Замятин

Среди огромного множества классных (и иногда не очень) материалов «Новой газеты» у меня в памяти почему-то лучше всех отложился спецвыпуск «Углеводородина» про проблемы газификации жилья в газовой сверхдержаве. Это была мощная и доходчивая экспозиция того несправедливого и униженного положения, в котором живёт моя несчастная Россия. А ещё там была нарядная первая полоса, которая долго лежала у меня на столе. Поразительно, что «Новая» так долго продержалась и не склонила голову. Спасибо за всё, легенда!

Приятно и радостно видеть победу низового оппозиционного движения над правящей элитой и лично Вучичем в Сербии. Особенно отрадно, что это к тому же поражение для Путина, который делает стратегическую ставку на влияние в Европе. Мне пока почти ничего не известно о феномене победившего блока: как он формировался, как вёл кампанию и за счёт чего выиграл. Это всё очень интересно, нужно изучать. Но самое интересное, на мой взгляд, впереди. Чтобы править, недостаточно просто занять должности в органах власти и работать по писанным правилам. Правление в такой системе всегда подразумевает некоторое «политбюро» вокруг правящих лидеров, которое реально принимает решения, а затем проводит их через институции по правилам. Создание такой правящей машины — всегда вызов для победившего демократического движения, которое должно одновременно удерживать и демократизировать власть, потому что эти задачи противоречат друг другу. Как с этим вызовом справится сербское «движение студентов» — вот теперь самый важный вопрос. Движение уже показало уникальную устойчивость и эффективность на предыдущих этапах, может показать что-то интересное и поучительное и дальше.

Возможно, в моих исторических штудиях сегодня произошло микрооткрытие. Аркадий Любарев в своей книге про выборы описал такой примечательный эпизод. На первых выборах в Мосгордуму 12 декабря 1993 года в 31 из 35 округов большинство голосов набрал кандидат «против всех». Согласно Положению о выборах (закона ещё не было), в этих округах должны были пройти перевыборы — все кандидаты отвергнуты. Но МГИК утвердил победу первых кандидатов в этих округах, не комментируя нарушение Положения. Любарев как внимательный наблюдатель, современник и участник событий пишет, что ему не известно о внесении изменений в это Положение. Я уточнил у него в личной беседе — с тех пор он не видел таких документов. В 1994 году Положение было официально опубликовано без изменений. Ни в одном известном мне ранее источнике о таком изменении тоже не сообщалось. А раз так, то это вопиющий пример волюнтаризма и беззакония на первых же постсоветских выборах. Я сам приводил его в своих лекциях и постах. Так вот сегодня я обнаружил в архиве распоряжение мэра №662-РМ от 16.11.1993, которым из Положения о выборах действительно была удалена эта норма (ЦГА Москвы. Ф.Р-3215. Оп.1. Д.257. Л.153-154). Возможно, что оно было выпущено задним числом, это встречалось нередко, под такое бронировали номера. Но так или иначе такой документ всё-таки существует! Что это меняет? Во-первых, это снимает обвинение в грубом произволе с утверждением итогов выборов. Признаюсь, мне нравилось ссылаться на этот эпизод в риторических целях, но надо честно признать факт. Во-вторых, это доказывает кое-что более интересное и важное для моего исследования. Дело в том, что само Положение о выборах изначально утверждал не мэр, а президент специальным Указом. Да, само Положение о выборах разработала мэрия, но сам Лужков утвердить его не взялся — потребовалась легитимность Ельцина. Но теперь мы знаем, что мэр, несмотря на это, сам внёс изменения в утверждённое президентом положение, что, конечно, юридически очень сомнительно. Надо учитывать, что это происходило в условиях указного права без конституции и законодательства. И в этом контексте эта находка говорит в пользу тезиса, который я развиваю и проверяю в своём исследовании: именно мэр, а не президент, был настоящим учредителем постсоветской системы городской власти Москвы. А это уже важно с точки зрения моего метода понимания природы господства мэрской власти в Москве в последующие десятилетия.

Россияне, голосующие за «Новых людей», чтобы остановить войну, недоумевают, почему протестующим во Франции просто не сменить власть через выборы, ведь там они свободные и честные. Зачем бросать булыжники, когда можно бросать бюллетени в урны? К этому следует добавить ещё один вопрос-совет не в бровь, а в глаз: почему бы протестующим не спросить, как решить свои проблемы, у ChatGPT? У них же интернет не блокировали. 21-й век на дворе всё-таки, ёлки-палки!

Протесты во Франции провоцируют два типа реакций у отдалённых наблюдателей. Одни ужасаются и плачут по разрушениям исторической архитектуры. Это либо консерваторы, которым в принципе противен всякий протест, для них революция всегда абсолютное зло. Либо пугливые мещане, либеральные до первой драки. Они молчат в тряпочку, когда историческое наследие уничтожают застройщики (а некоторые даже обслуживают пиар этого процесса по работе) или когда банкиры и крупные торговые сети разоряют мелкие предприятия и финансируют оккупационные армии, разрушающие целые города, но хватаются за голову при виде разбитой витрины их любимого бутика. Среди них немало сочувствующих протестующим в глубине души, но не настолько, чтобы перебить свой ужас от картины уничтожения их уютного мира. Другие, к которым принадлежу и я, сочувствуют прежде всего не камням и тем более не полицаям, их охраняющим, а протестующим. Они видят в этом праведный гнев и закономерную реакцию угнетённых на несправедливый порядок. Им тоже жаль башню мэрии Лиможа, но если через это пролегает путь к освобождению и разрушению безумного порядка вещей, — где самый богатый человек на земле играется в летающую машинку и шантажирует обороняющиеся страны своими спутниками, — то так тому и быть. За этими двумя типами реакций стоят два противоположных взгляда на современный западный мир. Первые считают его фундаментально благим и перспективным, хоть и с локальными проблемами и поправимыми недостатками. Другие наоборот считают его глубоко порочным и неизлечимым консервативными методами. Первые опасаются сотрясения его основ, вторые видят в этом перспективу и шанс человечества. Моё личное беспокойство здесь вызывает только вопрос о последствиях этих протестов. Мы много раз видели такое за последние 50 лет. Капитализм и либеральная демократия умеют реагировать, ничего не меняя по сути. Боюсь, что и эти события вскоре выйдут из инфополя и забудутся бесследно. Но тем, кто действует, виднее.

По моим ощущениям, наметившиеся весной-летом тренды нарастания общественного недовольства исчерпали себя, и мы заходим на новый виток смирения и угнетённости. Те люди, которые были шокированы блокировками интернета и разрушительными атаками на тылы, увидели, что конца света не случилось, всё восстановимо, ко всему можно адаптироваться. Их тревожно-негативные ожидания от будущего сменились уверенностью в том, что сильно хуже не будет, а апокалиптические прогнозы снова потеряли для них всякую убедительность. В активистской аудитории, которую накачали заведомо ложными ожиданиями от выборов, наступило закономерное похмелье. Самых непонятливых и воодушевлённых добили демонстративными репрессивными акциями устрашения. Слабодушные фракции в элитах, которые тайком или шёпотом молились на сделку с Трампом, разочаровались и впали в уныние и принятие. Обобщая, можно сказать, что все версии предвкушения общественно-политического перелома в этом году оказались ошибочными и принесли огорчение. Осознанная память у многих короткая, через полгода им можно будет заново продавать примерно то же самое. Но механическая память материала фиксирует эти обманутые ожидания и открывает новую глубину скептицизма. Циники и нигилисты укрепились в своём неверии, а сомневающиеся скептики качнулись в их сторону. Таков для меня главный эффект прошедшего этапа — новый уровень общественно-политического «атеизма» в стране.

Заметки к истокам вертикали власти Логично предположить, что авторитарная власть захватывает контроль над избирательной системой, когда боится проиграть выборы и хочет корректировать результаты под себя. Но исторически это не всегда так. В случае Москвы произошло скорее наоборот: захват системы избирательных комиссий мэрией был не причиной, а следствием её электорального превосходства. Как известно, мэр Москвы Лужков построил одну из первых в стране систем административного контроля за выборами. Подробнее я писал об этом здесь. Отсчёт в этой истории обычно ведётся от октября 1993 года, когда мэр на несколько месяцев получил единоличную власть в городе и сам сформировал МГИК под декабрьские выборы. Но недавно я наткнулся на более ранний и малоизвестный эпизод, который существенно расширил мои представления об этом. В июне 1992 года первый мэр Москвы Попов ушёл в отставку, и на его место тут же был назначен Лужков, но не через выборы, а указом президента. Оппозиция в Моссовете считала это незаконным и попыталась провести выборы главы администрации (мэра). С июня по декабрь 1992 года Моссовет трижды принимал решение о назначении выборов, которые не выполнялись. Опуская детали юридического спора (в котором Моссовет, с моей точки зрения, был прав), обратим внимание на то, каким образом мэр уклонялся от этих выборов. Формально решения Моссовета о выборах отменял суд по представлению прокурора. Но в январе 1993 года, ещё до решения суда мэрия заблокировала финансирование избирательных комиссий без каких-либо правовых оснований (Распоряжение первого заместителя премьера Правительства Москвы от 11.01.1993 № 13-РПЗ). А когда окружная комиссия попросила Правительство Москвы выделить традиционные помещения для работы избирательных комиссий, ей пришёл отказ из управделами мэрии, снова без правовых оснований — просто потому что могут. В итоге в феврале 1993 года председатель окружной избирательной комиссии Чернецкий констатировал на заседании Моссовета, что участковые комиссии не смогут провести назначенные выборы, потому что мэрия заблокировала финансирование (ЦГА Москвы. Ф. Р-150. Оп. 5. Д. 503. Л. 34-40). Депутаты были возмущены такой узурпацией со стороны исполнительного органа, но ничего не могли с этим сделать. Здесь нужно понимать, что законнные полномочия по организации выборов тогда ещё находились у городского и районных Советов, а не у мэрии. Участковыми комиссиями обычно занимались орготделы и исполкомы райсоветов. Но в 1992 году мэр уже разогнал исполкомы и передал их рычаги своим префектурам. Избиркомам мэр был не указ, но без него они не имели и листка бумаги. Эти выборы не угрожали власти Лужкова. Судя по опросам, он без труда победил бы на них, имея рейтинги в 10-20 раз выше ближайших конкурентов. Но он просто не хотел отнимать на это время и ресурсы в месяцы тяжелейших социально-экономических процессов в городе. Кроме того, сама идея перевыборов мэра не пользовалась популярностью в городе и ассоциировалась с маргинальными депутатами Советов. То есть отсутствие легальных оснований для блокирования выборов мэрией компенсировалось её превосходством в легитимности: мэрство Лужкова не вызывало сомнений и не требовало перевыборов в глазах подавляющего большинства горожан. Таким образом, в январе 1993 года мэрия впервые испытала свою возможность управлять избирательными комиссиями через материально-финансовый рычаг и с помощью своей легитимности, а не из-за недостатка в таковой. Большинство комиссий (не все) тогда подчинились мэрии и приняли как должное, что она является их фактическим новым начальством. После этого оставалось лишь скрепить факт новой легальностью, что и произошло в конце 1993 года.

Сегодня в 20.00 буду на стриме Рабкора, поговорим про конституционный кризис 1993 года. Заходите и присылайте вопросы!

Один кадр из большой истории деполитизации в постсоветской России. Так конструировался образ «нормальных людей», которые предпочитают огород политике. Здесь «огород» это οἴκος, к которому потом прибавятся «шашлыки» как символ сытости. А между тем вся остальная столица — миллионы нормальных людей — жила своей жизнью. Например, множество москвичей, благо, погода располагала, отправились на огороды. А на футбольном поле детского городка Лужников проводился товарищеский матч между футбольными командами артистов Москвы. И на правом снимке вы видите, как Леонид Ярмольник массирует колено Сергею Шакурову. «Куранты» от 4 мая 1993 года Контекст: 1 мая 1993 года произошли кровавые столкновения красно-коричневой демонстрации с ОМОНом на Ленинском проспекте.

Удивительная зрелость социологического самосознания математиков На днях группа выдающихся математиков высшего калибра выступила с декларацией против увлечения ИИ-компаний решением громких математических задач. Это произошло на фоне объявления Open AI о решении одной из «задач тысячелетия», связанной с уравнением Навье-Стокса. Математики заявили вызывающий тезис: «Цели ИИ-компаний и цели математического сообщества сильно расходятся». Казалось бы, с чего пчёлам идти против мёда? Их довод таков: «Решение задач это всего лишь инструмент для достижения основной цели — концептуального понимая и озарения. Забвение этого в мире ИИ может обернуться против основной цели математики». Мне очень близка эта мысль, потому что, преподавая математику, я часто объясняю учащимся, что дело не в том, чтобы найти правильный ответ, а в том, чтобы изобрести решение, освоить метод, понять природу математического объекта. Но! Дело не только в этом, а в том, с какой социологической проницательностью математики разворачивают свой тезис: Самые ценные ресурсы нашей профессии — это студенты и идеи, и мы взращиваем их с особой заботой. Мы чувствуем ответственность за то, чтобы дать студентам возможность полностью раскрыть свой потенциал, пока они не смогут жить самостоятельной жизнью в математическом мире. Мы часто предлагаем им задачи, основная цель которых — развить навыки, которые помогут им продвинуться в научных исследованиях и в других областях. Свои идеи мы распространяем в ходе бесед, частных обсуждений и тщательных записей, увязывая их с предыдущими идеями других людей. Эти процессы неизменно требуют времени и основаны на взаимодействии людей. Эта же мысль известна в политической философии как «образовательный аргумент» в пользу демократии участия: демократия ценна не экономическими результатами и управленческой эффективностью (в которых она часто слаба), а взращиванием гражданской добродетели (в республиканском языке) и политического сознания. Можно кратно увеличить экономическую эффективность сообщества, принеся в жертву его политическую свободу, — а она-то и есть главная цель существования сообщества. Здесь можно послушать реплику самого звёздного подписанта декларации Теренса Тао. Получается, что эти математики поняли то, что с таким трудом пытаются сформулировать гуманитарные философы: ИИ это не просто средство, но и угроза для самих целей. Этот социологический поворот в самосознании математического сообщества кажется мне крайне любопытным. Замечу, что декларацию подписали не все топовые математики, вижу там явное отсутствие некоторых грандов (Миши Громова, например). Значит, можно ожидать ответа другой партии.

Об одном противоречии нового политического режима «Если король не принимает мер к тому, чтобы пехотинцы его войск после заключения мира охотно возвращались домой и брались бы опять за свой труд, он неминуемо погибнет. Самая опасная пехота — это та, которая состоит из людей, живущих войной как ремеслом, ибо ты вынужден или вечно воевать, или вечно им платить, или вечно бояться свержения с престола. Всегда воевать невозможно, вечно платить нельзя — поневоле остаётся жить в постоянном страхе». (Макиавелли Н. О военном искусстве) Известный республиканский аргумент о превосходстве призывной (гражданской) армии над контрактной (наёмнической) гласит, что только гражданин может быть хорошим войном, поскольку он бьётся за общее благо и своё политическое место в нём. Этот аргумент можно прочитать и в обратную сторону: только воин может быть хорошим гражданином, потому что готовность отдать жизнь за республику это высший акт преданности ей, пройдя через который человек может почувствовать настоящую причастность к общему делу и по-настоящему устремиться к миру. С этой точки зрения массовая мобилизация необходима для того проекта модернизации российского общества, который был запущен в 2022 году. Если большая война это способ перепрограммирования страны на любовь к отечеству и преданность отождествлённому с ним государству, то участники войны это авангард нового патриотического сознания. Но почему вообще возникла потребность в такой «модернизации»? Если государство-отечество уже является нашим общим делом, которое нужно защищать от внешних врагов, то его граждане не нуждаются в этой жестокой школе гражданской добродетели. А в том-то и дело, что этот политический режим построен на сознательном отказе от каких-либо общих дел и культивировании радикального индивидуализма. Его кредо всегда было «каждый сам за себя»: обманывай, воруй, иди по головам — и ты будешь жить хорошо, а если ты живёшь плохо, то это только твоя личная проблема. Правящие элиты и прослойка бенефициаров вокруг них эксплуатируют эгоизм, разобщение и неверие людей в общие блага, коллективные действия и ответственность друг за друга. Здесь частный интерес узкой группы господствует над нашим общим — в этом суть режима. Такому режиму органична наёмническая армия. Но война как проект модернизации требует гражданской армии, через которую можно переизобрести общее благо так, чтобы оно совпало с частным интересом бенефициаров режима. А это противоречивая задача. Балансирование на концах этого противоречия и составляет искусство правления в новом политическом режиме.

Штрих к идиоме «пятой колонны» Как известно, в глазах российских правящих элит любая неподконтрольная им оппозиция предстаёт чьим-то проектом для подрыва российской государственности (равно их господства). Считается, что такое конспирологическое мировоззрение унаследовано от чекизма, идеология которого была построена на поиске «подрывных элементов» и заговоров. Думаю, что в значительной степени это так. Но есть и другой, более сложный источник этого стиля мышления. В октябре 1991 года экспертная информационно-аналитическая группа Президента представила Ельцину аналитическую записку с рассуждениями о том, почему Верховный Совет РСФСР оппонирует Президенту и придирается к его инициативам (как будто не в этом смысл системы сдержек и противовесов). Это очень интересный во многих отношениях исторический документ. Но здесь я хочу обратить внимание только на один момент: среди причин непокорности Верховного Совета авторы особенно выделяют «подрывную деятельность», которую ведёт «‘пятая колонна’ коммунистов в демократическом движении». Есть основания полагать, что, как и в странах Восточной Европы, в рядах бывшего оппозиционного движения, ныне ставшего правящим, имеется определённый — и весьма значительный — процент лиц, внедрённых в это движение с целью подрыва его изнутри в интересах прежнего режима. <…> речь должна идти в лучшем случае об ‘агентах влияния’ КПСС-КГБ (а в худшем — просто об агентах). Получается, что либеральные научные сотрудники из окружения Ельцина использовали старый заговорческий язык «пятой колонны» для описания оппозиции ещё задолго до возвращения чекистов во власть, да ещё и с интенцией противостояния тем самым чекистам. Ельцину ещё со времён первого конфликта с Горбачёвым в 1987 году была близка идея о том, что против него работало КГБ. Затем этот опыт стал превращаться в одну из несущих идеологем президентской власти с первых месяцев её зарождения. Если осенью 1991 года было достаточно оснований бояться реванша КГБ и КПСС, то раскрутка этой же идеи (но в ином языковом облачении) на выборах 1996 года была уже чистой политической технологией нагнетания и эксплуатации страхов в обществе. А при Путине идиома «пятой колонны» для описания оппозиции перейдёт из языка внутреннего пользования в элемент внешней пропаганды.

В продолжение предыдущего поста нужно сказать, что в нарисованной картине у демократической партии будет одна фундаментальная уязвимость перед партией олигархической. В моём понимании она-то и составляет самую важную проблему для построения демократии в будущей России. Дело не только в том, что олигархическая партия владеет колоссальным стартовым преимуществом в ресурсах, но и в том, что она умеет эффективно использовать его в политике благодаря своей иерархии. Демократическая партия должна отвоевать у олигархической это преимущество — в этом и суть дела, — но для этого ей нужна дееспособность, которой нет у горизонтальных структур. Массовое вовлечение людей в процессы принятия решений на всех уровнях, которого хочет демократическая партия, требует тепличных условий: нужно много времени, терпения и экономической свободы, чтобы договариваться на равных в больших коллективах. А в условиях острой политической борьбы необходимы решимость, скорость и дисциплина, преимущество в которых у иерархических структур, ориентированных сверху вниз. Это можно видеть и по недавнему опыту нашей страны. В 1990-1991 годах люди массово участвовали в работе Советов и множества демократических организаций (прежде всего ДемРоссии). И пока они месяцами делиберировали о направлении реформ, всю власть сконцентрировала тогдашняя олигархическая партия, лидеры которой оперативно расставляли своих людей и издавали распоряжения. А когда массовый энтузиазм сменился разочарованием и деполитизацией в 1992-1993 годах, олигархическая партия без труда доела демократов, закрыв их проект на десятилетия вперёд. Успех демократической партии критически зависит от её способности защищать децентрализацию власти и вовлечение широких масс в самоуправление от неизбежных попыток узурпации. Для этого она сама должна быть вооружена иерархией, решительными вождями, дисциплиной и профессионализмом. Поэтому я не верю в проект демократического движения как сети низовых инициатив без центра принятия решений. Сегодня левые по понятным причинам отвергают все эти свойства и ставят на делиберацию и партисипацию внутри движения. Здесь императивы демократии в обществе ошибочно переносятся на внутреннюю организацию самого движения. Это усугубляется увлечением левацкой субкультуры внутренней борьбой с любыми проявлениями доминирования. Активисты любят чесать языками в этических комитетах и не любят работать работу. В то же время иерархия и дисциплина несут реальную угрозу авторитарного перерождения движения. Кстати, это то, что случилось с той частью российских демократов в 1990-1993 годах, которая отказалась от разговорчиков и чрезмерно доверилась вождям. Таким образом, успешная демократическая партия должна, с одной стороны, иметь достаточно эффективную и способную на быстрые практические решения структуру для драки с олигархией, а с другой, иметь внутренние предохранители от узурпации со стороны своих же вождей. Это сложнейшая, но решаемая историческая задача, сравнимая с изобретернием «партии нового типа» в начале 20 века. Мы начали заниматься ей почти 10 лет назад и сделали первые микрошажочки, но нас брутально прервали. Кому-то в будущем предстоит к этому вернуться.

При всём моём очевидном скепсисе к этому жанру, большой разговор лидеров оппозиции на Дожде всё же, по-моему, высвечивает и предвосхищает один важнейший сюжет гипотетического постпутинского перехода. А именно неизбежное столкновение двух «партий»: условно демократической (многих) и олигархической (немногих). Падение суверена откроет большой передел не только власти, но и собственности, потому что прямо с первых дней рыночных реформ в 1992 году именно президент является её гарантом. И в этой точке так или иначе возникнут две противоборствующие партии. В одной сгруппируются крупные собственники, у которых есть заводы, ЧОПы, юристы, медиа и т.д. Между ними будут серьёзные драки, но один общий интерес у них есть: им нужно будет легализовать новую систему отношений собственности. Это условно олигархическая партия. С другой стороны соберутся те, у кого ничего нет, кроме массовости. Эта демократическая партия будет бороться за своё право стать кем-то в новой России с олигархической партией, которая постарается оставить их в убогом наёмном положении. Ходорковский и Гуриев (как и многие другие в либеральной оппозиции) делают политическое предложение олигархической партии: чтобы предотвратить хаос, установить порядок и создать необходимую вам систему отношений собственности, нужно провести выборы в парламент, выиграть большинство (что не проблема для олигархов, в этом фишка парламентаризма) и образовать сильное правительство. Это правительство проведёт нужные вам реформы и будет экранировано от демократической партии электоральной легитимностью парламента. Демократическая партия со своей стороны будет настаивать на демократизации реформ. Для неё одни только выборы в парламент (сколько угодно свободные и честные) ничего не сулят по описанной причине. Ей нужны гораздо более разнообразные форматы участия с широким охватом. Эту позицию артикулирует Лобанов. Поэтому все разговоры об общей демократической и антивоенной платформе не должны вводить нас в заблуждение. Это выглядит актуально из сегодняшнего дня, где практический вопрос о транзите пока не стоит. По мере приближения реального перехода эта риторика будет угасать, а подлинные противоречия будут выходить наружу. Я очень сомневаюсь, что на первых ролях в этом процессе окажутся все те же лица. Но сама эта структурная поляризация видится мне неизбежной.

Только однажды я видел достойный и продуктивный спор учёного с популяризатором. Это был дебат историка Константина Тарасова с подкастером Андреем Аксёновым («Закат империи») о роли Советов в Октябрьской революции, по итогам которого последний к его чести признал ошибку и даже переписал выпуск подкаста. И мне кажется, что необходимым условием успеха в этом случае было отсутствие большого публичного интереса. Но мы-то понимаем, что вся соль споров академии с популяризаторами не в искусственной изоляции науки, а наоборот в её общественно-политической чувствительности. Претензия на знание это претензия на власть — в социогуманитарной среде это старый уже трюизм (за пределами вахштайнианского монастыря). В связи с этим вспомнился замечательный доклад Лианы Тухватулиной из ИФ РАН «Борьба за доверие к науке: между элитизмом и эгалитаризмом» про неустранимую политическую субъектность науки и её роль в современных баталиях между либеральным элитизмом и правым популизмом. А с этой точки зрения популяризаторы не профанируют науку (в чём их обвиняют академики), а наоборот развивают её политическую субъектность. И для демократически мыслящих людей тут встаёт вопрос: а может ли у науки сегодня быть эгалитарная и освободительная субъектность, противоположная тому, что предлагают Панчины и Казанцевы? Оппонируя вульгарному сайентизму, важно самим не попасть в ловушку антисайентизма, в которой уже сидят правые. А доклад Тухватулиной всё-таки посмотрите, дело говорит.

В Москве сегодня прошла репетиция мобилизации. Пока мобилизации бюджетников на выборы. В форме голосования по вопросу о переносе памятника Пушкину. Не припомню таких завуалированных «учений». Раньше обычная репетиция включала просто регистрацию на голосование. Предположу, что таким образом собянинская электоральная машина готовится компенсировать почти полностью отсутствующую предвыборную агитацию на улицах Москвы. Так или иначе, это интересный поворот: раньше нагон бюджетников работал на обеспечение нужного результата на «Активном гражданине», а теперь наоборот, голосования запускаются для обеспечения нагона.

По-моему, ажиотаж вокруг концертов американских реперов в России мало чем отличается от того подобострастия к американскому президенту, которое многократно демонстрировал российский. Как тут не вспомнить старую непристойную правду российского консевартизма: он вторичен по отношению к западному. Нет ничего в отечественных «традиционных ценностях», что не было бы так или иначе импортировано из западного консерватизма. (Американское пуританство при этом остаётся на порядок последовательнее и суровее, вопреки пропагандистскому мифу о растлённом и грешном Западе.) По той же причине желание показать американцам «кузькину мать» в постсоветской России прекрасно уживается с преклонением перед американской же культурной гегемонией. Вы же помните, что «Брат» это «Таксист» Скорсезе. Так и среди купивших билеты на Канье, я уверен, большинство вполне лояльно относится к режиму и не прочь при случае потрясти кулачком в сторону Белого дома под Шамана и в кокошнике. Этого-то и не понимают z-блогеры, которые каждый раз ворчат при виде того, как народ-богоносец трепещет от возможности прикоснуться к американским кумирам. Это не предательство, это обратная сторона вашей же национальной идеи, которая замешана на ресентиментальном наслаждении от укусывания запретного западного яблочка и последующего патриотичного сплёвывания пережёванного.

К вопросу о «народе» Упоминание «народа» как политического субъекта всегда вызывает обоснованный скепсис. Народ ведь как бог: и в том смысле, что он высший источник власти, и в том, что его никто никогда не видел и настоящие учёные сомневаются в его существовании. Однако в учредительной истории постсоветской России «народ» имел большое значение. В моей теории именно способность апеллировать к народу и говорить от его имени позволила Ельцину разрешить парадокс конституционализма и забрать учредительную власть у Съезда народных депутатов. Это может звучать слишком метафизически, но только до тех пор, пока вы не обращаетесь к конкретному историческому материалу. Я сам сначала обнаружил этот феномен в источниках и только потом нашёл для него теорию. Оцените, например, такой крайне характерный пассаж обозревательницы «Вечерней Москвы» Н. И. Маринич, которая собирала по телефону отзывы читателей к референдуму в апреле 1993 года: Ах, как мы любим говорить от имени народа… Сегодня, когда от имени народа говорят сотни расплодившихся разношёрстных партий и движений от радикально-демократических до откровенно фашиствующих, — это уже и грустно, и смешно одновременно. Чего стоят одни только названия: Российский общенародный (!) союз, Фронт национального (!) спасения... И каждый из лидеров радостно потирает руки в ожидании победы на референдуме 25 апреля. Но, дорогие доморощенные наполеоны, не говорите «гоп», а потрудитесь вспомнить: за всю историю России лишь однажды народу было предоставлено слово — 12 июня 1991 года. И если кто и может апеллировать к народу, то только Президент. Да и то с оговоркой: за него голосовали не сто процентов россиян. Как всякий нормальный человек с подозрением отношусь к разного рода социологическим опросам и не берусь прогнозировать результаты референдума. Но предстоящее голосование, несмотря на изощрённость и абсурдность некоторых вопросов, считаю благом — в сложившейся ситуации только оно может излечить паралич власти. Даже если потребуется хирургическое вмешательство. «Вечерняя Москва» от 8 апреля 1993 года Это отличает экстраординарную политику, когда народ-суверен выходит на политическую сцену, от ординарной, когда он спит.

Запись вчерашней лекции уже доступна по ссылке. Спасибо всем, кто присоединился! Особенно тем, кто дал вопросы и комментарии, в том числе в личные сообщения после лекции. Отметил несколько выявленных слабостей моей теории в её промежуточном сыром виде, которые нужно прорабатывать. Особенно интересно, что появилось две противоположные интерпретации: одни увидели в этом контрреволюционную апологию легализма, другие — шмиттеанскую апологию плебисцитаризма. Я, конечно, не закладывал ни того, ни другого. Значит, нужно работать над чёткой третьей позицией. Порадовало, что были те, кто распознал мой неявный посыл с развенчанием либерального мифа о «демократической революции Ельцина», которая затем якобы была предана. Подумалось, что надо бы сделать историографическую лекцию про потерпевших победу «демократов» и их отношения с властью, учредившей новую Россию.

«Когда мы говорим о выборе формы государственной власти, надо учитывать и менталитет народа, его традиции. Франция сохранила президентскую республику, так как там сильная исполнительная власть традиционна. Американская президентская традиция — продолжение в какой-то мере английской. Ведь в Великобритании, по существу, правительство в лице премьер-министра руководит парламентом. Торжествует традиция мощной правительственной власти. В России тоже есть традиции сильной власти, которая особенно нужна и важна в современных условиях для преодоления кризиса», — говорил эксперт Конституционной комиссии, сторонник президентской Конституции, доктор юридических наук Виль Алексеевич Кикоть в марте 1993 года. Интересно, что в отношении Франции (как минимум) Кикоть тут сильно заблуждался. Но думаю, что дело не в невежественности (кто я такой, чтобы судить такого корифея), а в особых политико-философских установках момента. Что это за момент, в чём тут неправ Кикоть и как был устроен выбор формы государственной власти в России 1990-1993 годов — об этом я расскажу уже завтра на открытой онлайн-лекции. На неё ещё не поздно зарегистрироваться. Приходите!