YUNA / Юния Пугачева

+3

Этим летом у модной индустрии сменился креативный директор — теперь это климат. Его первое решение на посту: must-have сезона — все, что охлаждает. Мини-вентиляторы, дизайнерские веера и любые их гибриды. Обмахиваются и жужжат буквально везде. В пляжных клубах Сен-Тропе и Ибицы, на Венецианской биеннале, между показами Недели высокой моды в Париже, на Каннских львах и на Уимблдоне. В самый жаркий день я смотрела искусство в Арсенале при плюс сорока и в какой-то момент перестала понимать, где инсталляция, а где тепловой удар. За вентилятор там готовы были убить. Жужжит он и у звезд. Дженни из Blackpink не расстается со своим мини-вентилятором — с ним она пришла даже на вечеринку Jacquemus. На Уимблдоне в королевской ложе с пластиковым вентилятором с Amazon сидела королева Камилла — кажется, впервые в истории монархии, до сих пор державшейся складных вееров. Наоми Кэмпбелл — с веером в первом ряду Louis Vuitton, Лиззо на показе Christian Siriano обмахивала благодарную Вупи Голдберг. Vogue официально назвал портативный вентилятор ключевым аксессуаром гостей кутюрной недели. Причина прозаична. Европа пережила одну из самых мощных волн жары за последние годы, а кондиционеры здесь по-прежнему скорее исключение, чем правило: старый жилой фонд, ограничения в исторических зданиях, сложности для арендаторов и дорогая электроэнергия. В результате в шести из восьми крупнейших европейских рынков оптовые закупки портативных вентиляторов обогнали закупки кондиционеров. Pinterest поделился статистикой, после которой кажется, что я занимаюсь чем-то не тем: интерес к портативным вентиляторам за год вырос на 60%. Запрос cute mini fan — на 141%, electric hand fan — на 133%, mini fan — на 117%. Разумеется, мода моментально превратила необходимость в предмет желания. Dior продает фирменный веер за 225 долларов, Revolve — дизайнерский за 315, Harrods — веер с банановым принтом за 200. Sephora и Ulta выставили портативные вентиляторы рядом с косметикой. Королева Камилла, напомню, обошлась Amazon-вентилятором за пару фунтов. Не обошлось без Bieber touch — в этой семье монетизируется даже воздух. Джастин выпустил лимитированную версию Shark ChillPill к Coachella, инфлюенсеры сделали с ним достаточно селфи, TikTok завершил начатое. Полный солд-аут. Кстати, даже у моего сына этим летом появился собственный мини-вентилятор. Он носится с ним и строго следит, чтобы никто не пользовался. В два года он уже все понял про этот сезон.

«Я еще долго летал экономом», — рассказывает мне друг, который вдруг заработал миллионы, продав свою компанию, и теперь до конца жизни может не выходить из джета. Он в итоге перешел на частную авиацию, купил огромный дом, раздал близким подарки. Сам по-прежнему ходит в New Balance, а в Brunello долго теребит ценник, прежде чем пойти на кассу. Гедонистическая адаптация — термин психологов и то, с чем на самом деле сталкиваются ультрабогатые. Казалось бы, все мечтают, чтобы на них свалились деньги, и дальше все очевидно: иди по своему вишлисту. Что тут может пойти не так? В New York Magazine два месяца опрашивали людей с крупными состояниями и выяснили, как деньги усложняют жизнь.Бывший CEO с высоким восьмизначным состоянием ищет по утрам дешевые авиабилеты и морщится, покупая кофе за 12 долларов не в «Старбаксе». Произносить «я богат» ему неприятно. Разработчик, продавший стартап технологическому гиганту за девятизначную сумму, ждал радости. Она длилась недолго. До сделки он иногда позволял себе кроссовки за 500 долларов и испытывал эйфорию. Теперь покупает те же самые и не чувствует ничего и нужны игрушки поинтереснее. Недавно вложил миллион в OpenAI — вот это, говорит, сработало. Другой бизнесмен, разбогатев, почувствовал абсолютное одиночество. Его формула комфорта ультрабогатых звучит почти как антиутопия: больше дом — дальше соседи, лучше отель — вежливее и безличнее персонал. В частном самолете знакомств не бывает. Есть вопрос, который неожиданно беспокоит почти всех богатых. Кто должен платить за ужин. В Москве за столом начинается драка за чек с перехватом папки и обязательным реваншем проигравшего. В Америке и Европе за счет никто не борется. Там решают задачу, у которой нет правильного ответа: заплатить целиком — значит сообщить столу, что ты богаче всех сидящих. Разделить — что ты скупой или слишком старательно изображаешь скромность. Все сходятся на одном: если регулярно оплачивать счета, однажды начинаешь сомневаться, тебя зовут ради твоей компании или ради Dom Pérignon. Почти все, кто построил состояние сам, знают цену всему, порой до доллара. Именно поэтому организаторы самых дорогих свадеб даже придумали термин groomzilla. Жених, который лично проверяет смету, спорит из-за стоимости пиона и помнит цену аренды каждого стула. Кстати, мой друг недавно попросил домработницу штопать кашемировые водолазки, которые с удовольствием доедает знаменитая голливудская моль. Вот у кого не бывает гедонистической адаптации.

+3

«Развод ей к лицу!!» — все кому не лень делают комплименты Николь Кидман, сбросившей оковы девятнадцатилетнего брака. Естественно, новая прическа с челкой, которую окрестили divorce bangs, и светящееся лицо, ради которого другие годами носят деньги косметологам. Ну и, понятно, неплохой бойфренд: private equity инвестор Майкл Райнстайн, который встречает ее из аэропорта на черной Ferrari. Николь не единственная, на кого развод так подействовал. Феномен называется divorce glow, и у него безупречная доказательная база: десятки миллионов просмотров в TikTok. Женщины выкладывают «до и после» брака, и «после» неизменно выглядит так, будто человека три недели держали в швейцарской клинике в пептидных ваннах. Интернет охает: «послеразводное сияние НУЖНО изучать в лабораториях!!» Мне, честно говоря, и TikTok не нужен. У меня есть собственная выборка. Подружки разводятся одна за другой, и каждая после развода расцветает с опасной динамикой. Одна за полгода помолодела лет на семь — при том что за те же полгода она пережила раздел имущества. Сияет даже та, которая клялась, что без мужа умрет. Особенно та, которая клялась. У феномена есть официальное объяснение. Кортизол. Психологи, которых сейчас наперебой цитируют американские издания, настаивают: divorce glow — это регуляция нервной системы. Тело, годами жившее в режиме выживания рядом с источником стресса, наконец из этого режима выходит. Хронически высокий кортизол подавляет синтез коллагена и заставляет сальные железы работать как на оборонном заказе — отсюда тусклая кожа и тот самый замученный вид, который не берет ни один ретинол. Убираете триггер кортизола — и лицо смягчается, в буквальном смысле. В инструкции к сыворотке такого не напишешь, но подружки мои — живая иллюстрация. Есть нюанс. Большая наука вообще портит праздник: ученые из Аризоны много лет наблюдали за шестью тысячами человек и выяснили, что после развода люди двигаются меньше, а риск умереть в ближайшие годы у них почти в полтора раза выше. Примерно у половины американские психологи находят признаки посттравмы. Сияние в ленте на этом фоне выглядит как ошибка выжившего. Есть и честные голоса изнутри: одна американка назвала divorce glow «самой хаотичной маркетинговой кампанией в истории» и описала собственную версию сияния так — плакать в дешевом супермаркете, покупая подушки на опустевшую половину кровати. Там, где есть чужая боль и красивый нарратив, немедленно появляется прейскурант. Ювелиры вслед за Эмили Ратаковски завели товарную категорию divorce ring: бриллианты из помолвочного переплавляются во что-то новое, потому что женщина не должна лишаться камней только из-за того, что теряет мужчину. Хирурги называют это divorce makeover и предлагают скидку — горе со скидкой всегда продается лучше. Приглашения на divorce party стали у сервисов рассылок растущей строчкой отчетности. Индустрия развлечений теперь продает развод как ребрендинг. Тот же кейтеринг, другой тост. Я никого не агитирую. Но если вы смотрите в зеркало и видите уставшее лицо и другие признаки повышенного кортизола, не поддающиеся лечению ни в кабинете косметолога, ни в кабинете психотерапевта — возможно, дело вовсе не в плохой генетике…

+3

Спортзал моей мечты временно открыли в Ноттингеме. Жим лежа — с головой Софокла, выпады — у Аполлона Бельведерского. Пресс качается под взглядом Давида, а между подходами можно разглядывать косые мышцы Лаокоона: две тысячи лет назад с прессом получалось убедительнее. Литовский художник Аугустас Серапинас превратил Nottingham Contemporary в действующий фитнес-клуб. Блины здесь — гипсовые слепки античных статуй и головы философов, и заниматься можно всерьез. Персональных тренеров нет, но под взглядом Давида халтурить на последнем подходе как-то неловко. Мне бы такой в ЛА, хотя античных персонажей (old money во всех смыслах) в моем не меньше.

Катя, не говори 😂 Развод вообще кажется недооцененной anti-age процедурой. Самая большая угроза для брака — не потенциальные любовницы мужа, а подруга, которая развелась. Вчера плакала на кухне, сегодня переплыла Босфор, отрастила кубики на животе, завела десять любовников и вдруг выглядит лет на пятнадцать моложе. И ни одной фотографии не выложила. Самые интересные трансформации происходят офлайн…

300 миллионов долларов — на столько, по оценке индустрии, продала одежды стилист Кэтрин Блум. Цифру она не подтверждает и имен не называет. Биография такая: в 18 лет приехала в Лос-Анджелес учиться в FIDM, встала за прилавок универмага Neiman Marcus в Беверли-Хиллз и за три десятилетия доросла до собственного секретного бутика. Bloom's Room на втором этаже нигде не рекламировался: четыре примерочные, пять ассистенток в штате, и попадали туда только те, кого привели за руку. В прошлом году другой универмаг Nordstrom переманил ее на придуманную под нее должность директора по люксовому стайлингу — Пит Нордстром сравнил ее с Майклом Джорданом от стайлинга — и осенью открыл ей именную студию по записи на Melrose Place в окружении бутиков The Row, Chloe, Marni, Margiela и Balmain. Жирнее адреса в Лос-Анджелесе не существует. Я из любопытства туда сходила. Осталась без восторга: хороший, нормальный стайлинг. Но без вау. Мне вообще ближе нишевые модные инфлюенсеры — без сотен тысяч подписчиков, зато с любопытным лайфстайлом. Одежда никогда не существует отдельно: вкус человека читается по всей его жизни, и гардероб — его часть. Миллионники мне редко что-то продают — за каждым луком ощущается жажда продажи. Air Mail выпустил колонку, где препарирует индустрию персональных стилистов. Главное — секретность. Гонорары, комиссии, обороты, клиенты — все охраняется как гостайна: раз каждый уверен, что справился бы сам, дискретность и есть товар. Молчат и клиенты. Редкое исключение — Рори Тахари, экс-CEO Elie Tahari, двадцать лет с одним стилистом: перед интервью на пост главы Ferragamo она написала ей в три часа ночи с вопросом про туфли и получила ответ за минуту. Ее логика обезоруживает: на терапию раз в неделю деньги находятся у всех, почему бы не вложить то же внимание в собственный шкаф. Экономика объясняет все остальное. По оценке Bain, 2 процента покупателей люкса отвечают за 45 процентов мировых покупок — пять лет назад было 35. Когда касса держится на горстке людей, человек, которому эта горстка пишет ночью, дороже любой рекламной кампании. Nordstrom это посчитал первым: раздает стайлинг бесплатно — совет здесь и есть реклама, стилист сидит на комиссии — и выкупил Блум вместе с командой и клиентами — функцию, которая двадцать лет утекала из универмагов. Пандемия все ускорила: производство встало, и дефицит превратился в инструмент. Покупатель тем временем поумнел — в локдауне выучил архивы, дома и ресейл-цены и приходит в бутик, зная больше продавца. Самостоятельнее он от этого не стал: знаний больше, времени меньше. Образованному клиенту нужно больше помощи. Туда же, в персональный стайлинг, ушли редакторы, когда глянец сжался. Показательный кейс — Бекки Малински: 18 лет в модной прессе, последняя должность — заместитель фэшн-директора The Wall Street Journal, откуда ушла одевать женщин-руководителей. Параллельно ведет Substack 5 Things You Should Buy — я подписана. Стайлинг у нее совсем не мой, но ее сочетания мне любопытны как жанр. За 7 долларов в месяц она присылает несколько писем: пять вещей, которые стоит купить, разборы трендов, подарки до ста долларов — слоган «я скроллю, чтобы вам не пришлось». Аудитория — больше ста тысяч, платных счетчик показывает «1000+», но это нижняя планка: при обычной конверсии выходит две-три тысячи — под 170—250 тысяч долларов в год. Зарплата в глянце такой арифметике проигрывает, и ритейлеры объясняют почему, хором: Бекки продает. Автоматизировать это пробовали и пробуют. Stitch Fix продавал алгоритмический стайлинг в коробке, на пике держал четыре миллиона клиентов и с тех пор растерял почти половину. ИИ-шопер Phia с деньгами Хейли Бибер после расследования Bloomberg попался на подстановке своего партнерского кода на чужие продажи — и назвал это багом. Пусть баг, но структура выдает игру: сервис на комиссии не способен сказать «вам это не нужно». Сегодня, когда любая информация о моде бесплатна, самое дорогое — человек, которому доверяешь решать за себя. Хотя, судя по моему визиту на Melrose Place, даже 300 миллионов продаж такого доверия не гарантируют.

Я обычно занимаюсь в тренажерном зале при нашем теннисном клубе, куда old money Лос-Анджелеса ходят примерно с администрации Эйзенхауэра. Средний возраст в тренажерном зале — девяносто четыре, и то потому, что я испортила статистику. Никто здесь не пытается стать лучше: все пытаются уехать домой без инфаркта, и тренеры относятся к этой цели серьезно: большую часть тренировки они массируют клиенту мышцы перкуссионным пистолетом — сначала икру, потом плечо, потом снова икру, — пока клиент лежит и вспоминает, почем были квадратные метры в Малибу в 1961. Мужчины в белых поло поднимают одну гантель весом десять килограмм ровно сорок минут, медленно и вдумчиво, с перерывом на обсуждение кинопродюсеров. Здесь никто не спросит, сколько ты сделал подходов или какой протеин лучше. На днях весь зал обсуждал, как хорошо, что в Сингапуре людей после семидесяти учат правильно падать. Никто ничего не снимает ни селфи, ни рилсов. Максимум — проверят давление после дорожки. Я обожаю этот зал: за все время я ни разу не ждала ни одного тренажера, потому что половина посетителей уже не помнит, зачем к нему подошла. А на прошлой неделе меня занесло в один модный спортзал в Западном Голливуде. Пять этажей, бассейн на крыше, hot pilates при свечах и коворкинг наверху, потому что между подходами надо же где-то монтировать рилсы. Самым тяжелым упражнением оказалось дождаться, пока человек закончит фотографироваться на тренажере: девушка впереди меня сделала четыре подхода, из них ноль — со штангой. Штатив, кольцевая лампа, поправить хвост, переснять, потому что в кадр вошел посторонний мужчина с посторонними ногами. Мужчина, к слову, тоже снимал — он делал вид, что только что закончил сет, хотя последние семь минут выбирал фильтр. Так завещали звезды: все-таки я живу в городе, где Кендалл Дженнер снимает Кайли на тренажере для отведения бедра — по просьбе самой Кайли. Я не против спорта. Только за. Но если вы не готовитесь к Олимпиаде и не зарабатываете на фитнесе — пожалуйста, перестаньте выкладывать свои тренировки. Есть, конечно, исключения. Если вы карабкаетесь по леднику в Патагонии, гребете через Босфор или делаете йогу на скале над океаном — снимайте, умоляю. Вы показываете мир, в который зритель сам, может, и не окажется. Но если это сороковая сторис за месяц, где вы делаете ягодичный мост в зале с серыми стенами, что именно я должна из этого вынести? Что у вас тоже есть абонемент? Знаете, что еще делают абсолютно все взрослые люди? Чистят зубы. Представьте утро, в котором вся ваша лента под бодрую музыку полирует клыки. «Сегодня решил использовать нить». «Зубная паста закончилась, но мы не сдаемся». «Минуту держал щетку под правильным углом. Дисциплина». Вот так сегодня выглядят чужие тренировки. Отдельный привет тем, кто в шесть утра пишет «а я уже после тренировки» для людей, которые еще лежат в кровати и честно собираются пойти чуть позже. Или пропустить. Мы поняли. Вы лучше. Идите в душ. Кстати, во многих спортзалах съемку чужих людей в кадре уже официально запрещают. Вернувшись в свой клуб, я с нежностью смотрела, как девяностолетний джентльмен в поло сорокового года выпуска поднимает свою единственную гантель. Никаких доказательств его тренировок не существует. Уверена, он еще переживет всех, кто снимает.

«Вагина моей женщины — один из главных факторов моего долголетия» — говорит Брайан Джонсон — миллионер и самый известный в мире человека, который пытается не умереть. У него недавно обнаружили аутоиммунное заболевание, несмотря на эксперименты с долголетием. Или благодаря им. По его новой теории партнер влияет на здоровье не меньше, чем десятичасовой сон, протеиновое питание или спорт. Джонсон перечисляет исследования одно за другим. Люди в стабильных и хороших отношениях действительно живут дольше. У них ниже уровень хронического воспаления и кортизола, быстрее восстановление после болезней и операций. Современная медицина все настойчивее лезет в отношения. Несколько лет назад главный санитарный врач США объявил, что хроническое одиночество для организма почти то же самое, что пятнадцать сигарет в день. Затем ученые добрались и до семейных ссор. Вердикт оказался предсказуемым: организм их тоже не любит. Воспаление растет, восстановление замедляется. Немногие согласятся встречаться с Брайаном Джонсоном, который принимает десятки таблеток в день, ложится спать в половине девятого и честно предупреждает: «Ты не мой главный приоритет». Но он свою идеальную партнершу все-таки нашел. Кейт Толо разделяет режим Blueprint, не протестует против десятков анализов, раннего отбоя в 20.30 и бесконечного улучшайзинга организма. Джонсон опубликовал результаты ее анализа вагинального микробиома с пометкой «Топ-1% в мире». После этого хочется сказать женщинам: перестаньте оптимизировать лицо. Возможно, главный актив вашего инвестиционного портфеля вообще никогда не видел косметолога. Не знаю, как теперь с этим живет сама Кейт. Как же понять, он с ней из-за юмора или микробиома? Хотя это новый критерий выбора идеальной жены. Выбирать ту, у которой все бывшие до сих пор живы.

+1

— Ах, ты прямо радуешься! Смотри, какая счастливая! — так муж прокомментировал мою реакцию на сериал, где 70-летняя женщина целовалась с 20-летним. Я не радовалась. Меня рассмешило его лицо: с таким ужасом, наверное, наблюдают конец света. Почти ни одна моя подруга больше не рассматривает мужчин старше себя. В 45 хотят 35-летних, в 55 — не старше 45, даже в 40 и 36 ходят на свидания на 5-8 лет младше. Еще недавно романтический идеал выглядел иначе: мужчина на 15 лет старше, с домами, винными шкафами и мнением по любому вопросу, включая те, о которых его не спрашивали. Сегодня это описание читается как предложение взять на обслуживание чужую биографию. И это не мое наблюдение за бокалом апероля. Вот, пожалуйста, статистика: за два года число мужчин, которые ищут исключительно женщин старше себя, выросло на 64%, быстрее всего — среди тех, кому от 18 до 25. Представляю, как сейчас тревожно заерзали мужчины за 50, потому что им обещали ровно обратное. Им говорили, что молодость портится, а зрелость дорожает вместе со статусом, и что наскучившую жену в свое время можно будет обменять на свежую, главное, чтобы были деньги, а над остальным можно не трудится в кабинете психотерапевта и в спортазале. Схема была безупречна. Шер, которой 79, а ее партнеру 40, обходится без реверансов: мужчины ее возраста, объясняет она, просто все умерли, а те, что остались, ее не потянут. Крис Дженнер, 70, партнеру 45, формулирует еще суше: это чертовски большое число, но это всего лишь число. Ровно то же самое мужчины их возраста про своих 25-летних четыре десятилетия подряд. Одна и та же арифметика, но в одном случае общество восхищается, в другом закрывает лицо рукой и говорит «посмешище». Комментарии под любой историей, где женщина старше однообразны до умиления: «Посмотрим, что будет через пять лет», «А что будет, когда ему захочется детей», «Это он пока молодой», «Поиграет и бросит». И никогда такие фразы не сыпятся 60-летнему рядом с 25-летней, хотя прогноз там, если рассуждать хладнокровно, заметно хуже. Самое неприятное здесь даже не деньги — они сдали позиции первыми. 35-летний сегодня вполне может зарабатывать больше 50-летнего, а женщины крайне некстати обзавелись карьерами и инвестициями, отчего sugar mama перестало быть чем-то постыдным. Но ведь если убрать из уравнения социальную функцию мужчины как добытчика, то, что, собственно, остается активом? Опыт — безусловно. Юмор — хотелось бы, но он и в 30 наперечет. Зато в комплекте к очень пожившему мужчине прилагаются бывшая семья, алименты, дети, кардиолог с личным номером и вечная усталость. Британский Ourtime, приложение для знакомств после 50, решил уточнить у своих пользователей, что делает партнера привлекательным. Выяснилось, что юмор — 60%, собственные зубы — 32%, собственные волосы и умение приготовить ростбиф проходят отдельными строчками, как отдельные достижения. 16% ставят условием не больше двух предыдущих браков. Мужчине, который сорок лет искал в женщине свежесть, теперь самому нужно проходить техосмотр. В обратную сторону, замечу, это для меня по-прежнему не проходит. Женщина до 30 рядом с мужчиной на 20 лет старше была и остается одной из самых противоестественных конструкций, какие предлагает рынок. У меня есть сосед. Ему 85, и уже восемь лет у него одна и та же 28-летняя девушка. Сколько ей было в начале, посчитайте сами. Что она в нем нашла, я не понимаю до сих пор: версия «деньги» слабо подтверждается отчетностью, поскольку ее годовой бюджет на подарки — пять тысяч долларов. В год. При том, что он — один из богатейших людей ЛА. При этом женщины почти никогда не говорят: «Мне нужен молодой». Они находят в этих отношениях эмоциональную близость и открытость, которых их ровесники в массе своей лишены. Мой муж старше меня на 13 лет, никогда не думала, что так будет. Для меня это просто цифры. Надеюсь, для него тоже. Хотя у него отменное чувство юмора и он очень волосат. Но счастливые женщины в 40 и 50 с молодыми парнями — мне нравится тренд. Утром я застала мужа в ванной перед зеркалом. Он рассматривал свои зубы.

В этот пятничный вечер в Лос-Анджелесе все, как обычно, разбрелись по очередям. #Зачемстоим? За самой виральной шаурмой города — Miya Miya. Стоит ей попасть в любое видео, и алгоритмы начинают работать сверхурочно. Основатель Яз Судани ездил учиться делать шаурму в Иорданию. Курицу маринуют 48 часов, специи привозят из Аммана, картошку жарят на говяжьем жире. Отзывы в соцсетях можно сразу записывать как аудиодорожку для гастрооргазма. Работает Miya Miya всего дважды в неделю и закрывается при sold out, а sold out случается всегда. Стоять — от двух до трех с половиной часов. Цена вопроса — двадцать долларов. Говорят, весь секрет в специях из Иордании и гранатовой патоке. Я подозреваю, что главный ингредиент все-таки FOMO. Эту очередь я пропустила. Лучшую шаурму в моей жизни до сих пор делают в «Привозе» на Рублевке. Ожидание — максимум десять минут. Никакого вирусного контента из этого, конечно, не сделаешь.

«Moët & Chandon — по праздникам и жирным клиентам», — рассказывает анонимный продавец бутика Rolex в интервью люксовой журналистке Эми Оделл. На этом моменте я едва не поперхнулась. Слава богу, не моэтом. Напиточная иерархия в бутиках Rolex устроена так: зевакам — вода, постоянным клиентам полагается газировка, по выходным водка с клюквой. Шампанское выносят, только когда приносят чек для росписи. Продавец честен: если продажи не предвидится, могут и воды не вынести — иначе клиент устраивается поудобнее и просит еще одну легкую закуску. Срам какой-то. В нормальных бутиках, например, в Cartier или Chanel наливать готовы с порога. Дальше интервью превращается в антропологическую экспедицию. Герой продает Rolex в богатом анклаве на Восточном побережье Америки и уже смог закрыть годовой план в июне. Спрос на двадцать процентов выше того, что марка успевает производить, поэтому бутик в приоритет ставит своих постоянных клиентов, местных и тем, у кого случилось что-то особенное. Особенное, разумеется, может быть легендой. Мужчина, который хочет часы себе, говорит: «Я потом подарю их дочери». Взятки продавцам предлагают прямо у входа — по тысяче долларов каждому сотруднику, чтобы купить часы за десятки тысяч. Героя однажды даже пытались соблазнить бронью в мишленовском ресторане Нью-Йорка. Все бесполезно — судьбу дефицитных моделей решают директора бутиков, а они на такую наживку не клюют. Продавцы должны отличать настоящих миллиардеров от воннаби и стримеров, а главное — вычислять перекупщиков. Если модель из конкретного бутика всплывет на вторичном рынке, Rolex урежет ему поставки. Стримеров выдают очки Ray-Ban Meta, которые вежливо просят снять. Знаменитостям никаких привилегий, если нет отношений с брендом. Исключение готовы сделать разве что для действующего президента. Профессиональная деформация продавцов Rolex — «денежная дисморфия». Так называют момент, когда цифры перестают ощущаться: тысяча долларов — «да это ерунда». Хотя зарплаты у них крошечные. Ту же дисморфию я наблюдала у себя во времена работы в глянце. Я в этой гонке за часами не участвую. К часам равнодушна совершенно: в Лос-Анджелесе время принято замораживать, желательно вместе с овалом лица. Так что если что — мне в Rolex наливать газировку. За дайтоной не приду.

«Одиссея» «Одиссеей», но голый торс Мэтта Дэймона уже занял почетное место в мокрых снах домохозяек и не только и, судя по пресс-туру, Шарлиз Терон, которая на лондонской премьере объявила в камеру, что засматривается на его ягодицы. Осуждать ее трудно. Дэймону пятьдесят пять; для роли он похудел до 76 килограммов — собственного веса в старшей школе — и отказался от хлеба, пасты, пиццы и пива. Кристофер Нолан заказывал худого, но сильного. Царя, которого десять лет носило по морям. Тренировался Дэймон пять раз в неделю год: верх тела по понедельникам и четвергам, ноги по вторникам и пятницам, кардио по средам. Его тренер, доктор физиотерапии Гейб Стамп, не без гордости рассказал Vogue, что тело Одиссея лепили в «паршивом» зале — гантели, штанга, один блочный тренажер. Сам Дэймон говорит, что отказ от глютена полностью изменил его жизнь. Нарратив пришелся кстати. Сегодня любое быстрое похудение автоматически записывают на счет «Оземпика», и Голливуду понадобился герой старой школы: мужчина, который добился всего дисциплиной и отказом от фокаччи. Впрочем, за пятнадцать миллионов долларов гонорара кто бы не похудел? Бен Аффлек, как настоящий друг, шутит публично, что Мэтт теперь постоянно ищет повод снять рубашку. В «Одиссее» поводов хватало: море, жара, плен, боги. Лучший комментарий описывал сцену, где Дэймон играет бицепсом прямо в камеру, пока его армия умирает и кричит в агонии. Камера знает, на чем держать фокус. И все же Дэймон не единственный телесный спецэффект фильма. Рядом существует Шарлиз Терон, которой пятьдесят и которая выглядит почти так же, как в рекламе J'adore Dior двадцать лет назад. Его голодание проходит по статье героизма; ее внешность — по статье природного ресурса. Будто по-другому и невозможно. После комментария про ягодицы общество немедленно вспомнило о личных границах и святости брака: как она посмела, отец четырех детей. А почему нет. После десятилетий, в течение которых мир рассматривал под микроскопом саму Шарлиз Терон, она позволила себе посмотреть в ответ. Так что главный спор вокруг «Одиссеи» можно считать решенным. Гомер останется в школьной программе, Нолан — в истории IMAX, а пресс Мэтта Дэймона — в коллективном бессознательном домохозяек и не только и одной нестареющей нимфы.

Теперь о главном. У Гомера основной талант Одиссея — хитрость: герой болтлив, тщеславен и сочиняет себе ложные биографии. У Нолана хитрость заменена выносливостью, и если гомеровский Одиссей выигрывает умом, то нолановский просто переживает еще один день — на экране остается травмированный командир, который очень хочет домой и очень давно не спал. И вот тут выбор Мэтта Дэймона перестает вызывать вопросы. Он уставал на Марсе, уставал в открытом космосе, уставал в теле Джейсона Борна — за двадцать лет он стал лучшим специалистом по кинематографической усталости в истории Голливуда, а здесь его метод наконец достигает эпического масштаба: десять лет недосыпа в формате 1.43:1. Оскар, без сомнений, будет его. Вселенную Нолан тоже переустроил. У Гомера все начинается на Олимпе, в фильме же олимпийская администрация сокращена до предела: Афина видна одному Одиссею и с равным успехом может оказаться богиней или чувством вины, Посейдон сведен к плохой погоде, и все, в чем античный человек видел волю бога, режиссер диагностирует как травму. Нолан отказался от британского английского, которым Голливуд по традиции озвучивает древность, — и отхватил за это критики. Конечно, когда при штурме Трои Одиссей кричит «let’s go», к такому жизнь меня тоже не готовила. К отсутствию эротики привыкнуть сложнее: у Гомера герой проводит год у Цирцеи и семь лет у Калипсо, причем явно не за обсуждением маршрута, в фильме же он образцовый страдающий супруг, и греков это удивило бы сильнее, чем акценты. Либо Нолан берег моральный образ героя, либо просто не договорился с Шарлиз Терон. Но украли фильм женщины. Терон играет Калипсо как владелицу реабилитационного центра на одну персону — остров, полный пансион, вещества строго по расписанию, идеальный трип-ситтинг и не предусмотренная программой выписка. Она кормит Одиссея лотосом и семь лет готовит ему мягкий выход из путешествия, который так и не наступает, и впервые понимаешь, почему герой там задержался. Сильнейшая в фильме — Саманта Мортон, чья Цирцея страшнее Циклопа и всех штормов, хотя почти не повышает голоса — она смотрит, и этого достаточно. После одного из дублей съемочная группа зааплодировала; Нолан говорит, что видел такое однажды — у Хита Леджера в гриме Джокера. Энн Хэтэуэй ткет и распускает с лицом женщины, которая двадцать лет держит оборону против ста женихов и одного мифа, причем женихи — тут права даже разгромная рецензия Time — выглядят гостями Airbnb, которые отказались выселяться и уже обсуждают переоформление недвижимости. Зендея-Афина видна только Одиссею, — и в режиссерском решении чувствуется милосердие. Самое радикальное — финал, дальше легкий спойлер, насколько можно заспойлерить древний текст, который сам является спойлером ко всей западной литературе. У Гомера порядок восстанавливается полностью: хозяин снова дома, трон занят. У Нолана трон достается Телемаху, а Одиссею остается жена Пенелопа — двадцать лет спустя брак — это отдельная работа, и неизвестно, какая тяжелее. Мужчины у Нолана думают, что возвращаются домой, хотя возвращаются на суд. Спорить о верности тексту скучно: дословная верность поэме дает на выходе просто дорогую аудиокнигу. Знатоки негодуют: Нолан вырезал богов. По-моему, боги просто переехали в систему проката — сорок храмов IMAX, билеты за год, жертвоприношения перекупщикам, гнев судьбы в виде сгоревшего проектора в Денвере. А место на Олимпе не пустовало и минуты: зрители немедленно посадили туда самого Нолана. Он снял фильм о человеке, который десять лет пытается вернуться домой, и заставил миллионы людей ради этого покинуть уютные диваны. Сам объявил, что уходит в отпуск минимум на три года, потому что «Одиссея» довела его до пределов выносливости, и это логично: занял вакансию бога — соблюдай регламент. На седьмой день положено отдыхать.

В Америке неделю идет война. Кристофер Нолан снял «Одиссею» и завещал смотреть ее исключительно в IMAX 70 мм, а таких экранов на планете чуть больше сорока — достаточно, чтобы основать религию, но всех уверовавших они физически не вместят. Билеты поступили в продажу за год до премьеры, когда фильм еще не был закончен, и за первые сутки исчезли 95 процентов мест, после чего включился вторичный рынок, где отдельные кресла уходили дороже тысячи долларов, а пять нью-йоркских билетов — за семь тысяч. Одна пара отложила рождение второго ребенка, чтобы роды не совпали с прокатом. Те, кому мест не досталось, всерьез обсуждают, как пробраться в зал внутри деревянного коня с запиской «это подарок», и Гомер оценил бы масштаб жертвоприношения. Мне достался первый ряд в Китайском театре в Голливуде — единственном IMAX-зале, где перед сеансом поднимается занавес, а во дворе почти сто лет вдавливают в цемент отпечатки всех, кого Голливуд считает бессмертными: Нолан оставил свои в 2012 перед «Темным рыцарем», за 35 лет до него — Дарт Вейдер, а в 1984 лапы в бетон поставил Дональд Дак. Зал в тот уикенд побил собственный рекорд «Звездных войн», не без моих усилий. С первого ряда могу авторитетно сообщить: у всех актеров выдающиеся челюсти, а крик Циклопа на экране высотой с пятиэтажку стал моим посттравматическим расстройством, так что к пещерам я больше не подойду, и к гротам на Капри меня тоже не затащить. Семидесятимиллиметровый IMAX плохо описывается словами про «качество изображения». Картинка перестает помещаться в поле зрения, и приходится физически выбирать, куда смотреть — на глаз Одиссея, на мачту под потолком или на волну, которая нависла и, судя по звуку, намерена взыскать плату за парковку. На обычном экране ты смотришь, как люди плывут по морю; здесь море дает понять, насколько временным считает твое присутствие на этой земле. Сама «Одиссея» идет в тысячах обычных залов, но правильным способом ее увидеть объявлен дефицит, и ради нужного проектора люди пересекали штаты и океаны: лондонский BFI IMAX продал 28 тысяч билетов за первые сутки, кинотеатры по обе стороны Атлантики ставили сеансы в три часа ночи, и залы стояли распроданными. В Денвере у паломников появился собственный Посейдон — единственный местный 70-миллиметровый проектор сломался в первый же уикенд, и люди, ехавшие три часа ради трехчасового фильма, узнавали об этом у дверей. Чтобы зрители увидели картину так, как задумал Нолан, сначала пришлось изобрести технику, способную ее так снять. «Одиссея» — первый фильм, целиком снятый на пленочные IMAX-камеры, а обычная такая камера ревет так, что интимный диалог записать невозможно, поэтому специально для Нолана построили новую, в шумоизоляционном кожухе. Пленочной кассеты хватает на три минуты, и посреди длинных сцен актеры замирали, команда меняла пленку, а потом все продолжалось с той же реплики и той же слезы, потому что даже пауза на перезарядку обязана была оставаться психологически достоверной. Дельфины возле кораблей, кстати, настоящие — компьютерная графика у Нолана не в фаворе. За первый мировой уикенд фильм собрал 264 миллиона долларов, крупнейший старт в его карьере, и пятую часть кассы принес один IMAX. Премиальный формат обычно нанимают, чтобы продавать блокбастер, но в этот раз блокбастер продал человечеству формат. Голливуд двадцать лет строил франшизы из супергероев и знакомых логотипов, а Нолан за то же время построил франшизу из самого себя, и билеты покупали потому, что Кристофер Нолан лично сообщил: это надо увидеть на пленке размером с административное здание. Сам он признался, что нашел в поэме историю, которую рассказывает всю карьеру: в «Начале» герой любой ценой рвется к детям, в «Дюнкерке» возвращение домой само по себе объявлено победой, и даже «Оппенгеймер» — про человека, который формально вернулся с войны, но к собственной жизни так и не вернулся. Он обнаружил у Гомера первоисточник собственной фильмографии, а заодно выяснилось, что с древними текстами все это время было все в порядке — просто три тысячи лет никому не приходило в голову продавать Гомера как запуск нового айфона.

Тревожные аукционные новости: арт-воротила Ларри Гагосян в зоне риска. Полвека он держал школу статуса для новых денег, программа известная: купить Баскиа, посещать ужины галереи обязательно, потратить на коллекцию хотя бы миллиард, чтобы посадили рядом с Ди Каприо, и никогда, ни при каких обстоятельствах не говорить «нет», когда тебе предлагают молодого художника. Но, боюсь, ему придется придумывать новые развлечения. Sotheby’s провел аукцион The CEO’s Uniform с одним лотом в каталоге — черная кожаная куртка миллиардера Дженсена Хуанга (состояние 175 млрд долларов), главы Nvidia, который делает чипы для всего ИИ сразу. Сольник на Sotheby’s — это мощно: даже Баскиа и Ротко продают в коллективном забеге. Купили. 960 тысяч долларов при эстимейте в сорок. Новая такая же, Tom Ford, стоит десять. Хуанг ходит двадцать лет в одинаковых кожаных куртках, при этом одевают его, по его же словам, жена и дочь. Sotheby’s назвал куртку униформой апостола — человека, поверившего в ИИ раньше всех, — отдельно уточнив, что Хуанг ел в ней лапшу на углу. Лапша, стало быть, тоже провенанс. Перед торгами Хуанг куртку подписал: святой расписался на собственных мощах. Экспертиза — мое любимое. Подлинность подтверждали по складкам кожи: сличили заломы со снимками из Тайбэя, как отпечатки пальцев. В Средние века так освидетельствовали мощи: комиссия, акт, печать епископа. Куртка миллиардера прошла канонизацию по всем правилам. 45 коллекционеров, 65 ставок, победитель анонимен. Я бы на месте Хуанга озаботилась узнать, кто это. Технология мощей обратима: личная вещь с заломами и следами носки владельца — прямой вуду-канал к телу. У рынка новый индикатор. Nvidia растет — владелец гладит рукав. Просела на отчете — в ход пошли иголки. Люди, тридцать лет не поднимавшие головы от монитора, наконец подняли ее, осмотрелись — и обнаружили мир. Обложки Vogue получили, столы на Met gala выкупили, свадьбу в Венеции провели. Теперь у них свои аукционы. У меня в связи с этим новый ритуал для лос-анджелесских ужинов. Раньше на стенах друзей из тех-индустрии я искала, что им всучил арт-адвайзер. Теперь буду искать куртку. И если найду — потру рукав, что ли. На удачу.

Кутюрная неделя у Chanel закончилась, началась судебная. В Гонконге судят бывших складских сотрудников, в Милане карабинеры зашли в офис поговорить про пакеты, а в воскресенье в ЕС вступил в силу запрет уничтожать нераспроданную одежду. Дом успел стать этичным ровно к дедлайну — редкая пунктуальность для индустрии, где все всегда fashionably late. Гонконгская часть — лучшее, что случалось с жанром судебной хроники. В 2017 году двое сотрудников склада не выдержали. Годами при них изделия ручной работы Chanel — стежок к стежку, цепочка к цепочке — уезжали с 23-го этажа на 5-й, где их ждал измельчитель. Люди, преданные творчеству дома сильнее самого дома, однажды решили спасти кожгалантерею. 601 сумку и 123 кошелька — тираж, которому не дали умереть по графику. Вынесли в 33 коробках. Обвинение называет это сговором с целью кражи. Но может, и правда, это было по любви. Спасатели элитной кожгалантереи погорели на трудолюбии: менеджмент насторожился, когда складские начали слишком охотно записываться на сверхурочные. Добровольная переработка — самая подозрительная вещь в любой корпорации. Поймали с поличным, увидев по камерам, как коробки с сумками грузятся в арендованный фургон. Конец гуманитарной миссии. Но судят их за мелочь по сравнению с тем, что прозвучало в зале. Chanel в Гонконге уничтожала от 10 до 20 тысяч изделий каждые полгода. Не бракованные. Просто «устаревшие» — любопытный термин рядом с легендой о твидовом жакете, который типа вне времени. Все честнее, чем кажется: уничтожение стока — денежно-кредитная политика. Центробанк сжигает наличность, чтобы держать курс; Chanel измельчает сумки, чтобы держать цену. Шредер в Гонконге — главный инструмент стабильности бренда, тайный финансовый директор. И тогда понятен настоящий состав преступления этих двоих: несанкционированная эмиссия. Они увеличили предложение — страшнее в люксе ничего не придумали. Chanel отвечает, что цифра историческая: с 2019 года все непроданное уходит на переработку в L'Atelier des Matières, 30 процентов сумок уже содержат вторичные компоненты. Охотно верю. Особенно в свете того, что с 19 июля измельчать запрещено законом. Пока в Гонконге уничтожали сумки, в Милане выясняли, как делают пакеты для тех, которым удалось выжить. Прокуратура пришла к одиннадцати компаниям — Chanel, Cucinelli, Moncler, Bulgari — из-за субподрядчиков, шивших чехлы и те самые фирменные пакеты, которые мы несем из бутика как трофей и потом храним в гардеробной, потому что рука не поднимается. У трофея нашлась изнанка: нелегальные работники, сдельная оплата в конверте, станки со снятой защитой, ярлыки made in Albania в цеху под Миланом. В прошлых сезонах этого сериала у подрядчиков находили сами сумки: Dior обходилась цеху в 53 евро при рознице в 2600, и остальные 2547 — доплата за то, чтобы таких подробностей не знать. Теперь дошли до упаковки. Даже бумажный пакет к сумке за 2600 евро, как выяснилось, кто-то шьет за сдельные копейки в конверте. Формально бренды ни в чем не обвиняются: узнали в мае, контракты разорвали за два дня. И весь этот дым идет на фоне лучшего сезона дома за десятилетие: Блази, овации, распроданный в день поступления дебют. Фасад сияет. Винтажная Chanel дорожает процентов на 12 в год. Сумки, измельченные в 2017-м, сегодня стоили бы дороже новых. В общем, кажется, единственные люди в этой истории, которые всерьез поверили в вечность Chanel, сидят сейчас перед присяжными.

В Erewhon в Беверли-Хиллз передо мной в очереди стоит мужчина в полной экипировке Arc’teryx. Мембрана за девятьсот долларов, рассчитанная на выживание там, где заканчиваются спасательные вертолеты. Он покупает смузи за двадцать шесть долларов и нервничает, что кассир работает медленно. Может, конечно, он поедет прямиком отсюда взбираться на гору, но вероятность этого примерно такая же, как встретить здесь кого-то, кто покупает сельдерейный сок из любви к сельдерею. Этот парень в альпинистской куртке ларпит. LARP — live action role play. Когда-то этим словом называли взрослых людей, которые по выходным бегали по лесу с поролоновыми мечами. Сегодня ларпить — значит изображать жизнь, которой у тебя нет. Фаундеры без продукта ларпят стартап в LinkedIn. Офисные работники ларпят продуктивность зеленым кружком в Slack. Девушки во льне и чепце ларпят жену фермера, ни разу не видев фермы. Девушки с ретритов ларпят просветление — безмолвная неделя на Бали, о которой потом двадцать сторис. Я, вероятно, тоже что-то ларплю, но об этом позже. Оскорблением слово стало в недрах анонимных американских форумов — так дразнили парней, скупающих тактическое снаряжение и изображающих спецназ в торговом центре. Оттуда оно доползло до модных журналов, где нашелся подвид — ларп бедности: богатые одеваются в рванину и кроссовки New Balance, потому что могут позволить себе выглядеть так, будто ничего не могут себе позволить. Одеться попроще — это эстетика иммунитета. Бедные носят простое, потому что вынуждены; богатые, уставшие от wealth signaling, ларпят средний класс. Настоящий ларп, тот самый, лесной и костюмированный, тем временем переживает джентрификацию. Школа волшебников в польском замке Чоха подорожала со ста восьмидесяти евро до четырехсот двадцати — за эти деньги дают три ночи в настоящем замке, мантию, галстук факультета и уроки зельеварения, только без Гарри Поттера: его еще в 2014-м отняли юристы Warner Bros. А в игре Fairweather Manor в польском замке Мошна люди с деньгами платят сотни евро, чтобы провести выходные в мире «Аббатства Даунтон» — причем часть покупает роли слуг, за право носить подносы и говорить «да, миледи». Disney в 2022 попробовал масштабировать чудо и построил в Орландо отель по «Звездным войнам» — две ночи по цене от пяти тысяч долларов, — но через полтора года закрыл его, списав четверть миллиарда.В лесу, как выяснилось, была душа. В отеле был неприятный счет. Почему слово выстрелило именно сейчас — очевидно. Купить биографию стало легче, чем прожить ее. Можно купить часы яхтсмена и первую линию Ральф Лорен — и никогда не бороздить Средиземное на своей лодке. Эстетика старых денег продается в магазине, соцсети превратили идентичность в документ с бесконечной правкой. Моя лента давно транслирует жизнь людей, которые как будто не работали ни дня, — траст-фанд в десятом поколении, только на фото. За кадром это тяжелая работа: арендовать машину на три часа съемки, запрыгнуть на хвост в чужой джет, надеть платье и вернуть его в магазин до конца недели возврата. А потом я открываю тикток средней дочери — Венеция, яхта, монтаж под тренд. У нее все настоящее, но в ленте это читается тем же хвастовством, что у всех: те же ракурсы, тот же звук, тот же шаблон. Прожитое и арендованное сняты на один сценарий — и алгоритму все равно, а зрителю уже тоже. Обвинение в ларпе, кстати, тоже ларп. Назвав чужой Arc’teryx костюмом, ты исполняешь роль человека с рентгеновским зрением, у которого-то все настоящее — подлинные горы, подлинная биография. Хотя у ларпа есть одно смягчающее обстоятельство: иногда костюм надевают на вырост. Почти любая настоящая биография когда-то начиналась с попытки примерить чужую. Парень в мембране, может, и правда однажды доедет до своих гор. Мужчина забрал смузи и вышел на парковку, к своему Range Rover. Мембрана его куртки выдерживает шторм. А я осталась стоять в очереди — в винтажном браслете Cartier, который никакая прабабушка мне не дарила.

Утро в Лос-Анджелесе. Когда убрал из презентации все лишние слайды.

Где-то в Кремниевой долине пунцовый Билл Гейтс прячется по углам. Человек, который сорок лет держал лицо перед антимонопольщиками, конгрессом и Стивом Джобсом, впервые не знает, куда девать глаза от всех техномогулов планеты, собравшихся на конференцию в Сан-Вэлли. Виной всему его дочь, начинающая стартаперша, пойманная на схеме, которую в индустрии проходят на первом курсе — в главе «как делать не надо, потому что за это сажают». Началось все безобидно. В апреле прошлого года Фиби Гейтс и ее соседка по Стэнфордскому общежитию София Кианни запустили Phia — браузерное расширение, которое обещало находить самые низкие цены и приучать мир к секонд-хенду. Здесь все слова были прекрасны: Миссия, Устойчивость, Осознанное потребление. Ну какой инвестиционный комитет устоит? Конечно, комитет отозвался. Деньги посыпались: восемь миллионов посевных от Kleiner Perkins — легендарного фонда, который когда-то дал миру Amazon и Google. Потом раунд A на 35,5 миллиона — его Phia объявила афишей в стиле лайнапа Coachella, где вместо хедлайнеров стояли звездные имена: Крис Дженнер, Сидни Суини, Пэрис Хилтон, Шерил Сэндберг и еще три десятка фамилий, от которых у любого инвестора начинается тахикардия. Vogue Business тут же выдал титул «самого звездного шопинг-стартапа всех времен». TIME внес в список лучших изобретений года. Forbes — в «30 Under 30». Фиби Гейтс в интервью охотно называла себя непо-бейби сама, на опережение. Из серии: признай мелкое, чтобы не обсуждали крупное. Она подчеркивала, что принципиально не взяла денег у родителей. Фамилия в этой сделке не значила ничего, просто совпадение, бывает. И вот расследование: Phia присваивала себе чужие партнерские продажи. Механика называется cookie stuffing: когда пользователь на телефоне доходил до оформления заказа, расширение тихо открывало фоновую вкладку, подставляло собственную реферальную ссылку и закрывало вкладку за секунды. В тесте Bloomberg комиссию, заработанную New York Times, которая честно привела покупателя к кассе, забрал себе стартап с оценкой 185 миллионов. Украсть у New York Times: даже в выборе жертвы все-таки чувствуется воспитание. Phia ответила заявлением: команда работала всю ночь и нашла досадный баг. Двадцать лет назад за такие поделки за решетку отправились два джентльмена, мухлевавшие со ссылками eBay. Отправил их туда исследователь Бен Эдельман — и теперь он вскрыл код Phia и обнаружил, что «баг» называется enable_coupon_auto_drop и управляется серверным рубильником: для десктопного Chrome — всегда выключен, для iOS — включен. Баги, как известно, не выбирают себе операционную систему и не живут семь месяцев, включая рождественский сезон распродаж. И баги не пишут в собственных логах shouldStandDown: false, когда система распознает, что покупателя привел конкурент, — а код Phia распознавал и все равно забирал комиссию себе. Написала ли Phia плохой код — дело десятое. Получил бы такой стартап хотя бы первую встречу с Kleiner Perkins, если бы вместо Фиби Гейтс на титульном слайде было написано Маша Иванова из Сакраменто? Ответ знает вся Кремниевая долина. Фонды, вложившие восьмизначные суммы, не потратили один день на то, чтобы установить расширение и посмотреть трафик. Проверять дочь Билла Гейтса никто не рискнул. Что дальше? Исков к Phia пока не прилетело. Молчат и звездные инвесторы — ни одна из трех десятков фамилий с той афиши не прокомментировала, куда делись комиссии. Молчит Билл Гейтс. Фиби закрыла твиттер. Оказалось, что это уже второй скандал: расширение уже копировало в фоне банковские выписки и почту пользователей. Скорее всего, Фиби Гейтс ничего не будет. Стартапы с таким звездным пиаром не умирают от репутационных ран, а просто делают ребрендинг. Через год Фиби даст интервью о том, как трудности сделали ее сильнее, и какой-нибудь глянец поставит это на обложку. В Кремниевой долине любят повторять, что главное — технология. История Phia напомнила другую истину: иногда лучшей технологией оказывается фамилия. Все остальное — лишь расширение к ней.

+1

«Ну что, вы там уже скучаете?» — пишут нам дети, разъехавшиеся по путешествиям с бойфрендами и лагерям. Я отправляю сердечки и ржущие смайлики. Честно? Пока нет. У американцев для родительской тоски по уехавшему в лагерь ребенку есть официальный термин — kidsickness. Не шутка: сайты для родителей публикуют инструкции, как пережить разлуку, советуют записаться на пилатес и не сидеть сутками у монитора в ожидании свежих фотографий из лагеря. То есть скучать — это уже почти диагноз. Я, видимо, здорова. Мы так много времени проводим вместе в течение года, что когда начинаются лето, лагеря и раздельные путешествия, мы счастливы. Психологи, кстати, на нашей стороне: исследования подтверждают, что ничто так не развивает пресловутые софт-скиллы, как лагерь. Ну и это хорошая проверка отношений — есть ли вам с мужем о чем говорить, кроме логистики детей и их проблем. Некоторые за время детского лагеря успевают даже развестись. Дома полный дзен. Я ловлю все эти минуты долгожданной разлуки. Дошло до того, что когда садик предложил лагерь для нашей двухлетки, я — та самая женщина, которая когда-то думала: «Ну кто вообще отдает туда малышей?» — вдруг захотела. Но мест уже не оказалось. Умные люди. В Америке из этого давно сделали индустрию. Элитные лагеря вроде Camp Laurel в Мэне стоят почти двадцать тысяч за лето, туда выстраиваются очереди, а visiting day превратился в отдельный жанр контента: родители прилетают частными бортами, привозят детям суши из Nobu и снимают встречу для TikTok с хештегом #visitingday. У нас все скромнее и душевнее. Мы уже четыре года подряд отправляем младшую дочь на две недели в «Камчатку» — творческий лагерь в палатках на эстонском острове, который придумал первый легендарный редактор русского Esquire Филипп Бахтин. Человек с таким чувством юмора и креативом, что ему хочется отдать детей на воспитание добровольно и навсегда. Иногда отправляем по два раза за лето. Вожатые — все люди творческие: от нашего друга, выдающегося виолончелиста нашего времени Бориса Андрианова, до Данилы Козловского. Дети — из творческих и околотворческих семей с известными фамилиями, которые летят на этот край света из Лос-Анджелеса, Европы и России. Сам Бахтин скромно называет себя организатором вечеринок в лесу: днем дети снимают кино и репетируют спектакли, вечером спят в палатках под балтийским дождем, а кормят их повара с мишленовским прошлым. Двухнедельная смена стоит 2760 евро. И это, пожалуй, лучшая трата в нашем семейном бюджете. Ребенок, который русскому предпочитает английский, возвращается оттуда с цитатами из любимой нами советской киноклассики. Она сама просится каждый год. Более того, еще не закончить первую смену этим летом, уже умоляет о третьей. Как вы понимаете, отказать в такой ситуации довольно трудно. После чек-ина ей вообще невозможно дозвониться: у нее нет времени. Правда, не всем такое родительство с лагерями сходит с рук. Одну маму недавно затравили в TikTok за то, что она отправила дочерей в лагерь на семь недель. Интернет вообще очень любит рассказывать женщинам, как им правильно быть матерями. Желательно так, чтобы они ни на минуту не забывали испытывать чувство вины. Даже когда дети абсолютно счастливы. Я вообще сама хочу в «Камчатку». Филипп, если вдруг вы это читаете, возьмите меня вожатой на следующий год. И, вообще, давайте уже лагерь на три месяца. Надеюсь, скоро буду отправлять туда и Гришку — через каких-то девять лет (принимают с 11 до 17). Этим летом есть еще две детские смены. Понимаю, почему в первую нам пришлось пробиваться через связи среди вожатых. Вы теперь знаете, куда отправить детей в августе и проверить свои отношения. Подробности здесь. А я, думаю, скучать к сентябрю. Ну, может быть.