингли. Среда «белых воротничков» собирает людей с похожим образованием и кругом интересов, поэтому у большинства коллег окажутся схожие таланты и склад ума. Брингли рассказывает, что знает охранников, которые в прошлом командовали фрегатом в Бенгальском заливе, водили такси, пилотировали коммерческие авиалайнеры, строили дома, работали фермерами, воспитателями в детском саду, полицейскими или разрисовывали лица манекенам в супермаркетах. Один из героев книги, прежде чем стать охранником, отдал 20 лет жизни страхованию. Он говорит такую фразу: «Знаешь... на самом деле это не такая уж плохая работа. Ноги болят, но больше ничего не болит». Брингли ушел из музея после десяти лет работы. У него появились дети, зарплаты охранника уже не хватало, а его стажа было недостаточно, чтобы просить отпуск летом и выходные в выходные. Он устроился гидом — стал водить пешие экскурсии по Манхэттену. Книга «Вся красота этого мира» вышла в 2023 году. Она стала бестселлером «Нью-Йорк Таймс». Ее называли одной из лучших книг года The Financial Times, New York Post, Sunday Times и другие. В Южной Корее она заняла первое место в списке национальных бестселлеров. Теперь Патрик Брингли не задумывается о деньгах: он проводит авторские экскурсии в Метрополитен-музее, которые, по его словам, «приносят большую прибыль». В 2025 году прошла премьера моноспектакля по его книге. Он идет 80 минут, за это время Брингли играет самого себя, посетителей, других охранников и своего брата. Брингли хотел, чтобы его бывших коллег позвали на премьеру бесплатно, но продюсеры согласись лишь на скидку в десять процентов на билеты. «Десять процентов?» — удивился Брингли. Потом кому-то пришла идея пригласить их на генеральную репетицию, за которую не нужно платить. «Вы не можете работать охранником без того, чтобы иногда какой-то придурок не напомнил вам, что вы всего лишь охранник», — пишет он в своей книге.

Иногда я читаю на улице. Сижу на веранде кофейни или просто на скамейке, беру кофе навынос. Пока тепло, можно себе позволить, такие моменты вообще входят в топ-3 моих будничных удовольствий. Дело даже не в конкретной книге, а в перерыве между чтением. Книга заглушает надоедливый голос в голове, а еще начинает действовать кофеин — заставляет чувствовать мир острее: я вдруг замечаю все эти мелкие детали — солнечный луч прорезает листву, в песочнице ползает жук, танцующая возле ларька с шавермой воздушная кукла машет тебе рукой. И все это — и луч, и кукла — вдруг обретают какое-то особое значение, как писал один автор: будто жизнь вдруг завернулась и видишь ее необыкновенную подкладку. В общем, вот так, сидя на скамейке, я начал читать книгу Патрика Брингли «All the Beauty in the World» («Вся красота этого мира»). Патрик Брингли ушел из отдела ивентов журнала «Нью-Йоркер», потому что понял, что невозможно вернуться ни в небоскреб к престижной работе, которую каким-то образом удалось заполучить, ни к любому другому пути, где нужно проталкивать, выгрызать, выцарапывать себе дорогу вперед. Существует ли такая лазейка, подумал Брингли, с помощью которой можно выпасть из марширующего вперед мира и задержаться, застыть, наблюдая совершенство и красоту? Патрик Брингли нашел такую лазейку: он устроился охранником в нью-йоркский Метрополитен-музей. Прошел собеседование, обучение, сдал экзамен, портной в отделе униформы снял с него мерки. Зарплата небольшая, но есть пособие 80 долларов в год на носки, потому что охранники проводят на ногах по 8-12 часов в день. Книга «Вся красота этого мира» — это признание в любви к искусству, написанная охранником — человеком, который проводит рядом с картинами и скульптурами больше времени, чем кураторы и, пожалуй, художники. Согласитесь, такая аннотация обладает сокрушительным потенциалом, не меньшим, чем, например, у романа «Фатум. Гаер» — и она этот потенциал полностью отрабатывает. Книга состоит из размышлений об искусстве, красоте и времени, а также из наблюдений за собой и окружающими людьми — посетителями и другими охранниками. Брингли есть что сказать — он проработал в музее десять лет. Написана она местами иронично, но чаще здесь звучит интонация внутренней меланхолии и горечи, которую невозможно подделать, но можно лишь приобрести с жизненным опытом. Старший брат Патрика Брингли Том умер от рака — именно это событие ввело его в ступор. После него он не знал, что делать дальше с жизнью: не хотел убегать от горя и вообще не стремился ни к какому движению. А в музее от тебя ничего не требуется — можно просто поднимать глаза к прекрасным вещам и чувствовать печаль. Искусство — это машина по переработке страдания. Глядя на «Распятие» Бернардо Дадди, Брингли понимает, что картина о страдании и ни о чем другом: «Мы смотрим на нее, чтобы почувствовать огромную, безмолвную тяжесть страдания, иначе мы вообще не видим картины». Большая часть искусства напоминает об очевидном — о том, что мы уже и так знаем, но забываем, теряем из виду. Брингли позволяет себе быть профаном, когда описывает картины, и эта порой подчеркнутая неуверенность — одна из сильных сторон текста. Слишком многие полагают, что есть эксперты, которые знают все правильные ответы, пишет Брингли, но то, что находится в музее, касается почти любого аспекта человеческой жизни — здесь нет никаких экспертов. Произведения искусства рассказывают о понятиях, которые слишком масштабны и одновременно слишком сокровенны, чтобы их можно было описать несколькими словами. Человек может лишь подобраться к этой невыразимой сути, почувствовать ее пределы — и, может быть, научиться смирению перед непостижимостью и непроницаемостью мира. «Эй, Том, — как-то спрашивает Патрик Брингли своего брата-биоматематика, — что вызвало все это?» — имея в виду его болезнь. Тот отвечает, что прекрасная абстрактная математика, язык, который люди придумали на основе своих наблюдений, на самом деле описывает реальную природу. «Но чаще всего то, чем я занимаюсь, учит меня смирению. И нет, я не думаю, что у кого-то есть четкое представление о том, что вызывает саркому мягких тканей». Он задумался. «Что-то вызывает». Патрик Брингли вспоминает, как первый раз увидел «Жнецов» Питера Брейгеля: «Красота на картине, не была похоже на слова, а была похоже на краску — безмолвную, прямую и осязаемую, не подающуюся никакому переводу — краску».

В рамках дружеской рекомендации — о масштабном фестивале неформальной культуры 70-х годов, который пройдет в Доме творчества Переделкино и Новой Голландии. «После эйфории и единения оттепели наступает совсем другое время. Поэты 70-х уже не надеются быть изданными миллионными тиражами, художники не мечтают о крупных выставках в знаменитых музеях, музыканты не претендуют на огромные залы. Вне официальной массовой советской культуры происходят иные процессы, культура локализуется и начинает жить отдельной, но очень интересной жизнью. Там организуют выставки концептуалистов в квартирах, пишут важнейшие для будущего книги («Школа для дураков» Саши Соколова и «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева), ищут на подпольных рынках пластинки, шьют джинсы и издают журналы». Мимо такого события правда сложно пройти: будет новая работа Андрея Монастырского, концерты Владимира Волкова, Андрея Кондакова и Владимира Мартынова, дискуссии с участием Павла Пепперштейна, Юрия Сапрыкина, Екатерины Андреевой, Александра Кушнира, Всеволода Гаккеля и многих-многих других В Переделкине фестиваль будет проходить в эти выходные, 22-23 августа (я сам планирую приехать с самого утра), в Новой Голландии неделей позже: 29 и 30 августа. Московскую программу можно посмотреть по ссылке, петербургскую — по двум ссылкам

5 октября 1962 года четверо преступников в масках устроили засаду на почтовый фургон в британском Кенте и скрылись с 5000 фунтами. В этот же день принцесса Анна спустилась в угольную шахту в графстве Дарем и после экскурсии заметила: «Это чудесное место». Daily Mirror вышла с заголовком на первой полосе «Поворотный момент в британской истории», имея в виду какую-то среднюю речь лидера лейбористов об едином европейском рынке. В этот же день — я узнал об этом только сейчас — вышел первый сингл Битлз «Love Me Do» и первый фильм о Джеймсе Бонде Dr. No («Доктору Ноу»): поворотный момент в истории все же произошел. Меня завораживают такие совпадения — когда в одной точке сходятся явления, о которых вчера еще никто не знал, а завтра они будут частью жизни сотен миллионов людей. Британию будут изучать по песням Битлз и фильмам про Бонда, все это начнется в один день — 5 октября 1962 года. Прочитал об этом в книге Джона Хиггса под названием «Love and Let Die». Замечу, что не являюсь фанатом ни Битлз, ни Бонда, что совершенно не мешает мне оценить масштаб этих феноменов. Как пишет Хиггс, потерпевшим кораблекрушение исследователям, конечно, интересно изучить незнакомые насекомые и грибы, но для начала полезнее узнать, что на этом острове живут Кинг-Конг и Годзилла. Битлз и Бонд появились во время, а точнее в результате культурной трансформации страны. Хотя Британия и оказалась в числе главных победителей во Второй мировой войне, она быстро начала терять статус империи. В 1956 году после Суэцкого кризиса (Египет,национализировал Суэцкий канал, Британия, Франция и Израиль придумали хитроумный план по возвращению: Израиль нападает на Египет, Франция и Британия выступают миротворцами и под шумок забирают канал обратно; не вышло) Британия обнаружила, что больше не является мировой сверхдержавой. Сотни лет идентичность британцев строилась на чувстве превосходства, а теперь что? Какую историю нужно рассказывать самим себе и миру? Битлз и Бонд выросли из этой растерянности: Хиггс по-фрейдистки объясняет Битлз стремлением к любви, а Бонда — к смерти. Бонд щеголял современностью: спорткары, гаджеты, шорт-дринки и джетлаги. Но этот пафос ограничивался вещами, политически он занимал консервативную позицию: у нас могут быть прикольные штуки, но мы не должны менять взгляд на мир. Битлз были на другом краю — они переосмысляли религию, секс, мужскую идентичность и прием препаратов, потому что считали, что в мире нужно подкрутить настройки. Но в материальном плане они были традиционалистами: вершиной их хайтека был гастрольный автобус. Напряжение между этими полюсами — эросом и танатосом, если пользоваться терминологией психоанализа — формировало новое мироощущение британцев. Это была самая крупная публичная битва за душу культуры, пишет Хиггс. Никогда прежде перестройка психики целой страны не происходила на глазах у всего мира.

Новый декаданс Феномен культурного разложения на фоне богатой жизни известен со времен античности (Элагабал, который стал императором в 14 лет, подавал на стол мозги фламинго, приправлял еду жемчугом и душил гостей лавиной из лепестков роз). Новый декаданс отличается тем, что из него выкачали все удовольствия, пишут в The Guardian Мишель Мендельсон и Чарли Тайсон. В XIX веке декаданс был вообще-то не культурным упадком, а прорывом: Оскар Уайльд, Обри Бердсли, Жорис-Карл Гюисманс, Рашильд. Писатели и художники разработали новые культурные и визуальные стили, а еще предложили философию удовольствия. Декадентам не был близок утилитаризм и стремление к потребительской ценности: удовольствие должно быть бесполезным. «Не плод опыта, а сам опыт — вот цель», — говорил эссеист Уолтер Патер. У современной культуры есть все внешние проявления декаданса — искусственность, роскошь, излишества, но этот декаданс какой-то безрадостный. Биохакеры не пьют алкоголь, избегают солнца, едят орехи и вареные брокколи. Брайан Джонсон съедает, например, 111 таблеток в день и переливает плазму сына. Люди принимают GLP-1 (Оземпик и так далее) и не чувствуют удовольствия от еды. Илон Маск мечтает о 80-часовых рабочих неделях. Про луксмаксеров вообще лучше не вспоминать. Современная элита, особенно технологическая, одержима оптимизацией и не доверяет чувственным удовольствиям. «Я думаю, что стремление к оптимизации… на самом деле является божественной искрой внутри нас», — говорит миллиардер Кристиан Ангермайер. Этот подход просачивается вниз, получается биохакинг и количественный аскетизм для богатых и алгоритмическая стимуляция для всех остальных. Сегодня все можно получить быстро и в большем количестве — еду, товары, идеи, — но ничего из этого уже не приносит настоящей радости. Уолтер Патер составил список вопросов, которые можно задать себе, чтобы понять, что вы испытываете: Что для меня значит эта песня или картина, эта личность, представленная в жизни или в книге? Какой эффект она производит на меня? Доставляет ли это мне удовольствие? Если да, то какого рода? Как меняется моя натура под его присутствием и под его влиянием? Настоящее удовольствие кроется во внимательном отношении к повседневности, если только оно не причиняет вреда другим, пишет Патер. Зачем стремиться к удовольствию? Потому что мы — в отличие от Брайана Джонсона — умрем. Нам дано определенное количество импульсов от разнообразной, драматичной жизни, пишет Патер. Биохакеры считают пульс, Патер — импульсы. Адепты оптимизации хотят усовершенствовать жизнь. Декаденты — почувствовать. https://www.theguardian.com/us-news/ng-interactive/2026/jul/26/age-of-decadence-pleasure-ai