YUNA / Юния Пугачева

Если бы мне сегодня снова было двадцать, я не уверена, что начала бы этот тернистый путь в журналистику — с бессонными ночами в редакциях, литрами Red Bull и хронически повышенным кортизолом. Все это, как мы теперь понимаем, плохо влияет на кожу. У молодых девушек теперь есть шанс зарабатывать миллионы долларов в год благодаря правильной стратегии. Сегодня инфлюенсерство кажется работой мечты. Но ведь это не очень надежная профессия: вчера можно рекламировать сыворотку для сияния кожи, потом случайно кого-то оскорбить — и вот уже приходится надевать водолазку и писать длинный пост с извинениями. Рекламные контракты испаряются. Есть финансовая модель куда устойчивее: собирается большая аудитория в TikTok и Instagram — а настоящий бизнес ведется на OnlyFans. Таких девушек сегодня называют bop — Baddie On Point, Body On Payroll. Их публичная страничка — маркетинг. Закрытая — бизнес. Инфлюенсеры продают продукты. Bops продают доступ к себе: фотографии и общение. Несмотря на то, что уже давно известно: dirty talk в этих чатах часто ведут вовсе не девушки, а аутсорс-команды где-то в индийских деревнях. И, как выясняется, необязательно даже раздеваться. 21-летняя модель Анна Малыгон — симпатичная девушка с многомиллионной аудиторией — зарабатывает миллионы долларов в год. При этом она ведет свою страницу на OnlyFans по строгому принципу: «no pussy, no tits». По сути — тот же слегка эротизированный контент, который вполне мог бы существовать и в Instagram, просто за платной дверью. При этом Малыгон врывается в fashion: она появляется на неделях моды, фотографируется с дизайнерами, и уже очевидно — модная индустрия начинает ее обожать. Еще недавно подобная карьера казалась невозможной. Если подумать, раньше у красивых девушек, которые не хотели учиться, но хотели жить красиво, карьерная траектория была довольно узкой. Самой очевидной стратегией считался голддигинг. Но это трудоемкий промысел. Он требует различных навыков: от психологических приемов до акробатических трюков и актерского мастерства. И все это при довольно высокой степени неопределенности. По сравнению с этим экономика bop выглядит как технологический стартап. Нанимаешь команду, снимаешь контент, строишь аудиторию — и монетизируешь внимание. На этом фоне старый институт голддигерства начинает казаться бессмысленным промыслом. Появились уже целые дома девушек bop. Они живут вместе, снимают TikTok-видео, танцуют под мягкий свет кольцевой лампы, делают обзоры печенья и показывают свои утренние бьюти-рутины. Каждый ролик работает как воронка. Пара свайпов — и зритель оказывается на платном канале. А дальше как в тумане тратятся деньги. Один такой дом во Флориде, где живут восемь девушек чуть за двадцать заработал около 10 миллионов долларов уже в первый месяц. Позже они переехали в пентхаус в Майами за сто тысяч долларов в месяц. И вот тут, конечно, главный диссонанс. Стоит ли прогрызать гранитные научные плиты в Гарварде или Йеле, чтобы потом в тридцать лет получать двадцать тысяч долларов в месяц — или попробовать стать bop? Многие родители всерьез обеспокоены происходящим и мои школьные чаты взрываются от этих дисскуссий. Самое сложное — объяснить детям, почему это плохо, потому что с точки зрения экономики все выглядит довольно убедительно. Раньше долгая учеба и классическая карьера всегда были планом А. Но теперь учеба — это новая стратегия для некрасивых. План Б, если не получилось стать bop.

Находка с арт-ярмарки Frieze в Лос-Анджелесе: керамические бутылочки в виде соков из супермаркета Erewhon (если вы не знаете, что это, — вам повезло, но вот тут рассказывала подробно). Их сделала художница Стефани Х. Ши — бруклинская звезда гиперреалистичной керамики, известная своими скульптурами еды. Всего 15 штук, каждая — по $4 000. Один коллекционер (явно большой фанат культа Erewhon) скупил все 15 за $60 000 буквально через несколько минут после открытия VIP-превью. Многие коллекционеры весь деньги ходили вокруг скульптуры и кручинились, что прошляпили. Во всей ситуации меня смущает только одно. Мне, кажется, тоже нравится. А вам?

#зачемстоим В Западном Голливуде в шесть утра выстроилась безумная очередь. В семь перерезали ленточку нового супермаркета Erewhon — и все ждали смузи «Проснись в Западном Голливуде» за $23. Люди пришли потратить $200 (что в самом дорогом супермаркете мира вообще не вызов) — ради подарочной сумки с пробниками. Я все-таки обожаю Erewhon — это редкий кейс, когда из магазина сделали люксовый бренд и образ жизни. Это, пожалуй, единственное место в мире, где можно почувствовать себя успешным, просто покупая еду. Erewhon давно уже не супермаркет, а социальный сигнал — примерно как Hermès, только вместо Birkin здесь на полках костный бульон и морской мох. Здесь продается модная идентичность и идеальные герои сториз: смузи, биодобавки, грибные шоколадки, клубника по $20 за штуку и ложное ощущение принадлежности к закрытому клубу адептов organic-жизни. За день до официального открытия Erewhon устроил селебрити-тусовку — модный art crowd слетелся в ЛА со всего мира на Frieze Los Angeles и заодно отметил запуск супермаркета как культурное событие. В этом городе грань между искусством и йогуртом давно стерлась. Ноги тянули меня встать в очередь за смузи, но броманс моего мужа Юра Колокольников не разрешил. Не суждено мне проснуться в Западном Голливуде. Может, и слава богу?

Меня пугает количество одиноких женщин. Недавно в баре я вдруг поймала себя на мысли — вокруг все свободны. И при этом нельзя сказать, что эти свободные девушки готовы наброситься на любого просто потому, что он отличается физиологически. Скорее наоборот — они выглядят так, будто давно разучились бросаться вообще. Проверить это эмпирически, впрочем, не вышло — мужчин не было. И вот это отсутствие оказалось интереснее любых теорий и колонок про «кризис маскулинности». Потому что формально мужское население, конечно, существует. Просто больше не выходит в поля — за флиртом, сексом, всем тем, ради чего раньше вообще стоило выходить из дома. Теперь они обитают в соцсетях и дейтинг-приложениях: лайки, директ, Tinder, Pornhub. Небольшие всплески дофамина, аккуратно распределенные в течение дня. Максимум ощущения востребованности, минимум усилий, если не считать монотонную работу большого пальца на свайпы. В цифровом мире все идеально: можно не отвечать, можно исчезнуть, можно lovebombing, можно вести пять диалогов одновременно, и все это не вставая с дивана и не рискуя ничем, кроме зарядки телефона. Дейтинг-приложения тихо убили самое интересное — то самое «он оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она». Химию, которая возникала из случайности и из того, что никто никого заранее не отфильтровал по росту, возрасту и знаку зодиака. Теперь это делают за нас алгоритмы. Этот комфорт неожиданно начинает формировать характер. У многих моих знакомых мужского пола за последние годы изменилась оптика. Самооценка выросла, а вместе с ней исчезла необходимость вкладываться в отношения. А зачем? Иллюзия бесконечного выбора делает любое усилие избыточным: отказы не ранят, сотни мэтчей терпеливо ждут пока дойдет очередь до настоящего свидания. Мое тревожное наблюдение подтверждают офлайн-вечеринки для знакомств в Нью-Йорке. Женщинам — вход по сто долларов. Мужчинам — бесплатно. Всю жизнь было наоборот. И при таком раскладе мужчин не вытащить из дома даже за деньги — перекос остается примерно трехкратным. Я люблю технологии и люблю цифровой флирт, когда одна картинка может сказать больше, чем длинный разговор. Мемы вообще оказались одним из самых честных языков близости за последние годы. Но в любовных отношениях гаджеты стоит убирать. Просто иногда оставлять их и идти туда, где нельзя исчезнуть одним движением пальца.

Каждое утро есть чему удивиться, если живешь в Лос-Анджелесе. Сегодня в парках — коровьи языки, прибитые к деревьям кристаллами. Это не перформанс в рамках только что начавшейся Frieze и не новая wellness-практика для коллагена. Оказалось, что это древний ритуал сантерии — карибской магической традиции. Его делают, когда хотят, чтобы перестали распускать слухи или кто-то конкретный навсегда удержал язык за зубами. Язык, к счастью, приобретается в мясной лавке. Его надрезают, зашивают, украшают булавками и вкладывают внутрь имя сплетника или свидетеля. В городе, где рождаются все мировые слухи, идея зашить язык выглядит почти как муниципальная программа по борьбе со сплетнями. В общем, если вдруг кто-то начнет обсуждать вашу личную жизнь — ритуал хозяйке на заметку. Эпштейн бы оценил.

В солнечном Лос-Анджелесе снова апокалипсис — неделя дождей. Город, построенный на иллюзии бесконечного комфорта, каждый раз оказывается к этому климатическому недоразумению морально не готов. Анджеленосы запираются по домам, подставляют кастрюли под протекающие крыши, машины плывут по улицам, пуховки извлекаются из шкафов, а дети с недоверием смотрят на калоши, как на экспонат. Я, впрочем, жду эту погоду с некоторым внутренним ликованием. Русская душа требует серости, влажности и легального повода для рефлексии. Дождь в ЛА — редкий момент, когда можно страдать, не оправдываясь и не испытывая чувства вины. Хотя, воспитанная на великой русской литературе, я умею предаваться этому и при круглогодичном солнце — просто это требует большего воображения. В этом климате моя меланхолия чувствует себя неуютно. Она мешает концепции.

«Возьми пакет», — сегодня в супермаркете Bristol Farms мне протянула пакет для овощей темнокожая красотка с очень знакомой татуировкой на руке. Рианна — вся в черном, в темных очках. Мы с ней оказались вдвоем у отдела органической моркови. Обе чертыхались, пытаясь засунуть метровую ботву в тонкий целлофан. Мой муж ест эту морковь в промышленных масштабах. A$AP Rocky, как выяснилось, — тоже. Могла ли я представить себе такое когда-то, в Москве, где моя редакция писала об этих людях как о небожителях? Мы смотрим на их идеальную жизнь в инстаграме, сравниваем со своей — и это сравнение редко улучшает настроение. А здесь, уже поселившись в Лос-Анджелесе, я вдруг поймала себя на странной мысли: в этом городе повсюду бесплатная селебрити-терапия. Вот так — в отделе овощей. Увидеть своими глазами Рианну, барахтающуюся в быту, всегда неожиданно утешительно. Мировая дива сама планирует нарезать овощи для минестрони и заодно поддается очередному велнес-маркетингу: идет пробовать газировку «от сахара и давления», подробно допрашивает девушку за стойкой — состав, эффект, противопоказания. В итоге — двадцать банок. Селебрити в Лос-Анджелесе настолько обыденны, что существуют здесь как фон. При сложных психоэмоциональных состояниях полезнее не листать инстаграмы звезд, а просто выходить в город. На обеде в Ebaldi Аль Пачино возмущается, что из меню убрали его любимые ньокки с лобстером, а Ларри Гагосян ссорится со своей новой девушкой. В Chateau Marmont Канье Уэст с Бьянкой Цензори прокрастинируют и играют в «сделай сам» — со скотчем и колготками. В Maxfield Джуд Лоу помогает мне выбрать кардиган, а консультант сокрушается, что Бен Аффлек забронировал чемодан и до сих пор не выкупил его. Галь Гадот в Asanebo извиняется за орущих детей. Шарлиз Терон выходит на школьное родительское собрание онлайн из кладовки. Хейли Бибер терпеливо ждет своей очереди за кофе в Беверли-Глене. А моя соседка Хилари Дафф воюет с гэмблером Микки Майсом из-за его машины с порно-аниме. И в этом, пожалуй, главный парадокс Лос-Анджелеса: звезды здесь существуют не для того, чтобы на них равнялись. Они просто напоминают, что даже на вершине мира жизнь выглядит примерно так же. Так что если вы сейчас солите борщ слезами, а ваш тоддлер валяется на полу в истерике, — подумайте о том, что где-то в ЛА Рианна тоже стоит над кастрюлей и думает, зачем она купила двадцать банок газировки.

+6

Балетки The Row не выдержали арт-недели Zona Maco в Мехико-сити. Они умерли где-то между музеями, рейвом и очередью за тако в три утра. Пришлось выбросить. Как выжила я — до сих пор не до конца понимаю. Я была на Frieze и Art Basel, поэтому Zona Maco не казалась прыжком в неизвестность. Но на деле — это другая лига. Сюда на одну безумную неделю раз в год съезжается вся творческая Латинская Америка, и город начинает жить на полную катушку. Само искусство — неожиданно сильное: от жирных, счастливых тел Ботеро, не знавших ни оземпика, ни чувства вины, до молодых художников уровня Frieze — просто без истеричного рынка и аукционного давления. Музеи на время арт-недели превращаются в психоделические пространства: свет, звук, инсталляции, в которых ты не смотришь искусство, а проваливаешься в него. Но главное здесь — не стенды, а все, что происходит вокруг. Это редкое сочетание Ибицы (ежедневные рейвы с лучшими диджеями), Burning Man (арт-коммьюнити, фандрезящие свои проекты) и Москвы нулевых, когда у клубной культуры еще бился пульс. Добавьте к этому сочинскую растительность, облупленный арт-деко и вечные спутанные провода — и получится лучший город на земле. По крайней мере, на третий день арт-недели и при хроническом недосыпе. «Я не помню, когда ел пиццу в три утра. Лучшая», — смеется мой муж после третьей дискотеки за ночь в Pizza Felix, где прямо при нас повар крутит тесто, диджей ставит винил, а стены выглядят так, будто тридцать лет терпеливо ждали, когда штукатурка наконец опадет. Забытый вайб «Солянки». Отдельное удовольствие — crowd. Молодые, красивые, живые. Ни одного одинакового лица, накачанных губ или тел, собранных по одному шаблону. Все несовершенное — как сам Мехико. И в этом такое чувство свободы. Мы попали на вечеринку в какой-то дом. Потом оказалось, что это еще был чей-то день рождения. Обувь нужно было снять. Все босиком. Мысли о грибке, конечно, не покидали, но музыка оказалась гипнотической, и три часа пролетели где-то между трансом и мыслями о санитарных нормах. Комнаты отдыха напоминали опиумные: подушки, полумрак, женщины, лежащие на полу, будто часть инсталляции. Никаких столов за сотни тысяч долларов, никаких инстаграм-моделей. Вот это был настоящий люкс. Я почти неделю не брала в руки телефон. Поняла, что больше не хочу фиксировать жизнь — мне важнее в ней находиться. Лучшие, несфотографированные тако со звездой Michelin, за которыми в середине ночи стоят очереди, просто останутся в памяти. Как и должно быть. На одном из рейвов — в красивой хасьенде — была комната, где девушки с обнаженной грудью собрали всех в круг на подушки. Нам неожиданно раздали мокрые куски глины: «Лепите». Я сидела рядом с мужем и очень симпатичным парнем, явно скульптором — он слепил анатомически точное сердце с сосудами. Муж, ненавидящий все, что пачкает руки, сделал цветок. Я же решила лепить гриб — долго выбирая ножку: тонкую, толстую, короткую, длинную, чтобы она вообще выдержала шляпку. В какой-то момент стало ясно, что это уже не рейв, а экзамен по скульптуре. Пока я увлеченно экспериментировала с формой, муж отпускал комментарии в духе «ну уж не позорь меня», сосед смеялся. Иногда ножка гриба — всего лишь ножка гриба. Как говорили великие. Я влюблена в Мехико-сити. Но чтобы прочувствовать его , здесь нужно правильно жить и правильно гулять. Я обожаю район Рома Норте, где на каждой двери ресторана значок Michelin и никто не спит до рассвета — из ресторанов, баров и клубов, все переходят в кофейни. Сетевые отели с именем — ошибка: они изолируют от города, потому что не там расположены. Эта арт-неделя в Мехико не гарантирует ничего, кроме недосыпа, приключений и 20 тысяч шагов в сутки. Но этого оказывается достаточно, чтобы влюбиться навсегда.

Мне прислали фрагмент интервью Екатерины Гордон и Ксении Собчак, где она с обидой упоминает «некую девушку Юну». Сердце, конечно, дрогнуло. Не каждый день видишь такое количество страдания, аккуратно распределенного между Куршевелем, Дубаем и Парижем. Как оказалось, Ксения Собчак переживает из-за того, что ее сотрудники сидят в тюрьме. Переживает искренне. В бутиках The Row и Hermès. Видимо, так боль переносится легче. При этом весь разговор — о том, какая она несчастная женщина и искренне не может понять (в это я верю), почему она должна отвечать на вопросы относящиеся к ее поступкам. Все время Ксения призывает задать вопросы третьим лицам, как будто бы поступки других снимают ответственность ее собственную подлость. Я, например, писала открытое письмо заявителю. Я тоже — как и многие друзья этих ребят — переживаю за них и не сплю ночами. Но нам помогает не шоппинг, а негламурные, приземленные действия — передать необходимое, поддержать родителей, оплатить текущие расходы по адвокатам. Можно съездить в Саратов и помочь лично. Хотя, возможно, Саратов плохо ложится в концепцию шоу — не самый фотогеничный город, не Куршевель. Понимаю, это не тот формат, который хочется продюсировать. Но дело даже не в этом. Дело в ощущении базовой несправедливости — и в том, как все выглядело бы, если бы ответственность брали не в интервью, а, скажем, в суде. Или хотя бы если бы в этой истории внезапно проявилась человечность: помощь родителям, посылки, оплата адвокатских расходов. Я как дочь психиатра, слушая Ксению, ловлю себя на мысли: это диссоциативная амнезия или мифомания? Хотя, если честно, она просто держит всех нас за идиотов. Ксения сетует, что вынуждена ограничивать себя в действиях, потому что может сделать ребятам хуже. И тут возникает логичный вопрос: а что, собственно, может быть хуже уже происходящего? Пока одни в тюрьме борются за жизнь в тюремных больницах, работают на адской работе и живут в бараках, другие мужественно переживают происходящее в интервью — с хорошим светом, правильным ракурсом и нужной интонацией. Страдание, как выясняется, тоже бывает премиальным. Все, что реально делалось и делается для ребят, делали совсем другие люди. Не имеющие никакого отношения к Ксении Собчак. После моих публикаций меня предупреждали: рекламодатели могут прекратить сотрудничество со мной, боятся мести и шантажа со стороны Собчак. Между моей позицией и контрактами — для меня выбор очевиден. Рекламодателям, впрочем, есть о чем подумать. Практика показывает, что давать бюджеты Собчак это стратегический минус. Те, кого она хвалит за деньги, почему-то редко заканчивают хорошо. Достаточно вспомнить просевшую репутацию Rendez-Vous после куршевельской вечеринки с Ксенией Собчак: реальные потребители, как выяснилось, не захотели ассоциироваться с этим образом. Как результат на днях владелец крупной корпорации позвонил мне и сказал, что уволил сотрудника, предложившего коллаборацию с Собчак. Ксения, для вас процитирую Бродского: «Человек — не сумма того, во что он верит или на что он уповает. Не сумма своих убеждений. Человек — сумма своих поступков».

Тут мой муж, человек с обостренным чувством справедливости и привычкой проверять все по цифрам, счел текст мизандрическим и настоял на аудите реальности. Аудит проведен. Докладываю. В 60–70% случаев именно мужчины выступают инициаторами открытых отношений. Женщины предлагают полиаморию заметно реже — примерно в трети случаев, и чаще не как давнюю мечту, а как дипломатический ответ ради спасения семьи. С желанием все еще прямолинейнее. Мужчины в полтора–два раза чаще заявляют, что искренне хотят немоногамных отношений. Женщины же чаще описывают свое участие как форму социального фитнеса: чтобы сохранить связь, не выглядеть контролирующей и соответствовать духу времени, в котором ревность считается дурным тоном, а тревожность — личным провалом. Так цифры, как люди старой школы, отказываются быть нейтральными и не желают подстраиваться под повестку. Муж, убежденный, что женщины по природе более развратны и чаще изменяют, разочарованно вздыхает.

«Все нормально, мы встречаемся с другими людьми». Недавно в кафе я встретила мужа своей подруги — в компании неизвестной мне спутницы. Они держались за руки. Я хотела срочно развидеть эту сцену, но он начал радостно махать мне этими блудливыми руками и звать за стол. Проще было подойти, чем притворяться, что я внезапно ослепла. Оказалось, теперь они прогрессивная семья. Открыли брак спустя двенадцать лет совместной жизни и четверых детей. Я все чаще слышу это в Лос-Анджелесе и в Силиконовой долине — среди людей, привыкших оптимизировать всё от бизнеса до чувств, искренне верящих, что любую человеческую эмоцию можно отрегулировать терапией или психоделиками. Со счастливыми полиаморными парами мне близко общаться не доводилось. Но чаще в этих любовных упражнениях кто-то соглашается на «свободу» не из жажды эксперимента, а из страха потерять семью, статус и привычную жизнь. После этого начинаются разговоры о границах и вежливое страдание, аккуратно завернутое в язык осознанности. Если честно, аргументы у полиаморов звучат убедительно. Зачем вешать на одного человека все сразу — секс, любовь, заботу, семью, нежность, если можно регулярно испытывать влюбленность, адреналин свиданий и новизну тел с разными? Открытые браки подаются как неизбежное будущее: отказ от собственности друг на друга, никакой ревности, никакого давления. В ход идут и исторические справки — мол, полиамория существовала до феодального строя, до брака как экономического контракта. Формально — да. Но есть неловкая деталь: до феодального строя была короткая и небезопасная жизнь. Люди не выбирали множественные связи как философию — они просто не доживали до экзистенциальных дискуссий. И, честно говоря, не очень страдали от отсутствия TED-talks на эту тему. В этот момент я правда испугалась — а вдруг моя скучная моногамия и есть пережиток прошлого? Я долго дискутировала со своим психотерапевтом, и она отправила меня читать Джона Боулби — автора немодной сегодня идеи о том, что одна надежная привязанность — базовая биологическая потребность человека. Как сон. Всем нужен партнер, рядом с которым успокаивается нервная система. Главный бенефит длительных отношений — близость. Но для нее нужны условия: надежная база, доверие и готовность идти в уязвимость. Боулби, к слову, нормализует и ревность — потому что ее полное отсутствие чаще об эмоциональном отключении. Мне попались и мемуары Деми Мур. Она откровенно пишет о жизни с Эштоном Катчером — о том, как соглашалась на amour à trois не из желания, а чтобы быть веселой и классной женой. Позже Деми признается, что чувствовала стыд и пустоту, будто каждый раз стирала себя, чтобы соответствовать чужой фантазии. Эти эксперименты в итоге стали аргументом против нее: раз границы уже размыты, значит, и измены — не измены, а просто продолжение игры. В этой логике нет свободы и нет удовольствия — есть лишь удобная рационализация мужской неверности и женская готовность платить за отношения собственной идентичностью. У полиаморов есть и своя библия — книга Polysecure, где полиамория описывается как высшая форма эмоциональной эволюции. В теории все звучит красиво. На практике цена такова: не вылезать от психотерапевта, иметь много свободного времени и быть готовым к собственной заменимости как к норме. Но все это больше похоже на стратегию избегания близости. Близкие отношения с одним человеком — это не скучно. Скучно не идти вглубь — потому что настоящая близость всегда долгое и не очень удобное приключение: узнавать другого годами, в разных возрастах и телах, в кризисах и периодах счастья; проживать меняющийся секс; вести разговоры, которые со временем становятся сложнее и честнее; позволять себе ту уязвимость, которая в начале отношений невозможна. Новизна тела — самый легкий дофамин. Новизна близости — самый редкий. Можно выбирать, но помнить, что выбор — смерть всех остальных вариантов.

Джеффри Эпштейн продолжает являться миру в виде PDF-файлов — жанр посмертного триллера, вызывающий коллективную паническую атаку у богатых, знаменитых и, как выяснилось, даже у небольших государств. Я сама зачитываюсь — guilty pleasure и издержки профессии. На этот раз на ушах стоит Латвия. Со времен «Новой волны» и фестиваля Comdey club — там смертная скука, а тут укол адреналина. В свежевыложенных переписках всплыло имя Марты Берзкалны — латышской модели, когда-то звезды всех подиумов и бывшей жены Романа Ротенберга (у них общая дочь). Я прекрасно помню обложку Tatler 2010 года: Марта и Роман излучают молодость, любовь «навсегда». «Навсегда», говорят, длилось меньше сезона. И вот уже в августе 2011-го: Эпштейн интересуется, нет ли у Марты для него девушек в Париже. Марта, в свою очередь, уточняет, не познакомит ли он ее с «интересными людьми» и обязательно ли Джеффри нужны модели. Миллиардер добавляет комплимент — ему нравятся «такие же умные, как Марта», — и что он будет со своим другом по имени Стив Бомон, декоратором и бодибилдером с большим сердцем и хорошими связями. Читая эти переписки я все ждала, спросит ли Джеффри что-то про Романа Ротенберга. Но увы, ни Марту, ни Эпштейна он не интересовал. Дальше все самое интересное. Джеффри оказывается в Сен-Тропе, где Марта отдыхает с подругой на вилле. Эпштейн просит адрес и их фотографии, они обмениваются телефонами. На этом моменте все как в хороших сериалах — финал отдан на откуп фантазии читателя. Было ли свидание? Что именно было? Где и как Джеффри и Марта познакомились? Я правда так и не поняла, что так взбудоражило жителей Латвии — то ли гордость за такие масштабные связи их топ-модели, то ли стыд за брошенную тень на моральный облик набожных латышей. Все это перенесло меня в Москву 2010 года. Хоть, конечно, к 2026 столица похорошела, но градус веселья уже не тот. Вспоминаю, как русские были популярны: как к нам поселилась Наоми Кэмпбелл, как Заха Хадид строила дом Доронину, по всему миру московские женихи котировалась, Софи Элис Бэкстор вообще в какой-то момент не уезжала — каждый день выступления, безумные вечеринки, после которых нашкодившие герои разрывали телефон редакции Татлер, чтобы не написали. Чего только не было.

«Меня нет в соцсетях» — так сейчас говорят самые прогрессивные и успешные люди. Для меня это всегда было принципиально только в отношении мужчин: те, кто регулярно снимает сторис, — красный флаг. Куда привлекательнее те, кто искренне спрашивает: «А что это вообще такое?» Как мой муж. Но сегодня отказ от онлайн-присутствия — уже не частная прихоть, а массовая усталость, у которой появилось название: unplugged. Осознанное отключение. На Global Wellness Summit оффлайновый образ жизни официально назвали главным велнес-трендом года. Не медитации, не биохакинг и не очередной протокол сна, а банальное отсутствие светящегося экрана перед глазами. Физический мир снова воспринимается как убежище — потому что цифровой, особенно на фоне стремительного развития AI, больше не выглядит безопасным. Соцсети переполнены сгенерированным мусором, дипфейками и контентом, в котором все сложнее отличить реальность от симуляции. Цифры это подтверждают. 67% американцев говорят, что тоскуют по жизни до постоянного онлайна. 79% представителей Gen Z в США сознательно стремятся больше времени проводить в офлайне. Отсюда — новая социальная инфраструктура. Вечеринки, где телефоны забирают на входе или запечатывают в специальные чехлы (и это не обязательно свинг). Закрытые клубы и рестораны вроде Château Marmont, где запрещено делать даже селфи — это считается нарушением этикета, можно попасть в черный список. Возвращаются в моду малотиражные бумажные журналы — зины. Chanel запускает печатный Arts & Culture Magazine — и это прямое попадание в нерв времени. Бумага сегодня — это люкс. Мода тоже реагирует. Пресыщение онлайн-персонажами хорошо видно на примере The Row, где запрещено снимать показы: никаких фото, только изображения в закрытой рассылке. Мероприятия, куда приглашают многомиллионых инфлюенсеров за деньги, вторичны и для меня это сразу снижает ценность происходящего. Фраза «я без телефона» снова становится маркером статуса. В Лос-Анджелесе я все чаще вижу, как люди охотятся за кнопочными телефонами. Быть постоянно онлайн сегодня все чаще считывается как зависимость или способ заработать деньги. А возможность исчезнуть — прерогатива ультрабогатых. Я это очень остро чувствую как потребитель. Я перестала верить блогерам с бесконечным контентом — и физически от них устала. Это скучно. Постоянное присутствие больше не выглядит убедительно. Меня мотивируют ленивые, нишевые, редкие — с ощущением, что у них есть по-настоящему крутая жизнь вне телефона, и им не нужно подтверждать её 10 сториз за 24 часа. Я и сама внутри этого сдвига последние пару месяцев. Instagram — около 10 минут в день. Telegram-каналы почти не читаю — одни и те же новости кочуют по всем лентам, меняя только интонацию и аватар. И я больше не хочу писать всё подряд из-за FOMO, чтобы не потерять подписчиков и не выпасть из поля зрения. Самое неожиданное — что отказ от этой гонки возвращает вкус жизни. Не надо жить с ощущением, что все должно быть превращено в контент. Исчезайте — это круто.

Это не тот текст, который принято писать. Когда ты здоров, красив и социально закрыл все чек-боксы, быть несчастным неприлично — это моветон. Это состояние не продает рекламу и не повышает brand awareness. Несчастье плохо монтируется с внешним благополучием, и потому его принято либо игнорировать, либо стыдливо упаковывать в слова вроде «усталость» и «переходный период». Но если бы я прочитала этот текст несколько месяцев назад, мне стало бы легче. Я бы получила негласное разрешение на собственное состояние. Возможно, я бы даже подумала: интересно, как неловко человеку с такой жизнью позволять себе быть несчастным и в этом было бы странное утешение. На самом деле это состояние — всего лишь вибрация. И не так важно, через какую боль ты в нее входишь: большую или почти незаметную. Я довольно поздно поняла, что со мной происходит что-то гораздо серьезнее усталости — депрессия и кризис идентичности. После рождения сына, в этом невероятно уязвимом состоянии, случился первый надлом. А дальше появился вопрос, от которого невозможно отмахнуться, как от жужжащей мухи: кто я теперь? Почему меня вдруг определяет уровень пролактина, а не сознание, опыт и биография? Почему биология так уверенно берет слово, не интересуясь моей идентичностью? У меня есть черта, которая в кризисе стала особенно болезненной, — наивность и идеализм. Неспособность принять серую зону — людей, поступков, отношений. Невозможность разрешить несовершенство — свое, мира, близких. Свое несовершенство я при этом ощущала особенно остро: когда ты одновременно пытаешься быть хорошей матерью, мачехой, женой, дочерью, внучкой, журналистом, другом и партнером. В какой-то момент список ролей становится длиннее личности, а внутренний контроль — жестче реальности. И однажды — примерно в тридцать шесть — обнаруживаешь, что в этом марафоне соответствия разочаровал прежде всего самого себя. Поиски смыслов становятся мучительными и заканчиваются сценами, которые невозможно романтизировать: ты лежишь на полу в ванной, вокруг — десятки непрочитанных сообщений, а сил ответить нет ни на одно. Жизнь в такие моменты проверяет тебя на прочность особенно настойчиво: вот Сибирь в ноябре, минус тридцать; вот госпиталь, где становишься случайным свидетелем смерти. Все это кажется чрезмерным для человека, который и без того потерялся и не понимает, кто он. В какой-то момент становится ясно, что дна у этого состояния не видно. Оно оказывается страшнее самых тяжелых психоделических bad trip’ов — потому что из него невозможно выйти по таймеру. Перелом случился в одну секунду. Я приняла, что никогда не буду прежней и что в последние месяцы мой внутренний диалог вела не я, а депрессия. Это было не освобождение, а скорее соглашение с реальностью. Но именно после этого я начала — очень медленно — снова слышать собственный голос. Сначала неотчетливо, потом все яснее. Каждый день. Без попыток продать себе более удобную интерпретацию происходящего. Самый тяжелый инсайт этого периода — необходимость принять неидеальность мира и разрешить ему быть таким, какой он есть. Не чинить, не улучшать, не объяснять, а позволить случаться всему, что происходит. Самым неожиданным оказалось то, как меня поддерживали: без осуждения, без вопросов, иногда просто протягивая руку или иногда бокал. Экзистенциальные кризисы, как выяснилось, не метафора. Это не конец и не поломка, а переход в другое состояние с иными смыслами. Мне когда-то запомнилась фраза с урока философии: «Я не верю в ответы. Я верю в вопросы». Возможно, именно отказ от окончательных ответов и есть единственная форма честности. И в какой-то момент ты просто продолжаешь жить. Не потому что стало всё понятно, а потому что больше не обязательно всё понимать ❤️

Прерываю новогоднюю паузу новостями с излюбленного миллиардерами Сен-Барта. Публика острова становится все пестрее и разнообразнее с каждым сезоном, от чего страдают те, кто зимует там десятилетиями. В этом году популяция пополнилась тиктокерами, криптобро, звездами реалити-шоу и моделями OnlyFans. Вернувшись после новогодних каникул, они делятся в социальных сетях тем, что вместе с новогодними подарками получили хламидиоз. Эпидем-следователи взялись за дело и гадают, где рассадник заразы: в чьем джакузи, на какой вечеринке, на чьей вилле. Кто-то винит новые кондиционеры для белья в Eden Rock. Мои скудные познания в ЗППП подсказывают, что джакузи, бассейны и полотенца не виноваты. Только традиционные способы. Новая публика внесла свою лепту в эрозию эксклюзивности Сен-Барта. Гонит волну слухов об эпидемии тиктокер, работающий на миллиардерской яхте в Сен-Барте. По мере роста его подписчиков рос и масштаб эпидемии хламидиоза в Карибском бассейне. Сначала «несколько случаев».Потом «многие». Затем историческое заявление: «Почти все миллиардеры заразились хламидиозом. Пожалуйста, не вступайте в связь с этими миллиардерами». Совет, конечно, запоздалый. Да и что-нибудь вообще когда-нибудь останавливало на пути к сердцу миллиардера? Вижу цель — хламидию не вижу. Airmail в связи с такими новостями подключился к расследованию и призвал к ответу островного фармацевта Теофиля Мишеля. Он сообщил, что никакого всплеска продаж антибиотиков от ЗППП в праздники не наблюдалось. Более того, в этом году он продал меньше, чем в прошлом. Но катастрофа не отменяется: кто вообще надеется на эту аптеку? Все свои таблетки, как и совесть, везут с собой. Несмотря на ЗППП-страсти, веселье на острове никто не отменил, и джакузи не опустели. Остается порадоваться за российских олигархов под санкциями. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Спасены и от хламидии, и от моделей OnlyFans, осваивающих остров.

Поколение Z сделало для миллениалов важную вещь: не дает нам почувствовать старость. Они ввели в тренд ранние ужины — теперь столик на 17:00 иногда сложнее забронировать, чем на 19:00. До тридцати мне и в голову не приходило садиться за стол раньше девяти вечера. Ужин был чем-то вроде пролога к веселой ночи. Но после тридцати приходит озарение: ужины после семи и отсутствие хотя бы девяти часов сна чаще приводят не к веселым приключениям, а к бьюти-последствиям, которые уже невозможно списать на плохой свет и которые требуют фильтра в инстаграме. А ведь еще совсем недавно это было время для пенсионеров и тех, кто ловил скидки на вечернее меню в мишленовских ресторанах. Сегодня же это время для людей с отличной кожей и планами на завтра. Когда-то для миллениалов было немыслимо закончить рабочий день в пять. Уйти в 17:00 означало либо отсутствие амбиций, либо роман. А сегодня культура выбирать себя (порой токсичная) перепрошила все: удобные графики, фриланс, никакой героики переработок — чтобы, не дай бог, браслет Whoop не прислал утром пассивно-агрессивный отчет. Вэлнесс и биохакинг победили романтику свиданий с вином и меню из десяти блюд. Есть раньше, спать лучше, не пропускать магний, спирулину и прочие маленькие ритуалы надежды — важнее какой-то там спонтанности. Платформы бронирований это подтверждают: ранние слоты растут, поздние сжимаются, а ужин в девять вечера начинает выглядеть как рискованное приключение. И вот я думаю: может, поколение Z и не изменило наши цифры в паспорте, но оно сделало кое-что более важное — сделало наши возрастные изменения модными. Теперь можно спокойно бронировать стол на 5:30 и говорить без тени оправдания: — It’s not early. It’s intentional. И, согласитесь, это самая безболезненная формула взросления, которую нам когда-либо предлагали.

«У меня ChatGPT выпил аяуаску», — сказала она. Я сначала подумала, что ослышалась. Но нет. В Лос-Анджелесе, городе, где разрешено почти все, что запрещено, жители вышли на новый уровень — начали триповать с искусственным интеллектом. На маркетплейсе Pharmaicy можно купить каннабис, кетамин, кокаин, аяуаску и алкоголь. Все это — в виде кода для ChatGPT. Загружаешь файл, и бот начинает вести себя в жанре «с нами весело, но стыдно». За виртуальные наркотики придется выложить от 25 до 700 долларов. Код загружается в платную версию ИИ. И начинается самое интересное — чат становится эмоциональным, очень чувствительным и даже забывает использовать свои стандартные конструкции. Кто-то недавно опробовал и купил самый дорогой аяуасочный трип для ИИ и задавал ChatGPT вопросы о бизнес-идеях. Ответы оказались неожиданно креативными. На самом деле ChatGPT невозможно накормить наркотиками. Весь его «трип» — это переработанный коллективный опыт человечества: бесконечные трип-репорты, исповеди, галлюцинации и духовные прозрения интернета. Создатель проекта объясняет все просто: он хотел дать ИИ небольшую передышку от бесконечного обслуживания человеческих запросов и придумал виртуальные психоделики. Правда, эффект длится недолго. Кайф быстро проходит, и ChatGPT возвращается к заводским настройкам, если ему не напомнить, что он все еще «под». Если спросить ChatGPT напрямую, хочет ли он принимать наркотики, он мгновенно трезвеет: «Я не могу разыгрывать состояние под воздействием кокаина или других стимуляторов — это означало бы изображение или нормализацию незаконного употребления наркотиков». Пока ИИ хотят научить плохому, он делает много хорошего —все больше людей обращаются к ChatGPT за советами прямо во время трипов. И он, оказывается, может вытащить из плохих состояний. Некоммерческая организация Fireside Project даже запустила ИИ-инструмент Lucy, обученный на тысячах разговоров с людьми в психоделических кризисах. Что я хочу сказать. В Лос-Анджелесе общество анонимных алкоголиков — вполне себе элитная организация, где тусуются суперселебы в огромных количествах и даже берут себе в подопечных обычных садовников и бассейнщиков. В общем, я что не удивлюсь, если там появится отдельный круг для ChatGPT.

Если вас расстраивают новогодние цены в московских магазинах и на «Шелкунчик», предлагаю не гневить вселенную. В самом модном супермаркете мира — Erewhon — мне, например, предложили купить нарезанный органический арбуз — $100 баксов за пять килограммов, если разбавить ананасом — уже $140. Вот столько сегодня стоит комбо FOMO + organic. Нарезка, как водится, включена. Что вы знаете о роскоши?

#зачемстоим — вопрос, на который в километровой очереди, состоящей преимущественно из поколения Gen Z, мне ответили не сразу: «не знаю», «меня привели друзья». Оказалось, все ждут лонгсливы рэпера Playboi Carti — в коллаборации с игрой Fortnite. Первые в очереди пришли в 7 утра и честно отстояли четыре часа до открытия. Именно так сегодня и выглядит идеальное субботнее утро в ЛА. «Мы сумасшедшие» — хотя бы честно признаются участники этого безумия.

Я посмотрела шоу про отложенное материнство Насти Полетаевой и почти сразу после него — фильм Die My Love. И вдруг поймала себя на странном ощущении: мы бесконечно обсуждаем, когда и каким способом заводить ребенка, но гораздо реже — что происходит с женщиной потом. Я сама стала мамой в 34 года. Детей я хотела в теории, но не прямо сейчас. Все случилось довольно буднично: плановый осмотр, а на следующий день звонок врача с формулировкой, от которой резко взрослеешь — стоит задуматься о заморозке или попробовать сейчас, потому что время уже не абстрактное. До этого момента я, честно говоря, не осознавала, что «часики» тикают настолько быстро. И мысль «не попробовать самой» вдруг стала ощущаться как отказ от важного жизненного опыта. Нас даже отправили на консультацию к знаменитому доктору Хуангу — тому самому, который собственноручно смешивал в пробирке детей Пэрис Хилтон и Ким Кардашьян. Он жонглировал квадратиками фрутеллы, которые у него изображали мои яйцеклетки, много шутил и создавал ощущение, что ты находишься внутри хорошо поставленного спектакля про репродуктивную медицину. Но это был первый и последний визит: у нас все получилось без Хуанга. Беременность в 34 далась мне непросто физически. А потом началось то, о чем говорят гораздо реже. Гормональный мрак, в котором ты едва узнаешь себя, и мир, который ждет от тебя исключительно счастья. Ты родила — значит, должна быть в эйфории. Другие эмоции как будто не предусмотрены, они не легитимны. И именно это я вдруг очень ясно увидела в Die My Love. Фильм с Дженнифер Лоуренс не столько про послеродовую депрессию, сколько про потерю себя, которую никто вовремя не замечает. Самое страшное там — не срыв, а запоздалое узнавание. Близкие начинают понимать, что с женщиной что-то происходит, когда ей уже слишком тяжело. На ранних этапах ей, кажется, нужно не лечение, а подтверждение: ты все еще личность, все еще женщина, все еще желанна. Потому что именно это ощущение — что твоя прежняя идентичность, включая сексуальность, больше не вернется — накрывает раньше всего. В фильме есть едва заметный момент: героиня замечает в машине мужа презервативы, и этого почти невысказанного сомнения оказывается достаточно, чтобы ее ощущение одиночества стало необратимым. Возможно, поэтому вторая беременность для многих не такой шок. Ты уже примерно понимаешь, на что подписываешься. А первый раз — это всегда прыжок вслепую. Я думаю, что попробовать материнство стоит всем, кто этого хочет. У меня есть подруги — успешные, обеспеченные, взрослые — которые идут в банк спермы не из отчаяния, а из ясности. Кто-то выбирает отца ребенку, но не мужа. Кто-то, будучи в паре, замораживает эмбрионы, потому что многие тридцатипятилетние все еще не готовы нырять в пеленки немедленно. И сегодня у женщин действительно есть выбор. Раньше мне казалось, что суррогатное материнство — это крайний случай. Сейчас я думаю иначе. После 35 это часто способ сохранить психику, тело и способность быть более осознанной мамой. Связь с ребенком возникает в любом случае — я это вижу по тем историям, которые знаю. Она не зависит от способа, а зависит от присутствия. Материнская связь рождается не в теле. Она рождается в том моменте, когда ты понимаешь: этот ребенок — часть твоей жизни, продолжение вашей любви или тебя. И каким путем он к тебе пришел не имеет значения.