YUNA / Юния Пугачева

Это не тот текст, который принято писать. Когда ты здоров, красив и социально закрыл все чек-боксы, быть несчастным неприлично — это моветон. Это состояние не продает рекламу и не повышает brand awareness. Несчастье плохо монтируется с внешним благополучием, и потому его принято либо игнорировать, либо стыдливо упаковывать в слова вроде «усталость» и «переходный период». Но если бы я прочитала этот текст несколько месяцев назад, мне стало бы легче. Я бы получила негласное разрешение на собственное состояние. Возможно, я бы даже подумала: интересно, как неловко человеку с такой жизнью позволять себе быть несчастным и в этом было бы странное утешение. На самом деле это состояние — всего лишь вибрация. И не так важно, через какую боль ты в нее входишь: большую или почти незаметную. Я довольно поздно поняла, что со мной происходит что-то гораздо серьезнее усталости — депрессия и кризис идентичности. После рождения сына, в этом невероятно уязвимом состоянии, случился первый надлом. А дальше появился вопрос, от которого невозможно отмахнуться, как от жужжащей мухи: кто я теперь? Почему меня вдруг определяет уровень пролактина, а не сознание, опыт и биография? Почему биология так уверенно берет слово, не интересуясь моей идентичностью? У меня есть черта, которая в кризисе стала особенно болезненной, — наивность и идеализм. Неспособность принять серую зону — людей, поступков, отношений. Невозможность разрешить несовершенство — свое, мира, близких. Свое несовершенство я при этом ощущала особенно остро: когда ты одновременно пытаешься быть хорошей матерью, мачехой, женой, дочерью, внучкой, журналистом, другом и партнером. В какой-то момент список ролей становится длиннее личности, а внутренний контроль — жестче реальности. И однажды — примерно в тридцать шесть — обнаруживаешь, что в этом марафоне соответствия разочаровал прежде всего самого себя. Поиски смыслов становятся мучительными и заканчиваются сценами, которые невозможно романтизировать: ты лежишь на полу в ванной, вокруг — десятки непрочитанных сообщений, а сил ответить нет ни на одно. Жизнь в такие моменты проверяет тебя на прочность особенно настойчиво: вот Сибирь в ноябре, минус тридцать; вот госпиталь, где становишься случайным свидетелем смерти. Все это кажется чрезмерным для человека, который и без того потерялся и не понимает, кто он. В какой-то момент становится ясно, что дна у этого состояния не видно. Оно оказывается страшнее самых тяжелых психоделических bad trip’ов — потому что из него невозможно выйти по таймеру. Перелом случился в одну секунду. Я приняла, что никогда не буду прежней и что в последние месяцы мой внутренний диалог вела не я, а депрессия. Это было не освобождение, а скорее соглашение с реальностью. Но именно после этого я начала — очень медленно — снова слышать собственный голос. Сначала неотчетливо, потом все яснее. Каждый день. Без попыток продать себе более удобную интерпретацию происходящего. Самый тяжелый инсайт этого периода — необходимость принять неидеальность мира и разрешить ему быть таким, какой он есть. Не чинить, не улучшать, не объяснять, а позволить случаться всему, что происходит. Самым неожиданным оказалось то, как меня поддерживали: без осуждения, без вопросов, иногда просто протягивая руку или иногда бокал. Экзистенциальные кризисы, как выяснилось, не метафора. Это не конец и не поломка, а переход в другое состояние с иными смыслами. Мне когда-то запомнилась фраза с урока философии: «Я не верю в ответы. Я верю в вопросы». Возможно, именно отказ от окончательных ответов и есть единственная форма честности. И в какой-то момент ты просто продолжаешь жить. Не потому что стало всё понятно, а потому что больше не обязательно всё понимать ❤️