Теперь о главном. У Гомера основной талант Одиссея — хитрость: герой болтлив, тщеславен и сочиняет себе ложные биографии. У Нолана хитрость заменена выносливостью, и если гомеровский Одиссей выигрывает умом, то нолановский просто переживает еще один день — на экране остается травмированный командир, который очень хочет домой и очень давно не спал. И вот тут выбор Мэтта Дэймона перестает вызывать вопросы. Он уставал на Марсе, уставал в открытом космосе, уставал в теле Джейсона Борна — за двадцать лет он стал лучшим специалистом по кинематографической усталости в истории Голливуда, а здесь его метод наконец достигает эпического масштаба: десять лет недосыпа в формате 1.43:1. Оскар, без сомнений, будет его. Вселенную Нолан тоже переустроил. У Гомера все начинается на Олимпе, в фильме же олимпийская администрация сокращена до предела: Афина видна одному Одиссею и с равным успехом может оказаться богиней или чувством вины, Посейдон сведен к плохой погоде, и все, в чем античный человек видел волю бога, режиссер диагностирует как травму. Нолан отказался от британского английского, которым Голливуд по традиции озвучивает древность, — и отхватил за это критики. Конечно, когда при штурме Трои Одиссей кричит «let’s go», к такому жизнь меня тоже не готовила. К отсутствию эротики привыкнуть сложнее: у Гомера герой проводит год у Цирцеи и семь лет у Калипсо, причем явно не за обсуждением маршрута, в фильме же он образцовый страдающий супруг, и греков это удивило бы сильнее, чем акценты. Либо Нолан берег моральный образ героя, либо просто не договорился с Шарлиз Терон. Но украли фильм женщины. Терон играет Калипсо как владелицу реабилитационного центра на одну персону — остров, полный пансион, вещества строго по расписанию, идеальный трип-ситтинг и не предусмотренная программой выписка. Она кормит Одиссея лотосом и семь лет готовит ему мягкий выход из путешествия, который так и не наступает, и впервые понимаешь, почему герой там задержался. Сильнейшая в фильме — Саманта Мортон, чья Цирцея страшнее Циклопа и всех штормов, хотя почти не повышает голоса — она смотрит, и этого достаточно. После одного из дублей съемочная группа зааплодировала; Нолан говорит, что видел такое однажды — у Хита Леджера в гриме Джокера. Энн Хэтэуэй ткет и распускает с лицом женщины, которая двадцать лет держит оборону против ста женихов и одного мифа, причем женихи — тут права даже разгромная рецензия Time — выглядят гостями Airbnb, которые отказались выселяться и уже обсуждают переоформление недвижимости. Зендея-Афина видна только Одиссею, — и в режиссерском решении чувствуется милосердие. Самое радикальное — финал, дальше легкий спойлер, насколько можно заспойлерить древний текст, который сам является спойлером ко всей западной литературе. У Гомера порядок восстанавливается полностью: хозяин снова дома, трон занят. У Нолана трон достается Телемаху, а Одиссею остается жена Пенелопа — двадцать лет спустя брак — это отдельная работа, и неизвестно, какая тяжелее. Мужчины у Нолана думают, что возвращаются домой, хотя возвращаются на суд. Спорить о верности тексту скучно: дословная верность поэме дает на выходе просто дорогую аудиокнигу. Знатоки негодуют: Нолан вырезал богов. По-моему, боги просто переехали в систему проката — сорок храмов IMAX, билеты за год, жертвоприношения перекупщикам, гнев судьбы в виде сгоревшего проектора в Денвере. А место на Олимпе не пустовало и минуты: зрители немедленно посадили туда самого Нолана. Он снял фильм о человеке, который десять лет пытается вернуться домой, и заставил миллионы людей ради этого покинуть уютные диваны. Сам объявил, что уходит в отпуск минимум на три года, потому что «Одиссея» довела его до пределов выносливости, и это логично: занял вакансию бога — соблюдай регламент. На седьмой день положено отдыхать.