Рембодлер

О необходимости случайного опыта Не так давно мы с приятелем были рядом с библиотекой. Он попросил меня посоветовать что-то из книг. С собой можно было взять пять, мы выбрали четыре, после чего я сказал ему закрыть глаза и взять с полки любую книгу наугад. «Это точно необходимо?» — спросил он, но все-таки зажмурился и вытащил одну. Кто-то скажет, так себе литературная экспертиза, но вообще-то не в этом дело. Мы живем в эпоху тотальной оптимизации опыта. Стриминги отнимают выбор у пользователя: предлагают бесконечную ленту песен, фильмов и книг, которые лучше всего соответствует его профилю. Задача стримингов — снизить вероятность ухода с платформы, поэтому алгоритмы воспроизводят средний вкус этого человека, точнее даже не вкус, а статистическую тень вкуса, что-то гладкое, безобидное, посредственное, среднее до тошноты. Вы могли заметить, что в последнее время все чаще звучит слово серендипность — необходимость случайности в жизни (и умение этим пользоваться). Часто именно случайности приводили к новым идеям или изобретениям. Самый очевидный пример — пенициллин. Культурные открытия тоже исторически возникали не как обслуживание запроса, а как сбой в обслуживании. Дальше многих в вопросах случайности зашел Джон Кейдж, который выбирал ноты, их длину, структуру произведения и прочее по сложному композиторскому методу (он бросал монеты и гадал на книге). Человеку необходима случайность. Когда человек слышит новый звук, узнает новую концепцию или смотрит на новую картину, в мозге активируются центры вознаграждения. Эта реакция нужна, чтобы стимулировать исследования. Без непредсказуемости нейронная активность снижается, когнитивное развитие останавливается. Если мы будем пользоваться только индивидуальными плейлистами, наш опыт будет становиться все уже, мы станем хуже. Я могу вспомнить множество историй, как книги, ставшие любимыми, были найдены случайно: понравилась обложка, название, шрифт, которым набрана фамилия автора, солнечный луч из окна выхватил из стопки ту самую; я думаю, каждый может вспомнить такие истории. Бигтехи чувствуют запрос на случайность и добавляют в дизайн приложений ее искусственную версию. Прикручивают кнопки типа «surprise me», нажимая на которую вроде бы включается случайный фильм или песня. За всем эти стоит все та же бизнес-логика, здесь нет никакой свободы. Противоядием от алгоритмов обычно называют человеческое кураторство. Справедливо, но это тоже фильтр. Куратор ограничен границами своего опыта, среды, образования, класса и так далее. Есть еще серьезная опасность, что куратор может подменить твое суждение и личный выбор своим авторитетом. Частая ловушка, в которую я сам попадался — когда вкус превращается в социальное позиционирование. Когда ты уже не понимаешь, книга действительно откликается в тебе или это фальшивое ощущение и оно продиктовано чьим-то культурным статусом. Человеку иногда нужны песни и книги, которые не подтверждают его идентичность — и это проще написать, чем начать читать эти книги или слушать эти песни. Я пытаюсь, но у меня не всегда получается. Я все понимаю, индивидуальные плейлисты распространились не просто так: они позволяют отдохнуть от постоянной необходимости делать выбор. Для того чтобы выбрать и включить незнакомую музыку (или, например, те произведения Джона Кейджа) нужно определенное когнитивное усилие. В этом смысле дойти до библиотеки — уже целое дело, а щупать там корешки наугад — это вовсе похоже на поступок. Но важно оставлять для себя пространство случайного опыта. Это тот случай, когда сопротивление необходимо, вкус возникает не столько тогда, когда ты находишь свое, сколько когда врывается чужое. Книгу, которую в тот раз вытащил мой приятель, написал Октавио Пас. Позднее друг даже прислал фотографию какой-то страницы из этой книги и подписал: «Каким же он мощным оказался».

Техно-пессимизм захватил поп-культуру На прошлой неделе была очередная конференция компании Nvidia GTC. CEO Дженсен Хуанг всегда выступает на конференциях в кожаной куртке, как будто только что соскочил с мотоцикла. Никто не знает, сколько у Хунга кожаных курток, но их очень много. Кто-то составлял даже график зависимости стоимости курток Хуанга от стоимости акций Nvidia (получилась линейная функция). Nvidia сейчас самая дорогая компания в мире. Дело в том, что она производит графические процессоры (GPU), которые необходимы компаниям для обучения ИИ. Nvidia — монополист на рынке графических процессоров, у нее от 80 до 90% доли рынка: и Альтман, и Маск стоят в очереди к Хуангу. В прошлом году Хуанг выступил на конференции в сверкающей кожаной куртке с тиснением под ящерицу. Натурально — в куртке под ящерицу, вроде это был Tom Ford. Где-то я встречал такую картинку, Хуанг в этой куртке и крупная надпись: «Чем больше процессоров вы купите, тем более блестящей будет моя кожаная куртка». А пару лет назад на одном из мероприятий Цукерберг, который носит трикотаж, зная пристрастия Хуанга, зачем-то подарил ему нелепую дубленку с огромным меховым воротником из овчины, такие воротники любил Никита Михалков. Хуангу пришлось надеть ее. Вообще Хуанг гордится своими выступлениями — он вытаскивает на сцену какие-то кабели, чипы, видеокарты, где эти чипы понатыканы, а зрители со своих мест все равно не понимают, где чипы и что это за кабели. Он шутит, говорит, что импровизирует и у него нет суфлера (при этом все выступления тщательно срежиссированы). Выступления — важная часть работы Хуанга: надо продать еще больше процессоров, пока пузырь ИИ надувается. Не так давно одновременно с выступлением Хуанга прошла фейковая трансляция с фейковым Хуангом, который предлагал вкладываться в криптовалюты. Мошенническая трансляция собрала в пять раз больше просмотров, чем настоящая. СМИ пишут, что фейковый Хуанг просил людей отсканировать QR-код, чтобы получить бомбически выгодную крипту. И ютьюб все верно решил. Он активнее продвигал фейкового Хуанга, потому что этот Хуанг в каком-то смысле более реальный, чем настоящий: он больше соответствует ожиданиям аудитории. Потому что сейчас это не человек, а набор мемов: кожаная куртка, железяка с проводами. Хуанг продает будущее, фейковый Хуанг — то же будущее, только с маржинальностью получше. Весь этот кич очень легко сымитировать мошенникам, которые пользуются ИИ. Или, например, актерам. Запросто можно представить себе такой образ в сериале типа «Кремниевая долина». Извините, что-то я увлекся рассказом про Хуанга с его дурацкими куртками. Дело в том, что сейчас сериал «Кремниевая долина» невозможен. Об этом прямо говорит шоуранер Алек Берг. За 12 лет отношение к технологической индустрии изменилось, говорит он: от наивного к осторожно оптимистичному, затем к скептически-пессимистичному, циничному и, временами, откровенно враждебному. Это легко заметить по тому, как технобизнесмены и технологии стали чуть ли не главными злодеями в кино — «На вершине горы», последняя «Миссия невыполнима», «Достать ножи: Стеклянная луковица», в какой-то мере «Разделение» и так далее. NYT пишет о новом сериале «Дерзость» («The Audacity»), который выйдет в апреле. Это будет что-то среднее между «Кремниевой долиной» и «На вершине горы» и кажется, что техномиллиардерам там снова достанется. А потом выйдет фильм «Artificial», рассказывающий историю OpenAI, где Илона Маска будет играть комик Айк Баринхолц. И это тоже будет нелестный образ. Дик Костоло, бывший гендиректор Твиттера, говорит, что первый эпизод «Дерзости» «не мог бы быть более циничным по отношению к Кремниевой долине». С другой стороны, добавил он, это правда: «На самом деле, некоторые из этих людей именно такие».

По поводу блокировок телеграма. Не скажу ничего нового или необычного — переходить в Макс не собираюсь. Немного почитал иранский опыт блокировки телеграма — его заблокировали в 2018 году, когда у него было 40 млн активных пользователей в месяц. Иранцы не перешли в другие мессенджеры, а стали использовать инструменты обхода. Спустя восемь лет блокировки телеграм остается ключевым мессенджером и каналом получения информации в стране, официальной статистики нет, но количество пользователей оценивают в 35-40 млн в месяц. Понятно, что условия и возможности блокировок разные, поэтому не использовал бы этот пример как точный ориентир. Встречаю интересные дискуссии о том, как будет развиваться медиапространство, если случится полная блокировка. Появятся ли новые приложения для каналов, на основе, например, мессенджеров, работающих без интернета (типа Briar). За этим интересно будет наблюдать. Пока для авторов, которые чувствуют в себе силы, кажется потенциально полезным сделать помимо канала в телеграме собственный сайт, как точку входа и публичный архив и/или еще что-то, например, почтовую рассылку типа Сабстака). При оценке таких инструментов человек обычно исходит из своих личных предпочтений. Я не очень верю в рассылку, так как сам никогда их не читаю, но зато иногда захожу на личные страницы авторов на том же Сабстаке. У меня нет никаких других площадок, и я не веду никакие другие социальные сети; поэтому мне, конечно, больно смотреть на все, что сейчас происходит с телеграмом. Хотя, как это нет. Есть у меня есть еще альтернативный медиа-канал, который с каждым месяцем становится все актуальнее. Это бумажный литературно-публицистический журнал «Рембодлер» — последние экземпляры первого номера еще остались в некоторых магазинах. Пока будет легальная возможность — посты будут выходить здесь

+2

Небрежный и наивный дизайн оформления книг Модные дома стали демонстрировать детские эскизы: этот стиль называют «наивным дизайном», пишет LA Times. До этого детские рисунки попали на обложки современной литературы. Летом 2025 года это заметил журналист Дрю Зейба. Издатели эксплуатируют ностальгию по простым временам, в том же регистре работают игрушки лабубу, браслеты дружбы или заколки для волос в виде бабочек, объясняет газета. Зейба говорит, что это переход от многослойного, пятнистого и чистого — к чему-то, что создает больше иллюзии. «Рисунок карандашом или маркером имеет временный, незавершённый характер — у него нет окончательной формы». Тренд на такие обложки книг отражает коллективную тревогу по поводу взрослой жизни, считает критик Наташа Стагг. Наверное, пост со множеством картинок сейчас выглядит как издевательство, но если ничего не грузится, можно все посмотреть по ссылкам: один, два.

Сегодня проходит Благотворительный фестиваль «Фонарь» — приходите, можно будет купить книги в пользу фонда «Онкологика». Кроме этого — насыщенная программа, я тоже поучаствую в сессии про бумажные медиа

Написал колонку для Reminder о преимуществах хорошей нон-фикшн литературы перед ИИ: Можно начать с очевидного: у нейросетевых моделей нет доступа к документам, которые в них не загрузили. Модель не ходит в архив и не берет интервью. Все, что она делает, — это пересобирает существующее, все ее данные вторичны. Для написания «The Barn: The Secret History of a Murder in Mississippi» автор Райт Томпсон провел масштабное исследование, раскрывающее причины убийства подростка Эммета Тилла в 1955 году. Он потратил годы на сбор информации, ходил по оставшимся в живых родственникам, друзьям и соседям Тилла, обивал пороги и задавал неудобные вопросы. И это вполне рядовой кейс для такого рода литературы.

The New York Magazine считает чужие деньги — журнал провел опрос «Где вы работаете». Люди рассказывают о своей профессии и зарплате. Среди них пастор, дизайнер интерьеров, владелец киоска с кофе, комик, инфлюенсер и др. Польза от чтения таких материалов сомнительна, особенно для душевного спокойствия (журналист — 500 000 долларов? Что?). Но тут есть несколько людей, занимающихся писательством, может быть, кому-то будет любопытно взглянуть на их экономику. Один из главных выводов: в Нью-Йорке сабстак может приносить серьезные деньги. Человек, публикующий два раза в неделю посты на сабстаке в категории фэшн, получил за год 127 000 долларов (ок. 10 млн руб. по текущему курсу). Гострайтер, пишущий посты на сабстаке за известных людей, — около 100 000 долларов (7,8 млн руб.), но в эту сумму входят еще и другие проекты. Этот же человек за написание книг на заказ получил 55 000 долларов (4,3 млн руб.), за работу над собственными произведениями — только 2 000 долларов (157 тыс. руб.). Есть здесь автор бестселлера по версии «New York Times»: 30 000 долларов (2,4 млн руб.) — аванс за книгу 14 000 (1,1 млн руб.) — проведение двух ретритов 5 000 долларов (394 тыс. руб.) — озвучивания собственной аудиокниги Источники дохода сокращаются, говорит автор бестселлера: «У меня больше 800 000 подписчиков в инстаграме (входит в Meta, признанной в России экстремисткой). Раньше за партнерство с брендом в соцсетях можно было получить 10 000 долларов, а теперь это 500 долларов. Я практически живу за счёт накоплений». Опытный журналист с годовым доходом в 500 000 долларов получает половину от инвестиций, а непосредственно от журналистики — оставшиеся 250 000 долларов (примерно 20 млн руб.). Эти 250 тыс. складываются из нескольких источников, в том числе из регулярной колонки в СМИ. Все деньги проходят через литературного агента, который забирает 15%. У выгульщика собак доход 92 000 долларов (7,2 млн руб.), у консалтера — 17 млн долларов (примерно 1,3 млрд руб.).

В Нью-Йоркере в феврале вышла статья «Любимый философ Кремниевой долины, предсказывающий конец света». Название немного спекулятивное (впрочем, не осуждаю, сам так делаю). Речь о Нике Ланде — отце акселерационизма. Почему об этом важно знать? Разгон технологий, который мы все наблюдаем — точно повторяет идеи Ника Ланда, сформулированные им еще много лет назад. Но если следовать его логике, все это очень плохо закончится. Ланд грезит о технокапиталистической сингулярности — будущем, где технологии и коммерция так разгоняют друг друга, что рождают новый мир, где не нужно будет умирать, потому что и людей уже нет за ненадобностью. Там, за горизонтом, любые человеческие категории теряют всякое значение. Ник Ланд — основатель группы CCRU в Университете Уорика в середине 90-х. Позже к этой группе присоединился Марк Фишер, это отсюда принцип ставить буквы k перед словами (k — намеренная замена cyber), k-punk у Фишера, k-war, k-space и прочее у Ланда. CCRU — точка, от которой можно отсчитывать интерес к акселерационизму, Фишер позднее размышлял над левым его ответвлением, а Ланд пришел к правому. Любимый философ Кремниевой долины в заголовке — все-таки преувеличение, в тексте так его называет только Марк Андрессен (сооснователь инвестфонда a16z) и есть фраза, что «все больше ридинг-групп включают Ланда в свои программы». Ланд нравится долине, потому что он ненавидит демократию, пишет Нью-Йоркер. Политика со времен Просвещения — это история не возвышения человеческой свободы, а постоянного перераспределения ресурсов от производительных к непроизводительным (тезис Ланда, который разделят многие подписчики многих телеграм-каналов). Технологическая революция, которая упразднит политический порядок и навязанные обществом ограничения — это то, о чем мечтают технобизнесмены. Философия Ланда во многом перекликаются с философией Кертиса Ярвина, который жаждет CEO-монархии и мыслит государственное устройство как корпоративную структуру: вместо президента — генеральный директор, он подотчетен совету директоров. Никто не мешает эффективной политике. И Ярвин, и Лэнд раньше были маргиналами, теперь ими открыто восхищаются в корпоративном мире, их идеи обсуждают часами у Такера Карлсона. В честь недавнего приезда Лэнда в Сан-Франциско устроили праздник — журналист Нью-Йоркера на нем побывал. Эти идеи и политическая энергия, которую они несут, вышли из-под контроля, пишет он. Тут Ярвина и Ланда, пожалуй, можно сравнить с Александром Дугиным образца 2010-2015 годов. Когда он неожиданно обнаружил, что та бездна, в которую он так упорно — на спор — всматривался, вдруг подмигнула ему с экрана телевизора, с государственного телеканала. Идеи Ярвина и Ланда стали мейнстримом, и из-за этого их революционная энергия утратила динамику. Они делают вид, что находятся в осаде, но больше никаких стен нет, пишет Нью-Йоркер. «Никто не знает, куда мы идем», — говорит Ланд со сцены в Сан-Франциско, невольно цитируя то ли Гогена, то ли Тимофея Радю. После приема, который устроили Ланду в Сан-Франциско, люди пошли жечь костер на берегу океана. Среди них были в основном молодые сотрудники крупнейших ИИ-компаний (почему-то представляется, как Ланд в своем растянутом свитере забирает гитару у певицы Граймс — она там тоже была, другой акселерационист, Илон Маск, не смог приехать — в общем, он забирает гитару и начинает петь что-то типа «еще не все дорешено, еще не все разрешено», потому что есть в этом всем какая-то комичность). Эти люди на пляже у костра обсуждали все, что обычно обсуждают люди в таких условиях — судьбу человечества, пишет Нью-Йоркер. Но у Ланда нет никаких новых идей по этому поводу: «Двигатель истории — это петля обратной связи между торговлей и технологиями, деньгами и властью. Человеческие желания — всего лишь инструмент, управляемый извне для достижения целей, которые мы не можем контролировать. У истории есть цель, но она не для людей».

Книжные клубы с едой Не так давно — на масленицу — мы с друзьями собирались и пекли блины. Если интересно, были такие начинки: картошка с грибами, рыба, мед, варенье, сгущенка. Это заняло несколько часов — все это время мы общались и обсуждали в том числе книги. В общем-то совместная готовка еды — одна из самых понятных социальных практик; в родном Челябинске обычно друзья и родственники собирались (сейчас все реже), чтобы вместе лепить пельмени. Все чаще замечаю сочетание кулинарии и книг, в частности — книжных клубов, которые собираются вокруг кулинарных тем или совмещают обсуждение с ужином. Вот вчерашняя статья в LA Times рассказывает о стартапе, который именно этим и занимается: пока люди читают и обсуждают книги, повар готовит еду, а потом все едят. Называется клуб Grain of Salt, правила такие. Начало в 12:00, конец — в 20:00. Все эти восемь часов люди знакомятся, завязывают дискуссии, перемещаются по площадке и читают. Вероятно, продолжительность сеанса и осознание, что никуда отсюда пока не деться, способствует активному налаживанию социальных связей. Организаторы сообщают, что все бурно и охотно беседуют. Выбирают одну книгу, в это время шеф-повар готовит еду, которая в ней упоминается. Заканчивается вечер ужином из четырех блюд. Мероприятие стало популярным в Лос-Анджелесе, билеты на последнее раскупили за полчаса. В Нью-Йорке уже давно проходят ежемесячные мероприятия Tables of Contents. Выступают поэты, прозаики и публицисты. Чтения проходят в формате ужина, где каждое блюдо связано с прочитанным текстом. Tables of Contents сотрудничает с 250 писателями, художниками и музыкантами. Есть еще, например, книжный клуб Eat Their Words, чтения также проводятся раз в месяц, меню составляет шеф-повар, стоит от 45 до 75 долларов. В заметке LA Times об Grain of Salt много красивых фотографий. На последней встрече обсуждали книгу Симоны де Бувуар «Неразлучные», давали утиную грудку в соусе из красного вина, шоколадный мусс с солью, эспрессо и вишню Luxardo. Но, знаете ли, блины с картошкой и грибами на нашей встрече тоже выглядели не хуже.

Кто такие максеры Сколько абрикосов можно поместить в рот, спрашивает Сэм Крисс. Вроде бы пять: по одному за каждую щеку, плюс три посередине. Если попробовать засунуть еще один — среднестатистического человека начнет тошнить. Но это среднестатистического, а кто хочет быть среднестатистическим? Вы хотите всю жизнь барахтаться в центральной части статистического распределения, как и все остальные неудачники? Или все-таки хотите этого избежать? Тогда можно расширить челюсть. Эта процедура называется хирургически ассистированным быстрым расширением неба. Это добавит несколько абрикосов, рассечение щек — еще несколько. Глубокие разрезы щек при заживлении оставят рубцы, кожа ослабнет. В общем, 13 абрикосов — звучит вполне достижимо. Но это только абрикосы, подумайте еще вот о чем: как вы думаете, сколько анчоусов вы сможете поместить в свои ноздри? Эти жуткие подробности — из злого эссе Сэма Крисса, в котором он размышляет о феномене «максинга» — радикальной и болезненной формы самооптимизации, доведенной до абсурда. Типичным примером максера Крис считает Брейдена Питерса, известного как Клавикуляр (Clavicular). Он хочет быть максимально красивым и прокачивает привлекательность с 14 лет. Начал вводить себе тестостерон, потом — анаболические стероиды, гормон роста, пептиды, ботокс и метамфетамин. Но если бюджет ограничен, можно раздробить лицевые кости молотком, считает Питерс. «Раздробление костей — это законно», говорил он в интервью. Про Брейдана Питерса недавно вышли профайлы в NYT и The Guardian В России, пожалуй, один из самых известных максеров — это Руки-базуки, трэш-стример из Пятигорска, который закачал синтол в бицепсы. Крисс говорит, что максер — это в каком-то роде аскет: «Тот, кто сознательно жертвует всеми сторонами своей жизни, кроме одной — той единственной величины, которую он максимизирует, доводя её до бесконечности, пока она не начинает приобретать необъятность и отстранённость бога. Откуда они взялись? Их принято связывать с культурой инцелов, но Крисс предлагает другой взгляд. Максинг стал возможен благодаря, с одной стороны, разделению труда, с другой, (простите) капитализму, который постулирует формальное равенство. При феодализме социальный статус был фиксированным: как бы крестьянин ни улучшал свою внешность или навыки, он оставался крестьянином. При капитализме все люди становятся «взаимозаменяемыми этапами реализации капитала». Рынок требует не целостных навыков, а отдельных аспектов. Поскольку формально все равны, любые реальные (даже микроскопические) неравенства приобретают колоссальное значение. Максинг становится стратегией взлома иерархии. Разница между максером и обычным оптимизатором бесконечна, пишет Крисс: «Обычные люди раздробились на множество жалких качеств, но все они случайны. Заводского рабочего в любой момент можно перевести на другую должность и научить другому набору движений. Но у максера есть только одно. На кону стоит все, ничего не лежит в запасе. На поверхности максера нет трещин. Они целостны и совершенны в том смысле, в каком не цельны раздробленные массы; они сожгли все в себе, кроме своей одержимости». Двадцать первый век станет веком максеров. Двадцатый век был веком масс, классовых и этнических конфликтов, национализма и великих исторических противостояний. Реалистический роман, эссе о личной жизни, исследование обыденной жизни в поисках закономерностей и идей. В нашем веке будет гораздо меньше смысла. Все мы станем заложниками навязчивых идей небольшой группы психически ненормальных и склонных к саморазрушению фриков.

Издательство Dalkey Archive Press в этом году переиздает «Тоннель» Уильяма Гэсса и в честь этого события придумало «The Tunnel Reader» — специальное дополнительное издание и бесплатную рассылку со всеми материалами (прочитал об этом в канале Стаса Кина из Kongress W Press) И «Тоннель», и «Тоннель Ридер» обещают издать 7 апреля. Рассылка вовсю уже выходит. Что в ней есть: ▪️Архивные материалы и старые эссе/рецензии ▪️Новые критические статьи и эссе от разных авторитетов (Джой Уильямс, Брэдфорд Морроу, Майкл Сильверблатт, Артур М. Салцман, Макс Лоутон и другие) ▪️И другая красота У ридера шикарная обложка. Подписаться на рассылку можно по ссылке Уильям Гэсс — писатель, критик, профессор философии — незаслуженно мало издан в России. «Тоннель» выходил в 2021 году в издательстве «Гонзо» в переводе Максима Немцова. Помимо этого, на русском издана всего одна его книга — «Картезианская соната» (АСТ, 2003 год, перевод Алины Немировой). Прекрасный сборник новелл (особенно «Эмма в строфе Элизабет Бишоп») — поэтичная, многослойная проза; большая литература, по которой сейчас принято скучать: «Ей думалось: если стать достаточно тонкой, то можно втиснуться в строку поэта, как в вечернее узкое платье»

Год назад в Петербурге я оказался за одним столом с Николаем Комягиным, и мы проговорили весь вечер — при том, что я никогда не был фанатом Shortparis и даже не видел их на концертах. Меня поразило тогда, насколько это цельный и собранный человек, как четко он понимает, что хочет делать, что его, а что не его. Как и почему не собирается уезжать, несмотря на то, что все концерты в РФ у группы давно отменены. При этом Shortparis были едва ли не единственным российским составом 2010-х, кому удалось стать своими на больших европейских фестивалях, кого звали туда не для экзотики и не как политактивистов, они играли и рассматривались на равных, и уже выходили в первые ряды. И вот. Я поражался еще, как он отлично выглядит, в какой прекрасной форме, мягкая улыбка, безупречные манеры, ну просто олимпиец (хоть в древнем, хоть в нынешнем смысле слова). Николай рассказывал про свое детство в Новокузнецке, и можно было представить, каких сил стоило при подобных входящих собрать себя ТАК. И вот. Ни для кого эти годы даром не проходят, конечно — но чтобы так… Немыслимо

Невероятная потеря. Помню все концерты, на которых удалось побывать, незабываемые ощущения. В голове не укладывается

Против психиатрии Начал читать книгу психиатра Хамира Кидии «Империя безумия» («Empire of Madness»). С первых страниц автор рвет рубашку на груди: видно, что все его допекло, он призывает «взорвать» периметр психиатрии, поставить на ней крест, отменить ее — по крайней мере в том виде, в котором она существует. Кидия учился в США, и там ему вложили в голову одну простую идею: стигму с психических заболеваний можно снять медикализацией. Связать психические заболевания с неправильным химическим балансом, неисправностью в мозге, которая ничем не отличается от сбоя в работе поджелудочной железы при диабете. Да, это снимает стигму, но переносит болезнь исключительно в зону самого человека: это что-то с тобой не так, это твой мозг виновен, говорит Кидия. Но причина психических страданий кроется не только в биологии — это результат взаимодействия с окружающей средой. Стресс-факторы влияют на нейрохимические процессы, которые меняют то, как мы думаем, чувствуем и действуем. Конечно, химия задействована, и поэтому препараты могут облегчить боль, объясняет Кидия. Но химия сама по себе не является источником проблемы. Кидия родился в Зимбабве и много работал в своей стране, уже получив образование. Он прописывал антидепрессанты и сам принимал их. И пришел к выводу, что депрессия — это рациональная реакция организма на капитализм и колониализм: «Мои пациенты не страдают от депрессии, они страдают от угнетения». Психиатрия не исцеляет, а умиротворяет. Она делает невыносимое терпимым. Вместо того, чтобы взять ответственность за свое разграбление, Запад предлагает антидепрессанты людям, чьи жизни он разграбил. Вместо того, чтобы дать этим людям деньги на еду и время на отдых, он отнимает у них еще больше времени на семинары по осознанности и групповую терапию. Западная психиатрия удерживает угнетенных в состоянии спокойствия и продуктивности вместо того, чтобы позволить им разозлиться. Это не врачи, это боль. Психиатрия не лечит безумие — она и есть безумие. Стремление оптимизировать рынки порождает структурное насилие — когда люди страдают от скрытых сил (бедность, расизм, сексизм и пр.). Это мешает им получать необходимое для выживания и процветания: еду, здравоохранение, образование и любовь. Автор объясняет экономический кризис 90-х годов в стране структурной перестройкой экономики на рыночные рельсы — в соответствии с американскими представлениями о свободных рынках и механизмах экономического роста. Девальвация национальной валюты в сочетании с либерализацией торговли повергла страну в глубокий экономический шок (речь все еще про Зимбабве). В 1854 году английский врач Джон Сноу доказал, что источник эпидемии холеры в Лондоне — зараженная водяная колонка. Он не тратил все время на попытки лечить холеру лекарствами, а снял ручку с колонки: она перестала работать, эпидемия остановилась. В случае с психиатрией, не все будет так просто, как снять ручку с колонки, пишет Кидия, но нам нужно полностью переосмыслить подход к проблеме психических страданий — рассматривать ее как гораздо более крупную структурную проблему. Нам нужно признать, что психиатрические диагнозы — это придуманные категории, что психическое здоровье гораздо больше, чем просто химия в нашем мозге; оно также часть социальной и политической ткани, в которую мы завернуты. Тезис, что депрессия — это не индивидуальная патология, а структурная болезнь, не новый — я и сам так говорю всем своим друзьям, начитавшись Марка Фишера. Легко сказать — нам нужно поменять подходы, а существуют ли какие-то конкретные шаги и альтернативы текущей практике? Надеюсь, дальше в книге будут даны подробные разъяснения. Но начало книги, надо признать, подкупает, все эти формулировки «Психиатрия не лечит безумие — она и есть безумие» — ууух.

Приводит ли прослушивание агрессивной музыки (и чтение «опасных» книг) к увеличению преступности и социальному упадку Ответ, кажется, на поверхности, но тут человек провел большую работу, поэтому почитаем выводы. Большой поклонник хип-хопа Роланд Фрайер на WSJ приводит результаты своего исследования. Есть такое мнение: песни, прославляющие насилие, неповиновение властям, женоненавистничество, неизбежно формируют соответствующее поведение. Противники этой точки зрения утверждают, что музыка документирует социальную реальность, а не программирует ее. Фрайер решил проверить, как хип-хоп повлиял на жизнь тех, кто больше всего с ним соприкоснулся. Он со своей командой собрал данные прослушиваний практически со всех американских радиостанций в период с 1985 по 2002 год, а также из чарта Billboard 100 с 2000 по 2024 год. А потом с помощью ИИ проанализировал тексты сотни тысяч песен. За последние 40 лет рэп-тексты стали жестче — нецензурной лексики, насилия, женоненавистничества стало больше в пять раз. Количество упоминаний наркотиков выросло в 2,5 раза. Неудивительно, почему эта музыка вызывает тревогу у общества, пишет Фрайрер. Но оказывает ли воздействие этих текстов измеримое влияние на жизнь людей? Фрайер проанализировал степень проникновения рэпа по всем округам США в динамике по годам. А потом проверил — связано ли увеличение проникновения хип-хопа с изменениями уровня преступности, а также показывают ли люди, которые в юности чаще слушали хип-хоп, худшие результаты в образовании, трудоустройстве, доходах и так далее. Не связано, не показывают. В местах с более интенсивным распространением рэпа не наблюдалось роста преступности, снижения уровня образования или ухудшения ситуации на рынке труда по сравнению с другими регионами. Хип-хоп распространялся быстрее всего там, где уже была тяжелая жизнь, пишет Фрайер, но музыка не была причиной такой жизни; она ее описывала. Когда показатели ухудшаются, у нас возникает соблазн регулировать формы самовыражения вместо того, чтобы решать настоящие проблемы. Были еще исследования с «запрещенными» книгами (так их классифицировала американская библиотечная ассоциация из-за их содержания — наличия насилия, секса, оккультизма и пр.; среди них почему-то Пулман, Сэлинджер, Роулинг, Харпер Ли и прочие безобидные классики). Список из 30 таких книг показали подросткам и попросили их указать, сколько из них они читали. А потом сравнивали добропорядочных граждан с любителями запрещенки. Всего опросили 282 человека. Исследователи обнаружили статистическую связь между чтением этих книг и проявлениями проблем психического здоровья (депрессия, тревожность и пр.) Вывод такой: подростки, испытывающие психологические трудности, могут осознанно выбирать литературу с тяжелыми темами для саморефлексии. Еще была обнаружена корреляция с гражданской активностью. Любители опасной литературы проявляли интерес к политике, выборам и благотворительности. Литература может способствовать этическому развитию и более глубокому пониманию проблем других людей, делают выводы исследователи. Но чтение этих книг не провоцирует агрессию или преступное поведение. При желании в методологии исследований можно найти слабые места, но эти выводы, кажется, вполне соотвествуют интуитивным представлениям. Тут можно подумать и об обратном — приводят ли добрые и полезные песни к лучшим показателям в образовании, занятости, доходах или каких-то других измеряемых аспектах качества жизни? Думаю, нет. Но и слушаем мы музыку не для этого.

Помню такую историю. Обычный зимний день, я просыпаюсь, иду в ванну, щелкаю выключателем и замечаю боковым зрением, что вся улица за окном озаряется вспышкой. Неестественно ярким белым цветом: такой бывает у расплавленного металла. Все происходит мгновенно, но этого хватает, чтобы понять нереальность момента — ни один из известных мне источников света на такое не способен. Кроме, пожалуй, одного. Смотрю в сторону окна. На всякий случай снова нажимаю выключатель — щелк — никакой новой вспышки нет. Перевожу взгляд на выключатель. Не потому, что подозреваю в нем детонатор, а просто потому что кнопка пластиковая. Как известно, после вспышки следует тепловая волна — пластиковые предметы начнут плавиться. Я жду, когда выключатель поплывет. В юношестве я любил книгу «Жизнь после Бога» Дугласа Коупленда (издательство «Симпозиум», суперобложка). Коупленд родился в 1961 году в семье военного на военной же базе. Карибский кризис — ему меньше года, мать прячет его в бомбоубежище и вместе с ним слушает прямую трансляцию новостей, ожидая конца света. Страх ядерного удара повлиял на жизнь писателя и все его поколение. Многим тогда снилось, что они умирают от ядерного удара, частый мотив — взрыв застает их в торговом центре. В книге есть глава под названием «Мертвые говорят» — это сборник рассказов людей, погибших от ядерной бомбы, этакая ревизия кошмаров. Я читал книгу несколько раз и поэтому хорошо запомнил последовательность: сначала вспышка, потом тепловая волна — начинают плавиться предметы — потом ударная — человека разносит в клочья или подминает под себя разрушенная стена. На этом монологи заканчиваются. Я смотрю на выключатель — с ним вроде в порядке. Фууух перевожу дух, собираюсь все-таки зайти в ванну. Не успеваю, в этот момент доходит ударная волна — трещат и бьются оконные стекла. Стоит жуткий грохот. Просыпается моя девушка, ей страшно, она растеряна, не понимает, что происходит. Я говорю уверенным тоном, чтобы успокоить: нужно собираться, началась ядерная война. Конечно, ядерная война, сомнений не было. Что-то с тепловой волной не так, с этим еще предстояло разобраться. Мы выходим на улицу, возле дома собрались встревоженные соседи. Обсуждают, будто видели падающий самолет. Мы вежливо проходим мимо. Я не стал расстраивать ребят — таких вспышек от падающих самолетов, разумеется, не бывает. В интернете никто ничего не знает, но пишут, что выезды из города уже перекрыли. Прошлый раз, когда под боком взорвался вагон с бромом (немцы, на секунду, использовали бром в качестве химического оружия во время Первой мировой), район накрыл желтый туман, а я не смог добраться до остановки, потому что стал задыхаться прямо у подъезда, так вот, тогда тоже сразу писали, что выезды уже перекрыты. Видимо так делают — пишут/перекрывают — в любой непонятной ситуации. Спустя полчаса или час интернет заполонили ролики с видеорегистраторов — метеорит (это был он) разрезает небо пополам, водитель едет дальше как ни в чем не бывало. Губернатор Челябинской области дает смешное интервью: «жесткий газ, лед из газа, газовый лед, межпланетные дела». Кто-то утверждает, что будут еще метеориты, а так как угол падения такой, скорость земли такая, а их такая, то эти новые метеориты, выходит, опять долбанут по Челябинску. Основной взрыв мощностью 400–500 килотонн в тротиловом эквиваленте произошел на высоте где-то 30 км. Его зафиксировали стойки, которые регистрируют как раз ядерные испытания. Взрывная волна дважды обогнула Землю, пишет NASA. В чем-то я был прав: падающие самолеты таких вспышек не оставляют. Я не вспоминал эту историю лет десять, да и сейчас, мне кажется, она не очень уместна. Как-то я рассказывал ее другу из Москвы и он удивился — для нас это был набор мемов: равнодушные водители, «газовый лед» и все такое. Сложно представить, что кому-то в этот момент могло быть страшно. Чувство страха перед чем-то необъяснимым и совершенно неконтролируемым потом приходилось испытывать еще не раз, но я до сих пор помню то ощущение — несколько минут, когда был уверен, что за окном взорвалась ядерная бомба.

Дисоптимистическое будущее и лечебная тьма Читаю новый отчет Future 100 (писал об отчетах прошлых лет здесь и здесь). Кратко о концепции: компания VML составляет 100 трендов в десяти разделах: культура, технологии, путешествия и так далее. В новом отчете почти 300 страниц, причин читать его целиком, пожалуй, нет, но в документе удобное оглавление — можно выбрать что-то по душе. Центральная тема отчета — трансформация в тяжелые времена. Мы признаем, что вокруг беспроглядная тьма, пишут аналитики VML, но отчаиваться — это тоже не выход, поэтому люди ищут маленькие радости и стараются переплавить темную энергию во что-то иное. Называется это дисоптипмиcтическим будущим (dysoptimistic future) — смесь горького реализма с надеждой. Дизайн захватил энтропизм — эстетика упадка и грязи. Одни дизайнеры создают потрепанную, сгнившую, изъеденную молью, обугленную одежду. Другие — выдерживают весенне-летнюю коллекцию 2026 в болоте. Третьи создают ботинки из грязи и почвы, в них есть семена — когда ботинки разваливаются, прорастают цветы. Биодизайнеры превращают человеческий пот в украшения. Грязь может быть освобождением, комментируют приглашенные эксперты. Это попытка найти красоту в самых неожиданных и пугающих проявлениях реальности. Уровень жизни падает, многие вынуждены экономить — это подогревает экономику маленьких радостей (little treats) — тритономику. Люди видят в мелких покупках, доставляющих удовольствие, инструмент эмоциональной самозащиты, способ сохранить чувство контроля. Одним из частных проявлений этого тренда стали небольшие сувенирные и коллекционные предметы, которые вызывают быстрый дофаминовый всплеск — например, игрушки лабубу. Востребованным видом вознаграждения традиционно является еда. Все выстраиваются в очереди за модными снеками — нарядно оформленной корейской выпечкой k-bakes, пончиками Greedy Cow Bakes, булочками с корицей Sunday Morning. Мой любимый тренд — дарк-ретриты. Участники отправляются в специально спрятанные лачуги, чтобы провести три дня в полной темноте. Например, компания Sky Cave Retreats свозит людей в сельскую глушь, у нее лист ожидания на два года вперед, в нем — баскетболисты NBA, поп-звезды и техно-предприниматели. Домик находится в 400 метрах от любой другой постройки. Еду доставляют через люки. Организаторы через стенку дважды в день спрашивают, все ли с человеком нормально. Темнота стимулирует выработку мелатонина, способствует глубокому отдыху и медитации — все это восстанавливает нервную систему, объясняют в компании. Такие же ретриты есть и в других странах. А шведский проект Noord разрабатывает специальные капсулы для офисов, чтобы сотрудники могли отдохнуть в темноте на работе.

Любопытная статья в The New York Times Magazine о том, как люди боятся точек. Еще прошлым летом в журнале Parade вышла статья «Какое количество восклицательных знаков в электронном письме — перебор? Разбираемся с психологом». Это классический пример популярного убеждения: восклицательные знаки необходимо вставлять в электронное письмо в точно отмеренных количествах — ровно столько, чтобы создать ощущение энтузиазма и теплоты, но в то же время, чтобы не скатиться в фальшь, подхалимство или безумие. Люди обращаются к интернету, боясь, что нарушают баланс и тем самым вредят своей карьере; они берут советы у консультантов по трудоустройству; шутят о своей навязчивой привычке планировать количество восклицательных знаков. Может, проще использовать точки? Эмм нет. Это рискованно. Слишком резко. Слишком холодно. Слишком раздражающе. Еще в нулевых сформировался новый консенсус: точка стала восприниматься как нечто резкое, строгое, пассивно-агрессивное. Об этом даже писал The New Republic в 2013 году. Последовали замены — многоточия, вопросы, эмодзи, нервный lol или хехе. От многоточия пришлось отказаться — люди стали воспринимать их как угрозу, а lol и хехе всегда было чем-то подростковым. Человеку свойственно контролировать свой тон, но почему мы так боимся показаться резкими в обычных электронных письмах, задается вопросом NYT Magazine. Дело не в тексте. В тикток и ютьюб роликах чаще всего авторы тоже демонстрируют маниакальное желание расположить к себе, используя все — от убаюкивающих движений рук до напевной интонации — чтобы мгновенно понравиться зрителям. Так вот, дело не в тексте, а в контексте. Мы очень много общаемся с людьми, которых мы почти не знаем, видим очень редко или которые почти ничего не знают о нас. Это касается не только социальных сетей, но и, например, переписки с коллегой из отдела закупок. Раньше нужно было бы выстраивать личные отношения, а теперь мы обходимся короткими сообщениями. Но никакие способы маркировки тона, похоже, не смогут развеять наш страх написать что-то не так. И если даже сам процесс набора текста уже пропитан социальной тревожностью, можно пройти этот путь до конца: сходить в отдел закупок и сказать все прямо, любым бесстрастным голосом, каким хочется. По меньшей мере, не придется гадать, как отреагировал ваш новый знакомый.

Январь в англоязычных медиа объявлен месяцем Джорджа Сондерса. Он выпустил новую книгу «Vigil» — везде отзывы, рецензии, интервью с ним. Посоперничать в медиапространстве с ним может только «Жаркое соперничество». Стараюсь не смотреть отзывы до прочтения самой книги, зато прочитал интересное интервью в Нью-Йорк Таймс. У Сондерса сложилось реноме благодушного, добренького деда. Началось все с речи перед выпускниками Сиракузского университета в 2013 году. Сначала он как обычно много шутит, а потом говорит, что врожденные заблуждения делают людей эгоистичными, но с возрастом люди становятся добрее. И советует всем стремиться к доброте пораньше — прямо сейчас, чтобы в старости не о чем было жалеть. Потому что он, Джордж Сондерс, больше всего жалеет, что был эгоистичным. Интервьюер спрашивает и про доброту, и про (крайне ограниченные) возможности литературы изменить человека. Некоторые цитаты: Мы могли бы привести бесчисленное количество примеров гениальных писателей — людей, которые погружены в литературу так глубоко, как только это вообще возможно, — и при этом они оказываются полнейшими мерзавцами. Так что же заставляет вас верить, что те надежды, которые вы возлагаете на литературу, действительно правдивы, что это не просто приятная иллюзия? Во-первых, это большая ошибка — думать, что человек, создавший что-то прекрасное в искусстве, обязательно должен быть замечательным человеком. Во-вторых, эти преимущества я ощущаю на себе. Это постепенные, небольшие изменения сознания — и у писателя, и у читателя. Я не утверждаю, что это какое-то универсальное решение всех проблем. Но мне становится все яснее, что писательство и чтение — это просто способ еще раз подчеркнуть, что человеческая связь важна, что ты можешь познать мой внутренний мир, а я — твой. И это невероятно утешительная мысль. Нам всем она сейчас очень нужна. Я заметил, что вы мельком упоминали, что в молодости были республиканцем-объективистом в духе Айн Рэнд. Помните, как вы пришли к этим убеждениям и почему потом от них отказались? Я пришел к этому из огромной внутренней неуверенности в себе. У меня было несколько учителей в старшей школе, которые вступились за меня и помогли поступить в Колорадскую горную школу на геофизику. Я туда поехал и еле-еле держался на плаву. И тут появляется «Атлант расправил плечи». Я так его прочитал: «Ты особенный, потому что веришь в эгоизм». Меня зацепило именно вот это «ты особенный». Несмотря на все свои внешние недостатки, внутри я чувствовал себя сияющим рыцарем объективности. Но потом я окончил горную школу, уехал за границу, работал на нефтяных месторождениях. И вот однажды ночью в Сингапуре я иду домой — возможно, немного пьяный — и вижу: строится огромный отель, фундамент уже залит, а внизу кто-то копошится. Я, пошатываясь, подхожу к забору — там сотни пожилых сингапурских женщин вручную расчищают площадку. Они буквально руками перетаскивают огромные валуны. В тот момент что-то во мне щелкнуло. Я вдруг связал этих женщин со своей собственной большой семьей — со многими родственниками, которые всю жизнь боролись с гнетом капитализма. И впервые подумал: «О, я на их стороне». Впервые вопреки Айн Рэнд я понял, что эти люди — результат системы. То, что с ними происходит, то, как они себя ведут, те трудности, с которыми они сталкиваются, — это не только их вина. Это, в свою очередь, перекликалось с моим детским католицизмом. Как именно? Мне всегда нравилась притча о женщине у колодца — когда Иисус, как я понимал это в детстве, подходит к женщине, которую все презирают и отвергают, и говорит ей: «Я вижу тебя, я люблю тебя, я прощаю тебя». Мне это казалось таким романным, литературным ходом. Это кажется мне частью волшебства художественной литературы: я могу изобразить человека, который мне действительно не нравится, но в попытках сделать его описание более интересным, живым, точным, довольно быстро слова «нравится» и «не нравится» становятся почти бесполезными. Ты — это он. Ты был им. Конкретика уничтожает осуждение.

Худшая эпоха для поп-культуры за всю историю. Или нет Мне самому неловко уже писать такие заголовки, потому что сколько можно: и так каждый второй пост в этом канале проникнут культурным пессимизмом. Но тут мне встретилась статья (написанная правда полгода назад), которая обстоятельно отпевает поп-культуру. Текст интересный, почитайте его полностью, а я для начала приведу некоторые аргументы: Опрос YouGov показывает, что американцы считают 20-е годы худшим десятилетием для музыки, кино, телевидения и спорта за последние 100 лет. The Guardian провозглашает смерть авангарда. The New York Times Magazine называет сегодняшнее время «наименее новаторским со времен изобретения печатного станка». Индустрия развлечений одержима римейками, спин-оффами и шаблонными жанровыми продуктами. Все слушают старую музыку — В 2024 году на новые релизы пришлось чуть более четверти альбомов в США. Алгоритмы рекомендаций ухудшают положение, удерживая пользователей в пузыре знакомого контента и предлагая лишь незначительные вариации того, что им уже нравится. Искусство подчинилось политической повестке. Культура с 2017 года подавлена «морализаторством и конформизмом». Даже самые эскапистские формы развлечений — блокбастеры и поп-концерты —превратились в поле битвы культурных войн. Произведения оцениваются не по художественным достоинствам, а по их соответствию прогрессивной или консервативной повестке. Стриминги платят музыкантам копейки и заставляют их играть на масштабе: чтобы получить какие-то существенные деньги, нужно выпускать как можно больше музыки. Ее стало слишком много — как популярной, так и андеграундной — и она стала хуже. И так далее, и так далее. В конце статьи есть контраргументы — культура не стагнирует, а трансформируется. Эта точка зрения тут в основном представлена словами Кирана Пресс-Рейнольдса (сына известного критика Саймона Рейнольдса). Рейнольдс-младший называет новую эстетику «максимальной стимуляцией». При всем уважении, эта часть статьи кажется не очень убедительной (хотя понятно, почему она нужна). Искусство и интертеймент различаются не по качеству (сложно вывести критерии), а по намерениям авторов. В первом случае авторы стремятся расширить границы творчества с помощью новых форм и идей, во втором — угодить массам. Я не во всем согласен с теоретиками культурного пессимизма — скорее на уровне ощущений, чем рациональных доводов. Вот, например, музыка. Я слушаю много новой русскоязычной музыки, и она мне сегодня нравится чуть ли не больше, чем когда-либо. Язык не повернется назвать ситуацию в этой индустрии упадком. Можно подумать, что это локальный феномен, но есть одно соображение, которое кажется мне заслуживающим внимание. Его высказал Дэвид Маркс. Кажется, что поп-культура изжила себя, потому что мы привыкли судить о ней по ее худшим проявлениям, говорит Маркс. Дело в смене фокуса внимания. В XX веке было разделение на «высокую» и «низкую» культуру. Критики оценивали художественную силу произведений. Никто не переживал из-за выхода «Полицейской академии 3» и не считал это признаком упадка; критики вообще могли себе позволить не смотреть ее. В начале XXI граница между высокой и низкой культурой стерлась. Возобладал поптимизм. Теперь критики должны были слушать Тэйлор Свифт, находить и объяснять красоту ее песен — ведь миллионы не могут ошибаться. Фокус критики сместился — нужно следить за «лидерами рынка». Но если нам приходиться рассматривать фильм «Трансформеры: Восхождение Звероботов» как репрезентативное произведение искусства нашей эпохи, то, конечно, мы обречены. Маркс выступает за то, чтобы вернуть дискуссию в область самой новаторской и радикальной части искусства. И раз уж это (преимущественно) книжный канал, то эта рекомендация — записываю ее себе — может выглядеть так: нужно почаще обращать внимание на издательства и институции, которые занимаются экспериментальной, странной, тихой, редкой, штучной литературой: от «Kongress W Press» и «Pollen Press» до «Издательства Яромира Хладика» и «Common Place». Читать эти книги и рассказывать про них.