YUNA / Юния Пугачева

Июнь 2026-го войдет в историю интернета как «Кровавый июнь». Весь TikTok, Reddit и Instagram внезапно превратились в международный гинекологический консилиум. Миллионы женщин со всех концов планеты рапортуют: месячные исчезли, пришли на две недели раньше или решили выйти на бис и явились дважды за месяц. «У меня было две менструации в июне, хотя такого не случалось никогда». «Я зарегистрировалась здесь только потому, что подумала: неужели это происходит только со мной?» «Мой цикл всегда был как швейцарские часы. И вдруг — полная анархия» — Reddit напоминает коллективный дневник цикла. Под такими постами тысячи комментариев: «И у меня», «Тоже самое», «Я думала, схожу с ума». Впервые в истории женщины оказались объединены не Олимпиадой, не чемпионатом мира и даже не пандемией, а синхронным открытием приложения Flo. Наука на этот счет высказывается мучительно скучно. Выборка нерепрезентативна. Нарушения цикла случаются постоянно. Жара, стресс, перелеты, болезни. Отдельные зануды напоминают, что ровно такая же паника — «почему у всех задержка в июне?» — вирусилась и год назад. То есть у интернет-апокалипсиса уже почти появилась сезонность. Как у гриппа. Но кого сегодня устраивает объяснение «это совпадение»? Мы живем в эпоху, когда любое странное событие обязано оказаться частью большого заговора. Если ученые разводят руками и начинают осторожно произносить слова «смещение выборки», на сцену немедленно выходят эзотерики. И вот у них картина мира давно сложилась. 29 июня CERN остановил Большой адронный коллайдер для многолетней модернизации. Что для физиков — плановая пауза, для нас, ищущих истину, — недостающий пазл. Коллайдер запустили в 2008-м — через несколько дней рухнул Lehman Brothers. Первый раз остановили в 2013-м — над Челябинском взорвался метеорит. Потом была пауза с 2018-го по 2022-й — и, как многозначительно замечают комментаторы, «мы все помним, что тогда происходило». Теперь новая остановка — до 2030 года. У опытного конспиролога вообще ничего не пропадает зря: татуя Шивы у входа в коллайдер, полнолуние, 666 в логотипе CERN. На этом фоне синхронный сбой женских циклов выглядит уже не совпадением. Инфлюэнсеры тоже не остались в стороне со своими теориями, набирающими популярность. «Наши тела — проводники информации», — пишет верифицированный аккаунт с полумиллионом подписчиц. — «Я думаю, это атака правительства… стоит обратить внимание, когда столько людей по всему миру делятся одним опытом». Я бы, разумеется, отмахнулась от всего этого, если бы не одно обстоятельство: я сама оказалась в числе тех, чей организм в июне внезапно решил, что календарь носит исключительно рекомендательный характер. У моих подруг — та же история. А это, простите, выборка, которой я доверяю больше любого peer review: женщины с приложениями для отслеживания цикла, нутрициологами, регулярными анализами и абонементами на пилатес. Предлагаю перекличку в комментариях.

Пора наконец сказать это вслух: комплект Alo — леггинсы или микрошорты, спортивный топ и Birkin — нужно запретить за пределами спортзала. Это главный модный моветон. Когда-то этот образ родился в пилатес-студиях Лос-Анджелеса, где выглядел абсолютно органично: тренировка, матча, ребенок из школы, домой. Но потом он покинул естественную среду обитания и, как все по-настоящему опасные эпидемии, начал распространяться по миру. Сегодня это уже международная униформа отсутствия фантазии. Неужели в мире закончилась одежда? Для кого тогда Matthieu Blazy, Миучча Прада, Джонатан Андерсон и еще сотни дизайнеров выдумывают коллекции, если женщины, имея возможность развить свой вкус, снова выбирают черный спортивный комплект? Hermès, кстати, стоило бы первым объявить войну этому тренду. Репутация Birkin и так последние лет десять держится из последних сил — сумку носит уже кто попало. Но Birkin поверх лосин — это приговор. Самое дорогое вынесли, одеться забыли. Поразительно, что эта униформа живет где угодно, только не в спортзале. Женщины теперь в ней завтракают, ужинают, ходят в рестораны, на вечеринки, в кино, в аэропорты и, конечно, в Instagram. Это невыносимо скучно, но это неважно — можно быть скучным. Дело в другом: этот образ убивает сексуальность. Секс всегда строится на интриге. На свободной мужской рубашке, платье, которое намекает, а не выкладывает все карты на стол. А спортивный топ с лосинами — это буквально объявление: «Товар лицом, брать будете?». Девушка в таком комплекте вне зала выглядит отчаявшейся и готовой на все, что предложат. Никакой загадки. Никакой игры. Мой муж называет эту униформу «сиси на гастролях» — побочный эффект любой пластики груди, после которой появляется непреодолимая потребность предъявлять результат всем, кто не успел отвернуться. Мое предложение простое: вне спортзала этот комплект должен быть разрешен только тем, кто действительно идет на тренировку, тем, кто только что с нее вышел, и беременным. Для всех остальных человечество пока, к счастью, не отменило одежду. Откройте шкаф.

Если у вас в ванной стоит шампунь Oribe Serene Scalp Densifying — переверните бутылку прямо сейчас и посмотрите, какой номер партии. Если видите YR010556, YR010566 и YR010576 — немедленно в ведро. В этих банках нашли бактерию. Сегодня я выбросила свою. Муж, который давно считает, что мой бьютиголизм вышел далеко за пределы здравого смысла, ликует с ненавистным «я же говорил». Для него нет разницы между шампунем за 10 долларов и за 166. Бактерия называется Pluralibacter gergoviae. Из семейства Enterobacteriaceae — там же кишечная палочка и сальмонелла. Согласитесь, не самые респектабельные родственники. Она устойчива к консервантам, которыми индустрия держит продукты в чистоте. Ее практически ничего не берет. Большинству людей она, скорее всего, не навредит. Но если иммунитет ослаблен, бактерия может вызвать инфекцию кожи, глаз или других тканей. Партии компания отозвала срочно в добровольном порядке, FDA повесило уведомление, салонам велели убрать бутылки с полок с глаз долой. Расследование продолжается, список партий может вырасти. После таких новостей — многие начали чесаться. На Reddit уже пошла вода горячая: у кого-то сыпь на спине, у кого-то на голове, у кого-то обострилась вдруг аллергия. Я тоже стою перед зеркалом и провожу инвентаризацию всего, что со мной не так, и наконец у меня есть виноватый. Не джетлаг и не пять беллини на прошлой неделе. Слава богу, появился козел отпущения. Есть что-то символичное в том, что бактерию нашли именно в люксовом продукте. Негласно есть же некая уверенность, что люкс отменяет биологию, что бактерии читают ценники и такие: «Простите, здесь пептиды. Мы, пожалуй, пойдем в Pantene». Но это не так — микробам все равно, сколько вы заплатили. Но когда выкладываешь 166 долларов за банку шампуня, все-таки хочется думать, что в эту стоимость входит право не размышлять о бактериях и услуги специалиста, который будет это делать на производстве. Вряд ли я вообще смогу покупать теперь продукцию Oribe — остался нерастворимый осадок. В мире столько брендов, что косметике вообще запрещено делать такие ошибки. У меня так уже было c The Laundress — средства для стирки, которые я любила. Их тоже отозвали из-за риска бактериального загрязнения. Мы ими стирали, и именно тогда у меня началась аллергия. Совпадение или нет — не знаю. Потом бренд сменил производство, обновил формулы, извинялся, перезапустился. Ни одной бутылки я больше не купила. Итоги такие: бутылка в мусорке. Муж доволен. Спина, кажется, все-таки чешется.

«Мой сын на чем-то сидит» — недавно мне позвонила подруга в панике. Она нашла у сына-подростка в ванной иголки, флаконы и дневник инъекций. Первая мысль была страшной: это героин. Она стояла посреди его комнаты с ампулами в руках и пыталась понять, каким тоном сообщают такие новости родственникам. Выяснилось, что это пептиды. Облегчение длилось ровно секунду. Одно дело бояться фентанила — враг понятный, у него есть лицо. А тут пептиды — модное слово из мира вэлнесса, биохакинга и долголетия. Из разговоров о том, как в сорок пять чувствовать себя на двадцать. Причем из наших собственных, чего греха таить. Ребенок колол себе то, что взрослые в Калифорнии бесконечно обсуждают за завтраком, на пилатесе и в кабинетах anti-age-врачей. Подробности не для слабонервных: мальчик жевал специальную сверхтвердую жвачку, чтобы «накачать» жевательные мышцы и получить более выраженную челюсть. Делал упражнения для шеи по видео и вел дневник вколов. Я думала, looksmaxxing — очередной интернет-тренд, который закончится так же быстро, как начался. Когда он проявляется не мемами, а в детской в виде шприцев, понимаешь: что-то вышло из-под контроля. Я открыла Reddit, а там уже не просто обсуждают, стоит ли подросткам колоть пептиды, а спорят, какие работают лучше, есть целые протоколы. Дальше был час, который я не забуду. Подруга дрожащим голосом читала мне названия с флаконов, а я на другом конце города вбивала их в Гугл. Мы обе тихо сходили с ума. Klow. Целый «стек» — смесь нескольких пептидов сразу: GHK-Cu, BPC157, TB500, KPV. Его рекламируют как средство для восстановления после тренировок и улучшения качества кожи. Шестьдесят долларов. Melanotan II, дающий загар без солнца: он стимулирует выработку меланина, чтобы кожа темнела сама. Semax — синтетический ноотроп «для концентрации» на период экзаменов. Ретатрутид, или, как его ласково окрестили, рататуй: препарат для снижения веса, который все еще находится в разработке. А под конец — то, от чего у меня свело зубы. Пептиды, влияющие на гормон роста. Их покупают, чтобы «дорасти» или быстрее нарастить мышцы. Любой эндокринолог объяснит, чем это кончается: после пубертата кости в длину уже не пойдут, зато непропорционально могут пойти кисти, стопы, челюсть, язык. Отеки в суставах и мозге. А неконтролируемый рост клеток — это, по сути, механика рака. Дозировку никто не контролирует. Что на самом деле находится во флаконе с китайского склада — неизвестно. Сертификаты подделываются. Оплата онлайн — и через несколько дней коробочка, замаскированная под Amazon, уже ждет подростка у двери. Признаюсь честно: я сама интересуюсь пептидами и кое-что использую. Вижу, как их продают на десятках странных сайтов, как их рекомендуют — иногда врачи украдкой, вне протокола, иногда просто девочки с хорошей кожей в тиктоке. Да и наши сильно похорошевшие друзья передают друг другу пептид-дилеров. Один приятель, которому за пятьдесят, между делом рассказывает, что колет женский пептид для либидо — чтобы держаться шесть часов на секс-пати-марафонах. Тоже на свой страх и риск. Видимо, страх смерти слабее, чем страх сойти с дистанции. Но взрослые — это взрослые, мы можем сколько угодно ставить над собой эксперименты. Другое дело — дети и подростки, которым через соцсети внушают дурацкие стереотипы о внешности. Раньше прятали под кровать сигареты и дневники с двойками. Теперь — флаконы с гормоном роста. Вот это прогресс, который мы заслужили?

«Уходя на ужин с мужем, кинь в сумочку дорожную смазку и загляни в дамскую перед десертом. Трудно ходить с увлажненной вагиной и не чувствовать возбуждения» — этот совет за тридцать тысяч долларов в год дает доктор Салли Гринвальд. Именно столько берет самый востребованный гинеколог Кремниевой долины — та, кому доверили свои самые важные части тела жены здешних миллиардеров: от жены Марка Цукерберга Присциллы Чан и жены экс-председателя Twitter до спутниц техбро. Пока все выбирают, в какой книжный клуб вступить этим летом, в Кремниевой долине мечтают о «клубе миллиардерских вагин». Все как мы любим: лист ожидания, рекомендации, тридцать тысяч в год. Проповедуют там самое главное — женское сексуальное здоровье. Разговоры про эту докторшу набили оскомину — постоянно слышу на закрытых классах пилатеса для мам из Bel Air, куда ходит в том числе Хейли Бибер: кто к ней уже ходит, кто застрял в листе ожидания, а кто узнал наконец, где у него точка G. «Сколько лет активной жизни вы хотите? — спрашивает доктор Гринвальд. — Если оргазмы в восемьдесят есть в вашем списке желаний, над этим надо работать». Вся философия Долины стоит на одной идее: любую систему можно улучшить. Даже собственное тело — несмотря на старение и смертность — должно обновляться, как очередная версия iPhone. В отличие от десятков биохакеров, которые лечат местных техбро и обещают им лишние двадцать лет жизни, Гринвальд решила оптимизировать другую метрику. Не lifespan, а sexspan — срок сексуальной активности. Звучит это, надо признать, привлекательнее, чем очередной разговор про митохондрии. «Моя цель — чтобы мои пациентки никогда не поняли, что у них наступила менопауза» — девиз Гринвальд. По ее концепции оргазмы душат кортизол, выдают дофамин и окситоцин, у женщин с нормальной сексуальной жизнью меньше депрессии и тревоги. Пара, которая занимается сексом, живет дольше и реже разваливается. Оргазм рассматривается не как блажь, а инвестиция в долголетие. Вот некоторые советы за тридцать тысяч долларов, которые Гринвальд дает пациенткам. Химия: Nextstellis и Natazia с натуральным эстрогеном вместо синтетики, компаундированный тестостероновый крем — «убойный бустер либидо», глицинат магния на сон, матрас с терморегуляцией. Романтику и особый настрой Гринвальд предлагает забыть: лучше быстрый секс, даже если не хочется. Ее любимое сравнение — спортзал: на тренировку идти лень никому, но стоит начать — и уже непонятно, почему сопротивлялся. «Про секс на люстре я говорить не буду, — уточняет она. — Отличное хобби, если оно у вас есть. Мы держимся супер-гетеронормативного, ванильного секса». Эпическое «ты меня хочешь?» она советует заменить на деловое «слушай, у тебя есть пять минут?». Секс порождает секс. Вечер вторника перед тем, как забрать детей со спорта, — идеальное окно, чтоб «создать хороший эффективный секс, который не требует плетки и кожаных сапог». И, разумеется, она ратует за метрики. Кольца Oura на сон, глюкометры на сахар, приложения на белок, анализы Grail, МРТ всего тела. Санскрин велено везти из Европы — их формулы лучше. Не знаю, как вы, а я пойду спрошу у мужа, есть ли у него пять минут — посмотрим, что сегодня дефицитнее: они или тридцать тысяч долларов.

«Ты что, правда не представляешь свою рутину без LED-маски — или это реклама?» — меня часто спрашивают друзья. Отвечаю честно: не представляю. Она со мной уже больше года и стала такой же обязательной частью ухода, как средство для умывания. В Японии, где живут главные бьюти-маньяки, LED-уход — это база. Я пользуюсь LED-маской FAQ-202 от FOREO. После тридцати это для меня уже не блажь. Кожа меняется не только снаружи, но и изнутри: падает эстроген, и за ним тянется все остальное — коллагена меньше, восстановление медленнее, и однажды ты ловишь себя на том, что разглядываешь в зеркале структуру. Я давно приняла, что никакой крем не вернет кожу двадцатилетней: крем работает на поверхности, а все важное происходит несколькими слоями глубже. Там как раз и работает красный и ближний инфракрасный led-свет. Последний в домашних масках встречается редко, и именно он в паре с красным стимулирует выработку коллагена и восстанавливает гидролипидный баланс кожи. Я наконец довольна своей кожей. При моей розацеа это вообще большая редкость: уже больше года она в полной ремиссии, тон стал ровнее, кожа упругая и плотная, лицо светится изнутри, даже если я спала четыре часа. Мой друг — пластический хирург — сказал фразу, которую я теперь повторяю всем: «Ты пользуешься маской 4-5 раз в неделю, и тогда у тебя будет результат». Тут работает только дисциплина. Мне еще спокойнее от того, что устройство подтверждено FDA и прошло клинические исследования — в мире бьюти это встречается реже, чем красивые обещания. Соблюдать дисциплину помогает то, что она беспроводная. Свои пятнадцать минут — и я спокойно хожу по дому или со светящимся лицом отвожу ребенка в садик. Воспитательница уже привыкла и я ей подарила такую же. Легкий гипоаллергенный силикон ощущается как вторая кожа. Ради этой посадки инженеры отсканировали десять тысяч лиц. Не знаю, было ли среди них мое, но прилегает она идеально. От этого зависит результат: свет не рассеивается мимо, а уходит туда, куда нужно. Так что да. Напрашивается старая рекламная шутка: «Порошок или кипячение?» Тогда мы идем к вам. Я уже не представляю, как вы без нее живете. Кажется, сама вселенная решила, что пора написать этот пост именно сейчас: в июле шведский бренд FOREO отмечает свое 13-летие и дарит скидки до -50% на все бестселлеры. А мой промокод FOREOLOVE даст дополнительную скидку -5% на LED-маску FAQ-202 до 19.07.

+4

Не знаю, что сейчас происходит на Патриках или Никитской, но в Беверли-Хиллз главный бьюти-тренд выглядит так: рассосать все насоссаное, что нажили за годы хождения к косметологу. Филлеры растворяют, импланты вытаскивают — хотят «настоящее лицо». В ChatGPT один из самых популярных эстетических запросов звучит экзистенциально: как снова стать человеком. Пластические хирурги говорят, что пациенты приносят свои фотографии до уколов и просят вернуть, как было и лицо, и ягодицы. Эпоха бразильской попы, которая сначала заходила в комнату, а уже потом появлялась ее хозяйка, тоже подходит к концу. Если спросить ИИ, как выглядеть человеком, он первым делом напоминает — не забывайте дышать. Мода, конечно, держит нос по ветру. На последних показах визажисты объявили забастовку против идеальности. У Collina Strada модели вышли с усами от кофейной пенки над верхней губой. На Gucci нарочно оставили чуть осыпавшиеся тени, смазанную помаду и комочки туши. Следы жизни. После нескольких лет набившей оскомину эстетики clean girl, обещающей весьма скучный образ жизни, индустрия вдруг вспомнила, что люди вообще-то умеют веселиться и кайфовать не только от морковных шотов, а еще от walk of shame и прочих счастливых ночей, когда просыпаешься с припухшими глазами и следами туши. Мои друзья-мужчины, кстати, давно жалуются, что женщины стали очень похожи и в целом, если за аватаром нет яркой личности, то без разницы с кем мять простыни по пятницам. Я пишу это с Сардинии, из Порто-Рафаэль — деревни, где очень богатые европейцы уже полвека играют в хиппи. Вот листаю фотографии местных вечеринок 90-х и нулевых. Вот они, те самые живые лица, за возвращение которых в Беверли-Хиллз сейчас готовы заплатить сотни тысяч долларов. Клаудия Шиффер танцует с бокалом шампанского, рядом ржет босоногая Синди Кроуфорд, и еще сотни женщин, чьи лица без фильтра в FaceApp и без уколов «Радиесс» в скулы выглядят инопланетно притягательными. Ну что может быть скучнее вытянутых губ, надутых скул и бровей, которые от удивления уже физически не способны подпрыгнуть к волосам?

— Я хочу подарки, квартиру, детей и никогда больше не работать. У меня бывают эпизоды депрессии. И я ненавижу готовить. Так моя приятельница начала первое свидание. Парень даже не повел бровью. — Половина моих вещей куплена в кредит. До сих пор согласовываю решения с мамой. Мне сорок. И я сексоголик. — Вам сразу счет или еще кофе? Если этот разговор кажется вам безумием, поздравляю. Вы просто еще не слышали про goblintimacy — новый тренд в дейтинге. Если раньше первое свидание было собеседованием, где оба кандидата делали вид, что любят медитацию и «живут настоящим», то теперь все наоборот. Goblintimacy предлагает сразу выпустить на свободу своего внутреннего гоблина. Не нужно играть роль лучшуей версии себя, которой не существует. Можно прийти без укладки, признаться в депрессии, рассказать про бывших, тревожность, созависимость и детские травмы. Вывалить все недостатки между карпаччо и горячим. Логика простая: если все это все равно всплывет через полгода, зачем откладывать? Не «люблю путешествовать», а «у меня сорок открытых вкладок про симптомы редких болезней», «я обзвоню всех твоих друзей с если ты 15 минут не будешь отвечать на телефон». Практически все новые пары в моем окружении познакомились в приложениях или соцсетях. Никто уже не догоняет незнакомку на улице и не просит официанта отправить ей бокал шампанского. Современный дейтинг превратился в бесконечную ленту кандидатов, и когда следующий появляется одним свайпом, хочется сразу понять, стоит ли вообще тратить друг на друга вечер. Здесь есть тонкая грань. Прийти непричесанной — не смелость. Это вполне может быть сообщением: «Ты не настолько важен, чтобы я постаралась». Честность сексуальна, а вот эмоциональная выгрузка — не всегда. Есть разница между «вот кто я» и «держи архив моих сеансов с психотерапевтом в PDF». Если бы мужчина на первом свидании сказал мне: «Кстати, я ужасно храплю», я бы, скорее всего, не пошла на второе. Но любовь вообще странная штука. Когда успеваешь влюбиться, в какой-то момент даже чужой храп начинает звучать убаюкивающе. А вы бы остались со своим партнеров после гоблинг-свидания?

Если мой муж однажды перестанет есть вкусняшки, мы не протянем долго. Наша жизнь буквально построена на еде и поиске новых ресторанов. Мы познакомились за столом, лучшие разговоры случались между вторым бокалом и десертом, а в японском храме любви нам посоветовали укреплять отношения через совместные ужины. Я не представляю себе ситуацию, в которой заказываю пасту с крабом, а мужчина напротив грызет стебель сельдерея и смотрит не на меня, а на браслет, сообщающий, что пульс поднялся на четыре удара. Тревожный сигнал. Надо запить водой. Оказалось, моя теория работает не только в нашей семье. На фоне массового похудения на Ozempic и подобных препаратах в мире расцвели так называемые «оземпик-разводы». И недавно вышло исследование, которое эту теорию подтвердило. После операций для похудения пары разводились почти вдвое чаще: за шесть лет — 14 процентов против 8 в контрольной группе. Каждый восьмой американец сейчас на игле. И это не считая тех, кто врет. Брак был прежде всего пищевым союзом. Двое объединялись, чтобы добывать калории и есть их вместе, потому что в одиночку и мамонт тяжелее, и ужинать грустнее. Потом приходит Ozempic и отменяет голод и вместе с ним — древнейшую причину оставаться вместе. Укол оказывается не расходом, а фильтром. Один инвестирует в дисциплину тела, как в новый класс активов. Второй остается в мире, где счастье — заказать пиццу и не считать калории. И вдруг за столом сидят уже два человека с разными представлениями о жизни. Похудевший смотрит на себя с удовольствием — и в том же кадре видит партнера, который не изменился ни на грамм. И тот вдруг читается как улика: вещественное доказательство прежней, нелюбимой версии себя. От толстого тела можно уколоться. От свидетеля толстого тела — только развестись. Психологи называют это распадом общих ритуалов. Оземпик не выключает любовь к мужу или жене, он отменяет голод — а на нем, оказывается, держалось примерно все. Но у похудения есть одна неприятная особенность: оно не выбирает, что именно забрать. Вместе с весом исчезает все сразу. Тает жир. Тает лицо. Иногда — брак. А иногда и то, о чем за обедом говорить не принято. Читаю отчет на реддит Reddit : похудела прекрасно, кожа нигде не обвисла, а потом пришла к врачу с болью при езде на велосипеде — и узнала, подушка безопасности, предусмотрительно размещенная природой, сдулась вместе со всем остальным. Рынок быстро нашел способ продавать потерянный объем обратно — за деньги, кратно превышающие стоимость самого препарата. Гинеколог с офисами на всех нужных меридианах придумал, как вернуть утраченное. Пара стежков, двадцать минут, местная анестезия — и никакого восстановительного периода. Пациентки прозвали это «вагинальным лифтингом в обеденный перерыв». А официальное название процедуры — «Вагиланджело», игра слов на стыке вагинопластики и Микеланджело. Одна моя приятельница, прилетевшая за этим из Лондона в Хьюстон назвала итог «дизайнерской вагиной» и подсчитала, что «если считать это долгосрочной инвестицией, выходит вполне разумно». Меня лично мировая одержимость похудением пугает. Я в авангарде продолжаю набирать вес, чтобы после тридцати пяти ничего случайно не потерять. В конце концов, зачем нужен тридцать четвертый размер, если вместе с ним в комплекте идут развод, билет в Хьюстон и знакомство с Вагиланджело?

Тревожные вести из Парижа: в плюс сорок отказали кондиционеры. Не на окраине, где это, казалось бы, простительно, а в Cheval Blanc и Ritz (и других жирных отелях)— в местах, где прохлада всегда входила в стоимость. Гости не спят до утра — за эти деньги обычно покупают ровно обратное. Cheval Blanc разослал гостям оправдательное письмо. Кондиционирование, пишут они, есть, но «временно испытывает трудности с поддержанием оптимальной температуры». Виноват, разумеется, не отель, а городская сеть охлаждения — подземная система, которая гонит ледяную воду к Лувру, музеям и лучшим отелям Парижа. В плюс сорок она просто не выдержала. Теперь Cheval Blanc и Лувр объединяет перегрев. Впрочем, благородная компания, чтобы вспотеть. Жаркий апокалипсис в Париже придется переживать без холодного розе — сегодня в некоторых общественных местах официально запретили продажу алкоголя. Жестоко для города, который не привык переживать катастрофы трезвым. Париж десятилетиями сопротивлялся массовому охлаждению: исследования показывают, что кондиционеры способны повышать температуру на улицах на два-четыре градуса. Охлаждая свой номер, ты делаешь город еще жарче. Гостям Cheval Blanc, заплатившим от трех тысяч евро за ночь, придется потеть в своих шелковых сорочках. Тем временем в Канале Сен-Мартен официально разрешили купаться. Что в нем плавает помимо парижан и туристов — вопрос, который лучше задать уже после, в лаборатории. Только я написала колонку о тренде coolcation — этим летом модно платить дорого за отсутствие солнца. И вот Париж любезно предоставил к ней послесловие. Вместо просьбы о понимании и принятии ситуации Cheval Blanc стоило приложить ссылку на новый тревел-номер журнала Ксении Соловьевой «Соловей». А то сочувствие не охлаждает.

Сходила в Dataland — первый в мире ИИ-музей — специально для The Blueprint. Для одних это Диснейленд: светящиеся стены, генеративные водопады, фотогеничный туман. Для тех, кто в свое время пробовал разные растения, — узнавание: то самое единство со всем миром, о котором говорят народы Амазонии, только без двенадцати часов в гамаке и темной ночи души в джунглях. Духовный опыт, оптимизированный под семейные выходные. На входе выдают два браслета. Один на шею — с запахами: L’Oréal переосмыслила тропический лес, и пока это самое несовершенное, что в музее есть — ароматы стиральных порошков. Второй — на руку, он собирает дату и точно знает, что заставило ваше сердечко забиться быстрее и в какой момент. Заменят ли алгоритмы Ротко? Вопрос открытый. Пожалуй, это первый музей, который конкурирует не с Лувром, а с шаманами. И билет за $129 все еще дешевле, чем ритрит в Перу. ЧИТАТЬ

Я расплавилась. В Венеции, тридцать шесть градусов, биеннале, паста с лобстером в Aquapazza — солнечный удар. Лобстер на тарелке выглядел свежее меня — он уже прошел через кипяток и будто говорил: welcome. Я писала Лос-Анджелесу покаянное письмо. Прости, что называла очереди в Erewhon бессмысленными. Прости, что я ругала американский кофе — этот напиток отчаяния в стакане размером с ведро. Хочу, чтобы было двадцать четыре градуса и сухо. Я — человек, избалованный калифорнийским климатом. Любое отклонение ощущается как личное оскорбление. Несколько лет назад мы с мужем освоили то, что индустрия теперь называет coolcation — каникулы, выбранные по градуснику. Мне за тридцать, я знаю про свою митохондриальную плотность больше, чем мой терапевт. И меньше всего на свете я хочу, чтобы где-нибудь в плюс сорок у меня в теле что-то подкипело, свернулось, и я бы тихо испустила дух на реформере. Летом в южной Европе стало так жарко, что Aperol Spritz уже не коктейль, а медицинский протокол. Париж закрывает школы, Лувр сокращает часы, Италия запрещает работу на улице, а в съемных виллах стоит вентилятор 1987 года, который делает вид, что он наследник семьи. Летние разговоры с друзьями все про одно: кто где прячется. Кто-то на озерах делает массажи, кто-то на фьордах, кто-то лезет на Кайлаш. На море — никого. Разве что Биарриц и Компорта. Мы сами последние годы проводили лето между Брюгге и Кнокке. Оказывается, были в авангарде. Рынок сделал из катастрофы категорию люкса. Мы больше не спасаемся от жары, а «переосмысляем лето». За год поиски прохладных направлений выросли на 74 процента, по Исландии — на 85. Сто лет вся Северная Европа сбегала на Ривьеру, потому что дома было серо и сыро, а теперь это модно. Норвегия больше не извиняется за дождь. Они пишут: «Это не неудобство — это настроение, повод остановиться и все прочувствовать». Я читала это и думала: где была эта формулировка все те разы, когда я стояла под ливнем на Патриках. Швеция пошла еще дальше. Ее туристическое ведомство выстроило целую кампанию под девизом «роскошь иного рода»: песчаные отмели, крыши и тишина. Это не шутка — маркетинговая стратегия суверенного государства. Фарерские острова — 55 тысяч жителей, 130 тысяч туристов в год — довели идею эксклюзивности до абсолюта: раз в год они закрываются целиком и зовут туристов бесплатно поработать руками: чинить тропы, складывать пирамидки. В обмен — кровать, еда и вязаная шапка местного производства. Записаться туда сложнее, чем поступить в Гарвард. Люди соревнуются за право бесплатно потаскать камни на острове, где жители вывешивают злые таблички с просьбой уехать. Расцветает wellness-индустрия по продаже холода как переживания. Плавучий отель Arctic Bath в Лапландии — от тысячи с лишним долларов за ночь — предлагает окунуться в ледяную реку Луле, после чего гости «чувствуют, будто вышли из собственного тела». Во многом за это мы должны благодарить Коко Шанель. В 1923-м она вернулась из круиза в Канны с неожиданным загаром — и загар в одну секунду перестал быть приметой того, кто работает в поле, и стал доказательством, что ты можешь уехать к солнцу. Приятель Шанель, князь де Фосиньи-Люсинж, говорил: «Кажется, она изобрела загар. В то время она вообще все изобретала». Сто лет спустя предметом роскоши становится уже не солнце, а возможность выбирать, сколько его будет в твоей жизни. Раньше богатые покупали лучшие места под солнцем, а теперь — лучшие места в тени. В двадцать два ты можешь идти по Риму в тридцать девять градусов, есть мороженое, пить просекко и думать, что слабость в ногах — это любовь. После тридцати ты знаешь: это не любовь, это натрий. Пока я строчила это, в новостях: «забудьте о Coolcation этим летом — будете обливаться потом и на своем арктическом отдыхе». Тишину можно купить, отмель забронировать, но термостат планеты в пакет «все включено» не входит. И все же. Сидя в Венеции под солнечным ударом я понимаю тех, кто платит по 10 тысяч евро за ночь. При плюс сорока ты и не такое отдашь за гудящий на полную мощность кондиционер. Восемнадцать градусов в номере либо есть, либо нет.

«Мне стало неловко выходить с ней из дома», — шепотом признаются владелицы Birkin люксовой журналистке Эми Одел. Именно неловко. Самое интересное, конечно, рассказывают анонимно: история из парижского флагмана. Бывшая продавщица вспомнила лимитированную Birkin 35, которую продавали несколько месяцев. Сумку выносили клиентам так часто и так безуспешно, что менеджер попросил перестать ее показывать — он боялся, что она всплывет в соцсетях как Birkin, которую Hermès не смог продать. Сумку в итоге купили. Это заняло месяцы, чего с Birkin не бывает.Сформулирован свежий страх люкса последних лет: боятся не того, что не купят, а того, что это всплывет в рилзах. Раньше Hermes работал по принципу закрытой комнаты. Нужно было тратить десятки тысячи деньги на миски для собак и другой важный скарб, понравиться конкретному продавцу и убедить его, что ты не перепродашь добычу. Система дошла до того, что в парижском флагмане отвернули клиента в часах за два миллиона долларов — человек за стойкой их просто не узнал. Одна из героинь Одел призналась: годами она чувствовала себя избранной, чтобы купить эту сумку. И ей это нравилось. Пока про комнату написали в интернете. Reddit, Purseforum и бесконечные разборы правил Hermes game превратили закрытую комнату в открытую инструкцию. И в ту секунду, когда правила стали общедоступными, выигрыш перестал что-либо значить. Бывшая юристка из Сингапура сформулировала это сухо: когда все знают правила, обладание Birkin превращается из чуда в квитанцию. Дальше подключился инстаграм. Француженка, которой мама подарила черную 35 на тридцатилетие, сказала Одел, что разлюбила сумку, увидев ее у Кардашьян. Теперь, по ее словам, Kelly и Birkin — официальное украшение для толпы инстаграм-моделей. И добавила то, что 90 процентов этих сумок в соцсетях поддельные. И зачем это нужно? Вещь, смысл которой — «у меня есть то, чего у тебя нет», не переживает момента, когда она оказывается у всех в ленте. Неважно, настоящая она или суперфейк за шесть тысяч долларов. Сумки стали corny именно потому, что они в каждой сториз. И тут арифметика. С 2024 по 2026 год Birkin подорожал примерно на 21 процент — вчетверо быстрее американской инфляции. Birkin 25 теперь стоит 13 500 долларов в магазине, где ее, разумеется, нет. При этом секонд-хенды и аукционы забиты ни разу не использованными Birkin. Вещь, которую невозможно купить новой, легко купить с рук. А когда сумка уже «на воле», никто не отличит бутик от перепродажи. Уберите эксклюзивность — и за что вы доплачиваете 21 процент в год? Нью-йоркская VIC-клиентка с десятью Birkin на полке объяснила свой выход из игры. «Я очень внимательно отношусь к сигналам», — сказала она. И задала вопрос, который должен сниться руководству Hermès: хочу ли я, чтобы люди смотрели на мою сумку и думали — она что, потратила от сорока до ста тысяч, чтобы это заполучить. Раньше Birkin был демонстрацией богатства. Теперь он рискует стать демонстрацией усердия. Про Chanel в материале тоже есть — бывшая сотрудница Hermès уверена, что через пять лет Chanel обгонит конкурента. Возможно. Chanel тоже дорогой, тоже вездесущий и тоже давно перестал быть редкостью. Но Chanel не требует пройти квест, чтобы купить сумку. Hermès десятилетиями продавал мечту о том, что тебя выбрали. Проблема в том, что теперь весь интернет знает, как именно происходит этот выбор. Сумка по-прежнему стоит тринадцать с половиной тысяч долларов. Но магия больше не входит в комплект.

Загар снова в моде. Причем настолько, что иногда кажется, будто последние двадцать лет разговоров о фотостарении, меланоме и солнцезащитных средствах были коллективной галлюцинацией. В Лос-Анджелесе все снова лежат на пляжах без зонтиков. Бронзовая кожа опять превратилась в символ здоровья, молодости и хорошей жизни. Я живу в Калифорнии уже восемь лет, у меня розацеа и чувствительная кожа, поэтому лучи солнца — это не то, что мне надо ловить, а скорее избегать. Здесь оно не знает выходных — 365 дней в году достает тебя на хайкинге, за обедом на террасе, в машине и даже у окна дома. Кстати, про машину. В New England Journal of Medicine когда-то опубликовали фотографию дальнобойщика, который провел за рулем двадцать восемь лет. Левая сторона его лица, та, что все время была обращена к окну, выглядела значительно старше правой. UVA-лучи проходят сквозь стекло совершенно спокойно, пока ты едешь по своим делам и думаешь, что находишься в безопасности. Но есть проблема. Как бы ни возмущались дерматологи, легкий загар действительно делает нас счастливее. Есть даже исследование, обнаружившее связь между загорелой кожей, уверенностью в себе и более позитивным восприятием собственной внешности. Мне не нужны были ученые, чтобы это подтвердить. Иногда смотришь на себя в зеркало и думаешь: «Что это за бледный и уставший от жизни человек?» Пару дней на пляже — и следы стресса и недосыпа стерли ластиком. Я давно перестала воевать с солнцем и выбрала компромисс. Про солнцезащиту я знаю практически все и, кажется, перепробовала все, что существует на рынке. У меня в косметичке прописались две новинки. Первая — флюид Photo Reverse SPF 50+ от Institut Esthederm для защиты кожи от пигментации. Идеально на каждый день и особенно после лазерных и фотопроцедур, потому что в Калифорнии нет идеального сезона для них. Это средство для таких тревожных отличниц по уходу за кожей, как я, способных отменить прогулку из-за UV 11. Бесцветный флюид помогает контролировать выработку меланина во время пребывания на солнце, не жирнит, устойчив к воде и поту. В Калифорнии без него я просто не выхожу из дома. Ни в январе, ни в июне. А вот Adaptasun был создан тех, кто не готов окончательно расстаться с мечтой о красивом загаре. Средство помогает получить ровный золотистый оттенок кожи и одновременно защищает ее от солнца. А еще у него редкое для спф качество: им действительно приятно пользоваться. Легкий, комфортный, совершенно незаметный на лице, безупречно ведет себя под макияжем и его удобно обновлять в течение дня. Красивый загар, конечно, лучший антидепрессант и фильтр. Но хочется, чтобы эта шалость обошлась без последствий и через десять лет не заставила косметолога задавать тебе вопрос: «Это уже возраст или все-таки тот отпуск в Мексике?» Полную гамму Institut Esthederm для лица, волос и тела можно посмотреть по ссылке.

Статистика, которая волнует жителей Лос-Анджелеса. Билборд на Аллее звезд.

«Это что — твои проделки? Почему я вижу сумки Chanel?» — во время одного из наших духовных путешествий муж вдруг начал возмущаться. Не ценами. Не Карлом Лагерфельдом, упокой Господь его перчатки. Самим фактом существования Chanel в космосе. Там, где бренда, казалось бы, быть не должно. Я редко выношу это на публику, но психоделики в Америке давно превратились в новый пилатес — с той разницей, что пилатесом принято хвастаться. Есть места, где это легально. Есть ретриты по цене гостиниц на Капри в разгар сезона — и, в отличие от Капри, с гарантией трансформации личности, а не тела. И есть одна закономерность, о которой говорят вполголоса: на разных вибрациях являются разные сущности. Кому-то приходят предки. Кому-то Будда. Кому-то — завораживающие геометрические конструкции, похожие на чертежи мироздания, по ошибке выданные смертному на согласование. Мне однажды явился Erewhon. Не Христос. Не Будда. Не дух ягуара. Лос-анджелесский магазин органических продуктов, где смузи стоит двадцать три доллара. Это, если вдуматься, описывает наше время точнее любого социолога. Раньше люди искали спасение души. Теперь — спасение микробиома. Психонавты рассказывают про Coca-Cola, Apple, Илона Маска, Владимира Путина — одна моя подруга встретила последнего на вибрации умиления и потом еще несколько дней говорила о нем так, будто он ее первая любовь. Мужу пришел Chanel. И тут возникает вопрос: а кто, собственно, их туда впустил? Самый заманчивый ответ — конспирологический. Где-то существуют корпоративные шаманы. Не та должность, которую публикуют в LinkedIn, но и не такая уж редкость. Seagate много лет платил штатному экстрасенсу десять тысяч долларов в месяц. Отель Peninsula в Лондоне доверил потомственному мастеру фэншуй назначить минуту вручения первого ключа — двери открылись ровно в 8:08. Имена подобных специалистов компании скрывают тщательнее, чем бонусы совета директоров. Но, возможно, причина проще. Антрополог сказал бы, что некоторые символы становятся настолько насыщены человеческим вниманием, что начинают жить собственной жизнью. Миллионы людей ежедневно думают о Chanel, мечтают о Chanel, завидуют Chanel, фотографируют Chanel. Компании становятся мифами. Мифу рано или поздно требуются жрецы — астрологи, мастера фэншуй, корпоративные шаманы за десять тысяч в месяц. Если вдуматься, бренд давно работает как религия. Те же реликвии — только их называют архивными коллекциями. Те же паломничества — только в Париж, на показ. Та же литургия — только под музыку и со знаменитостями в первом ряду. Церковь обещает преображение души. Бренд обещает преображение личности. Дом Chanel вообще построен на символах, счастливых числах, львах, кометах и знаках судьбы. Коко Шанель всю жизнь не вылезала от астрологов, ясновидящих и гадалок. Так что, возможно, мой муж встретил не бренд. А нечто гораздо более интересное: мощную энергетическую конструкцию, которую ежедневно подпитывают миллионы людей своим вниманием, желаниями и надеждами. Я, конечно, не в претензии, что на вибрации любви ему явились сумки Chanel. Мне они очень идут.

Чем заняты жители Лос-Анджелеса в первый по-настоящему жаркий уик-энд лета? Стоят в очереди по 8-10 часов. #Зачемстоим: за мерчем Арианы Гранде. К 5:30 утра хвост растянулся на несколько кварталов. Такого я еще не видела никогда. Тысячи фанатов терпеливо ждали возможности купить виниловую пластинку, худи или брелок с мишкой за 56 долларов. Человечество прошло путь от строительства пирамид до этого. Каждый раз задаюсь вопросом: отчего бы не продавать все это онлайн? Один клик, и мишка ваш, без солнечного удара. Но тогда не будет очереди. А она и есть главная часть мероприятия. Когда-то бренды хвастались объемом продаж, теперь — длиной очереди. Купить вещь недостаточно — нужно выстоять право ее купить. Если люди готовы провести выходной на солнцепеке, рискуя жизнью, ради возможности отдать вам деньги, значит, бренд великолепен. Очередь за матча-латте я еще могу понять. Но тут — развожу руками.

Я не пользуюсь фильтрами, которые рисуют новое лицо. Не убираю морщины, не стираю синяки под глазами, не подтягиваю линию губ к носу. Вместо этого надеваю темные очки или еду к косметологу колоть сперму лосося — чтобы потом без страха снять селфи крупным планом. У этого поведения название: truecasting — новый модный тренд; показывать себя такими, какие мы есть. Десять лет назад это называлось фотографией. Про тренд мне рассказал приятель, живущий на Raya примерно с момента ее основания. По его наблюдениям, врать про возраст и рост перестали давно — скучно и легко проверяется. Обман стал тоньше. Фото в анкете все реже имеет отношение к человеку, который приходит на ужин. Иногда разница в пределах приличия: минус пара морщин, плюс немного скул, нос чуть уже, глаза чуть выше. А иногда на свидание приходит человек, который состоит с фотографией в очень дальнем родстве. За последний год я несколько раз встречала людей, которых знала только по Instagram, и первые секунды мозг пытался их опознать. С лица будто сняли защитную пленку: морщины, поры, живая мимика — вместо выражения, проведшего последние пять лет в Facetune. Раньше скрывали любовников. Теперь скрывают собственные лица. Как будто это стыдно — иметь следы жизни. Женщина тратит тысячи долларов, чтобы выглядеть естественно, а потом сорок минут редактирует снимок — чтобы выглядеть естественно после процедур, которые должны были сделать ее естественной. Против косметологии я ничего не имею. У нее есть достоинство, которого нет у фильтра: что бы ты ни сделала с лицом, оно приходит на встречу вместе с тобой. Фильтр остается в телефоне. Памела Андерсон выходит без макияжа на парижский показ — и собирает больше публикаций в прессе, чем сама коллекция. Голое лицо сегодня что-то недоступное всем: позволить себе могут единицы. Приятель с Raya хочет немногого: открыть дверь ресторана и сразу понять, кто сегодня пришел. Ну а я за truecasting. Классный тренд. Вот я. Вот мой синяк под глазом. Сперма лосося покусала.

+4

«Я нашла все, за чем пришла, — богомола, пожирающего своего самца». Новое эссе Эмили Ратаковски MOTHER F*CKER невозможно отложить. Она стала той, кем больше всего боялась, — разведенной матерью-одиночкой, и пошла искать себя через мужчин. По жанру — эротическая проза, сшитая с хоррор-подробностями родов. «Я думала, что никто никогда мне не изменит, что я всегда буду любима, счастлива и в безопасности». До брака у нее было мало партнеров. Позже она назовет это страховкой. А следом, без паузы: «Ничего из этого не оказалось правдой». «Из всего, кем я могла вырасти, важнее всего было не стать матерью-одиночкой». Самая страшная фраза эссе. Дальше — греческая трагедия: женщина всю жизнь пытается избежать одной судьбы и приходит именно к ней. Потому что жизнь не выдает таких гарантий. Тело, сделавшее ее знаменитой, теперь разорвано надвое, и вместе с ним рвется обязанность изображать ту идеальную Эмили. Она пишет об этом прямо: хочу «уничтожить Мадонну… и заменить ее шлюхой». Свою новую роль — суперзлодейка, Ядовитый Плющ, богомол — Эмили подает как освобождение. Но выглядит это как новый костюм поверх старого. Сменила хорошую девочку на роковую женщину. Подруга ловит ее на этом точнее любого критика: «Иногда ты как сорокалетняя разведенка, а иногда — как двадцатидвухлетняя шлюшка». С мужчинами после развода она проделывает примерно то, в чем их обвиняет. Обесценивает, отставляет в сторону. «Заставляла ли многих мужчин страдать за преступления одного? Честно — мне было все равно». Чистой победы тут нет. Женщина, которую так долго использовали другие, в итоге сама начинает использовать людей. А где во всей этой постановке ребенок? Почти нигде. Сын мелькает как «правило» — никаких ночевок, успеть домой к шести утра — и как повод для мужского умиления («многих мужчин возбуждает материнство»). Материнство в ее исповеди разжаловано в реквизит для сексуальности. И каждый волен решить сам: обезоруживающая откровенность или слепое пятно самой Эмили. Главное обвинение умещается в одну реплику. Ее любовник — Старший Миллениал (Elder Millennial) — изобретает себе индульгенцию: «животный мозг» (animal brain), право вести себя в постели как заблагорассудится. Она отвечает холодно: «По этой логике этим можно оправдать что угодно». Воюет Эмили не с одним мужчиной, а с системой, где мужскую жестокость принято выдавать за природу. Ради чего все это затевалось, становится ясно в сцене у адвоката. Он говорит ей: «Большинство женщин не уходят, даже когда начинают бракоразводный процесс». А она подводит черту: «Возможность уйти, сказать “нет” — единственная настоящая суперсила, которую дал мне развод». Вся секс-одиссея, выходит, была про один навык — уходить. Эмили снята с обнаженной грудью, прижимая к себе младенца, среди разбросанных по полу пивных банок. В одной раме сошлось то, что в приличном обществе вместе не держат: кормящая грудь, ребенок и алкоголь. Одни увидели честность, доведенную до предела. Другие — позу ради позы, где младенцу снова отвели роль аксессуара. Реакция раскололась ровно пополам. Для защитников главное достоинство эссе в том, что Ратаковски наконец проговаривает то, о чем женщины думают, но вслух не произносят. Что «хорошая девочка» — чаще стратегия, чем моральный выбор. Что после развода хочется не любви, а подтверждения собственной желанности. Что ярлык матери-одиночки ощущается как социальное поражение. И что сексуальная свобода после развода далеко не всегда оборачивается счастьем. Соцсети же громят ее за «оторванность от реальности». Под постом The Cut за пару часов набежали сотни комментариев в духе «искать через свидания, какой женщиной ты хочешь быть, — так себе опора для самоощущения». Но поразило меня не это. Эмили, возможно сама до конца не сознавая, описывает крах идеи, на которой выросло целое поколение женщин — что хорошее поведение можно обменять на безопасность, что правильную девочку не предадут, что если любить достаточно сильно, тебя непременно выберут. Богомол, покончив с самцом, остается один. Рушится не брак, а вера в то, что судьба щадит послушных.

Два с половиной миллиона долларов стоит приватная ложа на 24 человека на финал чемпионата мира по футболу. Мне казалось, что после билетов на Тейлор Свифт по десять тысяч меня уже трудно удивить. Ошибалась. На днях мне прислали прайс-лист американского VIP-агентства, которое продает доступ к самым желанным событиям сезона. Кремовая бумага, шрифт с засечками, слово «инвестиция» вместо слова «цена» и пометка private & confidential на документе, который разослали явно не мне одной. Итак, финал чемпионата мира — $2,5 млн. За эти деньги вы получаете ложу на 24 человека, еду с напитками (очень трогательно) и четыре парковочных места. Даже за два с половиной миллиона долларов проблема парковки остается нерешаемой. В том же документе ложа на концерт BTS — на том же стадионе MetLife — стоит $25 500. Один и тот же диван стоит в сто раз дороже в зависимости от того, что с него смотрят. Впрочем, никто из двадцати четырех гостей такой ложи не будет смотреть матч. Они будут смотреть, кто остальные двадцать три. Отдельная позиция — матч за третье место. Миллион долларов: вертолет до стадиона, личный шеф, скрипач за ужином, собственный крутильщик сигар и водный ритуал с тибетскими поющими чашами. Миллион — за игру, которую обе команды надеялись не играть. Прайс-лист я дочитывала уже дома, потому что вчера вернулась из Мексики в Лос-Анджелес. На паспортном контроле сотрудники таможни смотрели матч открытия. Не украдкой и не одним глазом — они не могли оторваться от телевизора. Вот он момент, когда через границу можно провезти любую запрещенку. Мексика как раз забивала ЮАР. Сегодня первый матч уже здесь — США против Парагвая, с Кэти Перри на разогреве. Лос-Анджелес живет чемпионатом мира. По крайней мере, эмоционально. С экономикой вышло иначе. Два года организаторы обещали городам золотую жилу: отели поднимали цены, инвесторы бронировали номера блоками, аналитики рисовали миллиарды. Но FIFA уже вернула часть заранее забронированных номеров, а знакомые риелторы признаются, что обещанного ажиотажа так и не увидели. Самый дорогой чемпионат мира в истории почему-то оказался не переполнен туристами. Зато оказался переполнен теми, кто любит слово hospitality больше слова football. Внизу другая арифметика: самый дешевый билет на Кот-д’Ивуар — Эквадор продавали за $726. Это две средние месячные зарплаты в Эквадоре. Болельщики команд, которые играют, на этот чемпионат не летят. При этом FIFA впервые ввела динамическое ценообразование. Самые дорогие места на финал официально доходили почти до $33 000, а на собственной ресейл-площадке FIFA кто-то выставил одно место — верхний ярус, четыре ряда от края — за $11,5 млн. Инфантино ответил так: «Если кто-то купит билет на финал за два миллиона долларов, я лично принесу ему хот-дог и колу». Я тоже хочу посмотреть на человека, который купит это место за $11,5 млн. Подозреваю, ему даже не интересен футбол.