История движется вспять Дэвид Брукс написал большой текст в журнале The Atlantic о том, как реакционеры захватили мир. И не то, чтобы мир был против — миллиарды людей утратили веру в прогресс. В XXI веке традиционализм утвердился как движущая сила общественной мысли. Реакционеры меняют культуру и историю в свою пользу. Примечательно, что в этом тексте, который по большей части состоит из общеизвестных фактов, Брукс добрался до Александра Дугина и его любимых философов — Рене Генона и Юлиуса Эволы, и всех их цитирует. Все традиционалисты рассказывают одну и ту же историю об утраченном мире: жизнь была органична и стабильна, пока исторический надлом не открыл путь новой бездушной современной эпохе. Эту новую эпоху все традиционалисты (Шпенглер, Генон, Эвола и др.) в разное время называют по-разному. Ощущение, что все ухудшилось, очень важно для традиционализма. «Качество всего — еды, одежды, развлечений, авиаперелетов, дорог, инфраструктуры, жилья — заметно снизилось», — пишет, например, правый подкастер Мэтт Уолш. Современные традиционалисты не пришли к единому мнению, когда мир покатился в пропасть. Одна из популярных теорий гласит — сразу после Второй мировой. В первой половине XX века Запад жил посреди «рек крови»: войн, революций и геноцидов. После разгрома нацизма многие пришли к выводу, что варварство было спровоцировано сильной привязанностью к нациям, идеологиям, родине и расе. Чтобы избежать будущих мировых войн, самые разные слои общества решили, что необходимо создать культуру, которая бы препятствовала возникновению сильных убеждений, способных привести к фанатизму и войне. «Все, что сильно, — ведет к угнетению». Различные формы критического мышления были возведены в культ, чтобы подорвать влияние масштабных философских концепций, пишет философ Карл Поппер. Восторжествовал моральный релятивизм — идея о том, что каждый человек может сам определять свои ценности и истину. Волну подхватили оба лагеря. Демократы верили в свободу образа жизни, а консерваторы — в экономическую свободу, но все придерживались принципа приоритета индивидуального выбора. Ты делай, что хочешь; я буду делать, что хочу. За последующие семь десятилетий развитие этой идеи привело к обществу с ослабленными связями, лишив людей масштабных жизненных ориентиров. Возникло общество потребления, в котором люди покупают, чтобы заполнить духовную пустоту. По словам традиционалиста Расти Рено, наступил «распад, дезинтеграция, деконсолидация». Что предлагают традиционалисты? Крепкие социальные связи, трансцендентную сферу духа (культуру) и возвращение моральных норм (добро и зло — это не вопросы личного выбора). Дэвид Брукс, в известной степени, — сам традиционалист. Он был консерватором, потом сместился влево, сейчас его можно, пожалуй, назвать центристом, вот его колонка в NYT под названием «Почему я не либерал». Он очень аккуратно описывает традиционалистские идеи, чтобы их привлекательность могла оценить либеральная аудитория The Atlantic. Вопросы, которые поднимают традиционалисты, кажутся ему верными, однако он расходится с ними в представлениях о полноценной жизни: «Традиционалисты видятся мне людьми с крайне низким показателем открытости новому опыту». Не было определенного «исторического надлома»: история всегда протекала в напряжении между стремлением к безопасности и стремлением к обучению, исследованиям и развитию. Это противоречие никогда не будет разрешено. Вместо того, чтобы пытаться вернуться в прошлое, Брукс предлагает — впрочем, довольно размыто очерченный — «гуманистический ренессанс»: «В школах, университетах и культуре в целом нужно более явно сосредоточиться на главных вопросах жизни: «Каково мое предназначение? Как должно жить следующее поколение? Какое место в мире должна играть красота?». У традиционалистов стоит заимствовать важную мысль: восстановление связи с гуманистическим наследием и вечными ценностями не тормозит нас, а, напротив, помогает полнее реализовать потенциал прогресса.