YUNA / Юния Пугачева

«Все нормально, мы встречаемся с другими людьми». Недавно в кафе я встретила мужа своей подруги — в компании неизвестной мне спутницы. Они держались за руки. Я хотела срочно развидеть эту сцену, но он начал радостно махать мне этими блудливыми руками и звать за стол. Проще было подойти, чем притворяться, что я внезапно ослепла. Оказалось, теперь они прогрессивная семья. Открыли брак спустя двенадцать лет совместной жизни и четверых детей. Я все чаще слышу это в Лос-Анджелесе и в Силиконовой долине — среди людей, привыкших оптимизировать всё от бизнеса до чувств, искренне верящих, что любую человеческую эмоцию можно отрегулировать терапией или психоделиками. Со счастливыми полиаморными парами мне близко общаться не доводилось. Но чаще в этих любовных упражнениях кто-то соглашается на «свободу» не из жажды эксперимента, а из страха потерять семью, статус и привычную жизнь. После этого начинаются разговоры о границах и вежливое страдание, аккуратно завернутое в язык осознанности. Если честно, аргументы у полиаморов звучат убедительно. Зачем вешать на одного человека все сразу — секс, любовь, заботу, семью, нежность, если можно регулярно испытывать влюбленность, адреналин свиданий и новизну тел с разными? Открытые браки подаются как неизбежное будущее: отказ от собственности друг на друга, никакой ревности, никакого давления. В ход идут и исторические справки — мол, полиамория существовала до феодального строя, до брака как экономического контракта. Формально — да. Но есть неловкая деталь: до феодального строя была короткая и небезопасная жизнь. Люди не выбирали множественные связи как философию — они просто не доживали до экзистенциальных дискуссий. И, честно говоря, не очень страдали от отсутствия TED-talks на эту тему. В этот момент я правда испугалась — а вдруг моя скучная моногамия и есть пережиток прошлого? Я долго дискутировала со своим психотерапевтом, и она отправила меня читать Джона Боулби — автора немодной сегодня идеи о том, что одна надежная привязанность — базовая биологическая потребность человека. Как сон. Всем нужен партнер, рядом с которым успокаивается нервная система. Главный бенефит длительных отношений — близость. Но для нее нужны условия: надежная база, доверие и готовность идти в уязвимость. Боулби, к слову, нормализует и ревность — потому что ее полное отсутствие чаще об эмоциональном отключении. Мне попались и мемуары Деми Мур. Она откровенно пишет о жизни с Эштоном Катчером — о том, как соглашалась на amour à trois не из желания, а чтобы быть веселой и классной женой. Позже Деми признается, что чувствовала стыд и пустоту, будто каждый раз стирала себя, чтобы соответствовать чужой фантазии. Эти эксперименты в итоге стали аргументом против нее: раз границы уже размыты, значит, и измены — не измены, а просто продолжение игры. В этой логике нет свободы и нет удовольствия — есть лишь удобная рационализация мужской неверности и женская готовность платить за отношения собственной идентичностью. У полиаморов есть и своя библия — книга Polysecure, где полиамория описывается как высшая форма эмоциональной эволюции. В теории все звучит красиво. На практике цена такова: не вылезать от психотерапевта, иметь много свободного времени и быть готовым к собственной заменимости как к норме. Но все это больше похоже на стратегию избегания близости. Близкие отношения с одним человеком — это не скучно. Скучно не идти вглубь — потому что настоящая близость всегда долгое и не очень удобное приключение: узнавать другого годами, в разных возрастах и телах, в кризисах и периодах счастья; проживать меняющийся секс; вести разговоры, которые со временем становятся сложнее и честнее; позволять себе ту уязвимость, которая в начале отношений невозможна. Новизна тела — самый легкий дофамин. Новизна близости — самый редкий. Можно выбирать, но помнить, что выбор — смерть всех остальных вариантов.