Рембодлер

Путь к успеху Мел Роббинс начался с того, что она лежала утром на кровати и думала, как бы с нее встать. Безработная, с кучей долгов, она слушала, как дребезжит будильник; вставать не хотелось. И тут она вспомнила, как смотрела запуск ракеты по телевизору, где NASA отчитывала секунды до старта 5-4-3-2-1. А что, если так же отсчитать и запустить себя с кровати, подумала Роббинс. Она отсчитала c пяти до одного и встала. Черт возьми, это работает, удивилась Роббинс и начала применять насовскую методику к другим сложным занятиям: выносу мусора, составлению резюме, написании книги. Она начала рассказывать про NASA и ракету на конференциях, стала лайф-коучем. Книга под названием «Правило 5 секунд» сделала Роббинс популярной. Эту историю — не получается изменить свою жизнь? Я знаю каково это — она повторяет во введении своей последней книги, которая называется «Пусть они». Она вышла в декабре 2024 года и разошлась уже тиражом более 8 млн экземпляров. Сейчас это самая популярная книга по селф-хелпу в мире. Она занимала всевозможные топы продаж в США, Великобритании и других странах (например, она стала самой продаваемой книгой в 2025 году в Ирландии). В России она тоже продается. «Пусть они» вывела Роббинс из лиги лайф-коучей в более прибыльную лигу бизнес-коучей, потому что теперь ее правила можно применять в бизнесе, пишет FT: «Работы Роббинс получили одобрение корпоративных коучей». Вместе с коучем для топ-менеджеров Дэвидом Гербицем она написала дополнительную главу. В чем идея книги. Перестаньте тратить энергию на контроль над другими людьми — их мнениями и действиями. Вместо этого сосредоточьтесь на себе, своей жизни и том, что вы можете изменить. «Пусть они делают, что хотят — а вы живите своей жизнью». Она высказала эту идею в своем инстаграме (принадлежит Мета, признанной экстремисткой). Появились мемы, подкасты и челленджи. Многие стали делать татуировки (в книге есть их фото) с фразой «Let Them». Опра Уинфри сказала, что книга «переворачивает игру». Газета The New York Times написала профайл Мел Роббинс в декабре 2024 года. Журналистка Кэтрин Пирсон рассказывает, что как только она пришла к Роббинс, та ее крепко обняла, а затем попросила своих сотрудников (17 человек) зачем-то поаплодировать ей. У Роббинс — медиакомпания, которая выращивает хиты. В инстаграме — 7 миллионов подписчиков, в тиктоке — 2,7. Она пишет пост и если он становится вирусным, то компания превращает его в эпизод подкаста, если и эпизод становится вирусным, то его можно превратить в сериал или, как в случае с «Пусть они», — в книгу. «Мне кажется, в сфере интеллектуального лидерства существует навязчивая идея быть умным», — говорит Роббинс в интервью NYT. — «А я бы предпочла быть полезной». Теория Роббинс похожа на упрощенную версию поп-стоицизма — на стоицизм, прошедший сто раз через дробилку. А ее метод очень точно описывает ситуацию в поп-культуре. «Если вам кажется, что это слишком поверхностная концепция для книги объемом более 300 страниц — настолько очевидная, что смешная, — так в этом вся суть», — говорит Роббинс. «Это дешевый трюк — и он работает».

Узнал, что в Бразилии можно сократить тюремный срок чтением книг, одна книга — минус четыре дня срока. Этим решил воспользоваться бывший президент Жаир Болсонару. В прошлом году он получил 27 лет за попытку государственного переворота. Вот только раньше Болсонару говорил, что не любит читать: «Извините, у меня нет времени читать. Прошло три года с тех пор, как я читал книгу». The Guardian пишет, что утвержденные в тюремной программе книги, как назло, не те, что могут понравиться бывшему национальному лидеру: «в список входят работы о правах коренных народов, расизме, окружающей среде и насилии, имевшем место при диктатуре в стране в 1964-1985 годах – режиме, который Болсонару открыто поддерживал». Чтобы воспользоваться программой заключенные должны сдать после чтения книги письменный отчет. В программе есть и классическая художественная литература, например, «Дон Кихот», «Война и мир», «Преступление и наказание», «Скотный двор» и другие. В 2018 году Болсонару говорил, что его любимую книгу написал Карлос Брильанте Устра — полковник армии, которого обвиняют в пытках сотен заключенных во время диктатуры. PS. В январе программа сокращения тюремного срока за чтение книг заработала в Узбекистане. Здесь скидывают три дня — но в год можно сократить не более 30 дней.

Чтение как порок — Адам Хирш в Атлантике выступает против утилитарного подхода к чтению. Некоторые цитаты: ▫️Если вы прочитаете хотя бы одну книгу в 2025 году, вы принадлежите к вымирающему виду. Подобно медоносным пчелам и красным волкам, популяция американских читателей сокращается уже несколько десятилетий. ▫️Все большее число старшеклассников и даже студентов колледжей испытывают трудности с чтением книги от корки до корки. Педагоги и политики десятилетиями мучительно размышляли над этой тенденцией, но так и не смогли ее изменить. Сейчас пробуют новую тактику: если люди не хотят читать книги, потому что им это нравится, возможно, их можно убедить делать это ради спасения демократии? ▫️Международная ассоциация издателей (представляет издателей из 84 стран) весь прошедший год продвигала лозунг «Демократия зависит от чтения», утверждая, что «амбициозное, критическое, рефлексивное чтение остается одним из немногих мест, где граждане могут справиться со сложностями, восстановить внимание и развить внутреннюю свободу, которой требуют общественные свободы». ▫️Проблема подобных аргументов не в том, что они неверны. Проблема в том, что они на самом деле не убеждают никого больше читать, потому что не понимают, почему люди вообще становятся читателями. Говорить кому-то, что нужно любить литературу, потому что чтение полезно для общества — это все равно что говорить кому-то, что нужно верить в Бога, потому что религия полезна для общества. Это утилитарный аргумент в пользу того, что должно быть личной страстью. ▫️Было бы правильнее говорить о чтении не как об общественной нагрузке, а как о личном удовольствии, иногда даже пороке. Это был бы более эффективный способ привлечь молодежь, и это больше соответствует действительности. Когда литература считалась трансгрессивной, моралисты не могли заставить людей перестать покупать и читать опасные книги. Теперь, когда книги считаются добродетельными и назидательными, моралисты не могут никого убедить взять их в руки. ▫️Быть читателем означает развивать отношения с миром, которые по большинству стандартов могут показаться бессмысленными и контрпродуктивными. Чтение не приносит пользы; оно не учит никаким полезным навыкам и не предоставляет возможностей для налаживания связей. Напротив, это антисоциальное занятие в самом прямом смысле: чтобы заниматься им, нужно быть одному или притворяться, что ты один, игнорируя других людей. Чтение учит вас больше интересоваться тем, что происходит у вас в голове, чем реальным миром. ▫️Как правило, если вы ищете доказательства того, что чтение делает вас лучшим гражданином мира, то последнее место, где вы их найдете, — это произведения великих писателей. Они слишком много знают о литературе, чтобы идеализировать ее так, как это делают педагоги. На самом деле, некоторые из величайших романов рассказывают о том, как чтение разрушает жизни. ▫️Если мы хотим, чтобы чтение не исчезло, то лучшее, что мы можем сделать, — это рассказать молодым людям о том, что многие великие писатели охотно признают: литература не делает вас лучшим гражданином или более успешным человеком. Страсть к чтению может даже усложнить жизнь. И вы не развиваете страсть ради демократии. Вы делаете это ради острых ощущений от того, чтобы допоздна читать под одеялом при свете фонарика, не в силах остановиться и надеясь, что никто не узнает. https://www.theatlantic.com/ideas/2026/01/reading-crisis-solution-literature-personal-passion/685461/

Неожиданно книга «Когда мы поем, поднимается ветер. Краткая история популярной музыки в России XXI века» Александра Горбачева (признан иноагентом) оказалась той, что требует крепких нервов. Старожилы могут сказать, что я стал слишком часто апеллировать к эмоциям — с одной стороны, с возрастом становишься сентиментальнее, с другой — тут и правда есть из-за чего растрогаться. В книге полно дорогих мне людей (в классическом парасоциальном смысле — они не подозревают об этом). Есть, разумеется, те кто сильно раздражает. И те, кто перешел из одной категории в другую. И те, кто снует туда-сюда. Я слишком хорошо помню эти альбомы и даже некоторые тексты, все это заставляет многое и заново переживать: гнев, неизбежность, электричество, юность. Ну, пожалуй, кроме последнего. Как пели одни из героев книги: юность шагает, как прежде, без нас, юность шагает — шагаем и мы без нее. Слово «прощание» пару раз приходит на ум при чтении этой книги — это отчет о работе, но читать ее как прощание с юностью — не самый, конечно, верный, но и не худший метод. Книга разделена на четыре части: Классики, Старшие, Ровесники и Наследники. В каждой категории несколько музыкантов, о них есть тексты, написанные в разное время, и есть основное эссе из «пепельного настоящего». Такое столкновение перспективы создает известное напряжение — вот ожидание, а вот реальность. Горбачев отстаивает культуру как живой организм, «который не ведает своего будущего и в каждой точке делает выбор с непредсказуемым результатом». Структура книги — зум-зум — позволяет рассмотреть эти выборы в точке их совершения. Горбачев цитирует Саймона Фрита, Линду Нохлин, Саймона Рейнольдса — критиков и теоретиков, которые объясняют музыку как социально-политический феномен. В книге о критике Горбачев был бы их наследником: он пишет про то как музыка «формирует свои обстоятельства — и как обстоятельства формируют ее». Это взгляд за пределами эстетической или технической оценки, он объясняет, как устроена не только музыка, но и культура и общество. Социально-политический важный фокус этих текстов, но не единственный. Музыка здесь рассматривается, конечно, как личное — как проявление воли и характера, как душевный разлад и прагматичный подход, как рискованная ставка и ценный актив, как отражение идеалов и как фиксация провала. Проще говоря, эти эссе пытаются объяснить нам нас самих. Что касается формы — то это точные и эффектные предложения и формулировки, это художественный текст в том смысле, что эссе на полную используют средства художественной выразительности. Вот, пример. В одном из последних текстов о российской музыке Горбачев, рассуждая о предстоящем альбоме Хаски, использует анафору – начинает предложения со слов «Я боюсь». Я не знаю подробностей, но думаю, что Хаски написал самую пронзительную песню альбома, зацепившись за этот кусок. Она называется «Я боюсь» и использует тот же стилистический прием — все строки песни начинаются с этих слов. «История популярной музыки в России» — это еще и исследование того, как менялось личное/общественное мироощущение: книга не столько о том, что играло, а о том, кем мы были, когда эта музыка звучала.

Смотрел подарки на маркетплейсе и в рекомендациях всплыл камень-питомец. Я про такое раньше не слышал, открыл посмотреть — там обычный камень, который может поместиться на ладони, с приклеенными пластиковыми глазами. Это идеальный компаньон, пишет продавец, он не просит выгула и ухода и всегда вас поддержит. В отзывах на товар завязывается дискуссия. Покупательница пишет: «у Зорбика все хорошо», другие пользователи спрашивают: «Ты реально купила камень за тысячу рублей»? Кто-то спрашивает, нужно ли кормить камень, продавец на голубом глазу отвечает, что все необходимое он получает из воздуха, нужно только подержать два часа на подоконнике. Еще вопрос из комментариев: ваша совесть входит в комплект или распродана? Я вспомнил, как несколько месяцев назад читал, что в Китае стали набирать популярность дрожжи в качестве домашних животных. Китайцы засыпают в стакан или банку муку, воду, немного сахара и смотрят, как питомец весело разбухает. «Не нужно его выгуливать, никакой грязи, за ним легко ухаживать», — пишет хозяин дрожжей. «Если вы больше не хотите его хранить, просто добавьте еще муки и испеките из него булочки», — советует другой. Есть еще питомцы в виде косточек манго или тюбиков зубной пасты. В основном инфоповоды про таких удачных друзей в медиа комментируют психологи. В Китае ссылаются на стрессы современной жизни — академическое, рабочее и экономическое давление. Стоимость жизни продолжает расти — не все могут содержать традиционных домашних животных. В обществе усиливается атомизация — люди испытывают острую нехватку значимых связей. А налаживание контактов с безжизненными объектами — что-то вроде защитного механизма. Не стоит сбрасывать со счетов, что камни никогда не предадут, не заболеют и не умрут. Кто придумал продавать камни Многие наверно знают эту историю, первым продавать камни-питомцы стал американский копирайтер Гэри Даль в 1975 году. Он продавал камни по 4 доллара вместе с инструкцией по дрессировке (положите камень на холм, скажите «перекатись» — он сделает упражнение пока не устанет. Похвалите; повторяйте). За полгода Даль продал 1,5 млн камней и стал миллионером. «Вьетнамская война подходила к концу. Только начался Уотергейтский скандал, — объяснял Даль — Было много плохих новостей. Люди были подавлены. Думаю, камень-питомец просто был хорошим поводом для смеха». Конкуренты тоже стали продавать камни, в том числе с высшим образованием: обычный камень стоил 3 доллара, с ученой степенью — 10. Но спрос не продержался больше года. Даль пытался запустить другие веселые товары: наборы для разведения песка, китайскую землю (если все американцы купят по сантиметру китайской земли, то они смогут забрать всю землю у китайцев из-под носа) и другие, но ничего больше не выстрелило. В 2000 году Даль выиграл премию Bulwer-Lytton Fiction Contest, написав худшее первое предложение ненаписанного романа. В 2001 опубликовал сатирическую книгу «Реклама для чайников», в 2015 году умер. Даля описывают в медиа как гениального предпринимателя. По кейсу с камнями пишут колонки бизнесмены: «найдите потребность и верьте в свою идею». Наверняка есть методики и воркшопы. При всех аналогиях с непростыми временами, когда были выпущены в продажу первые камни-бумеры, современное поколение камней, мне кажется, отличается. При всем первоначальном приколе в камнях Даля был заложен модернистский шок. Современные камни этого качества лишены. Вокруг них выстроена экосистема — на маркетплейсах продают мешки, шапки и палатки, владельцы устраивают камням свидания вслепую. Камни можно украсить по-своему — они выражают идентичность владельца. Камни очень удачно вписываются в интерьеры. И они продаются (насколько я видел) без всяких издевательских инструкций по дрессировке, теперь на коробке пришлепан QR-код, где рассказывается счастливая история камня. Камни изменились — теперь они требуют к себе серьезного отношения.

Нечасто здесь пишу что-то короткое или не по теме. Обычно мне приходиться сокращать текст, чтобы он уместился в положенные 4 к знаков и большинство постов — это сплошные абзацы один за одним. А сегодня, конечно, хороший повод побороться с этим. Мне очень приятно знать, что этот канал читают, хочется сказать всем большое спасибо и пожелать счастливого нового года — такого, чтобы он оправдал все ожидания ❤️ С наступающим!

Что не так с восхвалением коммерческой поп-культуры Продолжаю конспектировать книгу Blank Space (все-таки лучше перевести как «Пустое место») Дэвида Маркса. Интересно отдельно остановиться на феномене поптимизма, потому что кажется, что намечается его ревизия. Даже крестный отец этого явления Келефа Санне теперь открещивается от него. Поптимизм начался с идеи, что к поп-музыке нужно относиться с таким же уважением, как и к любой другой. Это была реакция на рокизм: распространенное в 90-е убеждение, что рок — это настоящая, подлинная музыка, а попса — фальшивая и продажная. В России ярким проявлением рокизма можно считать «Наше радио». А одним из самых неприятных кейсов — песню «Попса» (где на попсу всем своим авторитетом обрушилась в том числе группа «Кукрыниксы»). Источник поптимизма принято искать в статье критика Келефа Санне 2004 года, где он защищал Эшли Симпсон, после того, как вскрылось, что она поет под фонограмму на Saturday Night Live. Санне призвал наслаждаться поп-музыкой и ценить ее как сложный, созданный корпорациями продукт. Пафос Санне был направлен против снобизма. Был и политический вектор: рок был делом белых мужчин, поптимизм смотрел в сторону прогрессивных идеалов разнообразия и инклюзивности. Главным тезисом поптимизма стало убеждение, что популярность — это самая демократичная мера ценности. Рыночный успех стал важным признаком амбиций артиста, а не предательством художественных принципов. В культурной критике произошел слом, считает Маркс. До этого момента авторитетом для критиков был теоретик Теодор Адорно, который клеймил популярную культуру как манипулятивную пропаганду. Циничные приемы индустрии типа гострайтинга и фонограммы были переосмыслены как полезные преимущества. Маркетинг, пиар и самопиар стали валидными формами культурного производства. Раньше музыканты, которые из-за принципов отказывались от продвижения (например, Pearl Jam) вызывали уважение, теперь на таких стали посматривать снисходительно и с подозрением. В художественном поле поптимизм поощрял упрощение идей и вел к бесконечной переработке старого материала — все во имя коммерческой стабильности. Следующим неизбежным этапом стала культурная легитимация знаменитостей, не создавших никакого художественного продукта. Здесь Маркс подробно рассказывает о феномене раннего инфлюеснинга — людей, которые знамениты тем, что они знамениты. Изменилось культурное значение славы: скандалы и хейт могли помочь карьере. Маркс объясняет становление Пэрис Хилтон и Ким Кардашьян. Одним из последних под напором поптимизма сдался сайт Питчфорк. После того, как его купил Conde Nast в 2015 году, он стал писать больше обзоров на популярную музыку. В 2020 году Питчфорк поставил альбому Тейлор Свифт Folklore высоченные 8.0 баллов. Фанатам певицы это оказалось мало, они завалили критика Джилл Мейпс сообщениями в духе «сдохни жирная сука» и опубликовали ее телефон и домашний адрес. Наступила эра ультрапоптимизма, который утверждает, что популярность сама по себе является высшей мерой ценности. Роль критиков упала, фанаты требуют считаться с их чувствами. После кейсов, подобных Мейпс, многие критики вольно или невольно стали учитывать это в своих рецензиях. Поптимизм уже лет двадцать — мейнстрим музыкальной критики. Любопытно, что роль злобной критики в какой-то мере взяли на себя (ну или точнее оставили себе) музыканты, например, рэперы, которые в привычном жанре дисса могут выступать против тотальной коммерциализации музыки. Такие песни навскидку можно найти в последних альбомах Хаски, Оксимирона (признан иноагентом), Брутто, Славы КПСС и других: «Я лишь хочу, чтобы все ваши поклонники с трусами на башке перепрыгнули подоконники».

Хипстеры сделали консерватизм модным Читаю книгу У. Дэвида Маркса Blank Space («Пустое пространство»). Маркс исследует культуру XXI века и пытается понять, почему после бурного изобретательного XX века она скатилась в конформистское болото (конкретно это слово он не употребляет, но Маркс требует решительности от людей культуры и, следуя своему принципу категоричен в формулировках). Культура сейчас — это переизбыток контента и почти полное отсутствие художественного новаторства. На эту тему уже опубликовано немало книг, про некоторые из них я здесь писал. Как обычно происходят культурные сдвиги? Всегда есть недовольное меньшинство, которое переплавляет свое недовольство в культурные изобретения. Раньше они создавали новые идеи, убеждения, нормы, стили, модели поведения и эстетики (часто они зарождались в субкультурах). Художники и критики обрабатывали этот импульс, уточняя и объясняя его. Креативная индустрия имитировала эти культурные изобретения — так они становились мейнстримом. Но в XXI веке эта схема сломалась. Культура перестала быть проводником трансгрессивных идей. Корни беды – в неолиберализме. Но Маркс уточняет пять идеологических установок, которые сделали возможным «пустое пространство». ▪️Омниворизм. Отказ от культурных иерархий, все вкусы и стили теперь одинаково важны ▪️Поптимизм. Реакция на рокизм, прославление поп-музыки, популярность становится критерием качества ▪️Предпринимательский героизм. Приравнивание предпринимательской ловкости к художественному гению ▪️Контр-контркультура. Реакция на либеральные идеалы, которая превращает «крутость» в оружие против инклюзивности и прогрессивизма ▪️Цифровое уклонение от нормы. Развитие технологий позволило обходить социальные устои Причем здесь хипстеры? Маркс описывает зарождение новой культуры в нью-йоркском даунтауне в начале 2000-х. Появился журнал Vice, исповедующий грубую эстетику нового декаданса: любительская уличная съемка, провокационный вайб секса, наркотиков и панка. Журнал считал идеализм 90-х и тезис о «непродажности» артистов наивными. Корпоративное финансирование стало частью и даже основой новой игры. Кроме этого, Vice взял на вооружение постмодернистскую иронию, которая позволяла ему заигрывать с регрессивными идеями, не принимая их всерьез. Vice заложил основу для культуры хипстеров. В этой культуре не было революционной, преобразовывающей сути. Изначальный контркультурный импульс превратился в контркультурное потребление — форма заслонила содержание. Ирония выродилась в культурный нигилизм. Возникла «содержательная пустота», которая по логике Маркса позволила консерватизму провести ребрендинг и стать крутым. Либеральные ценности в нулевых в США стали добродетелями среднего класса. Это была плюралистическая монокультура, которая создает иллюзию активности, но на деле находится в застое (DEI-эстетика глушила трансгрессивные идеи). Показательно, что демократы США опирались на культурный омниворизм, символами которого стала скучная до скрежета в зубах Тейлор Свифт или невыносимая франшиза «Мстители». Трамп на выступлениях цитировал Ганнибала Лектора, вместо ответов пританцовывал перед журналистами — в общем, как мог, отыгрывал сигма боя. Демократы стали считать республиканцев немножечко странными, республиканцы сделали странность своей определяющей эстетикой. Ребрендинг консерватизма как чего-то крутого и трансгрессивного начался не в политических кругах, а в циничной среде модных тусовок даунтауна, пишет Маркс.

Есть одна, как мне кажется, важная тема, которую хочется как-то зафиксировать: как сильно обострилась борьба за детское внимание. В этом году было опубликовано несколько исследований, которые фиксируют падение интереса к чтению, в том числе среди детей. Издатели говорят о кризисе чтения и винят фрагментарное внимание и технологии. Одновременно в западных странах набирает силу консенсус — детям нужно ограничивать доступ к соцсетям и интернету. Ключевая фигура этого дискурса — Джонатан Хайдт. Я немного писал про его книгу «Тревожное поколение». Хайдт считает, что мир захлестнула волна тревожности, депрессии и самоубийств среди подростков. Есть две основные причины: незащищенность в онлайне и гиперопека в офлайне. «Тревожное поколение», к слову, недавно вышло на русском в «Корпусе». Аргументы Хайдта сейчас используют политики по всему миру. И это Хайдт еще не писал про китайский феномен часов Little Genius (у компании почти половина мирового рынка умных детских часов). В Китае детям покупают часы с пяти лет. Родители с помощью них могут следить за детьми, а дети — делать все то же, что и на обычном смартфоне. А еще — копить очки опыта и лайки в профиле. Часы спровоцировали агрессивную конкуренцию, не хуже, чем в «Игре в кальмара»: дети покупают ботов для накруток и взламывают часы врагов. Детям с низким статусом приходится идти на уловки, чтобы их не удалили из друзей. Потому что высокоранговые дети могут ставить до 20 лайков одному другу, а низкоранговые — только пять: дружить с такими невыгодно. Часы меняют механизмы социализации детей в Китае — пугающий антиутопический сценарий. А есть еще новый тренд, когда ютуберы создают беспощадный ИИ слоп для детей от 1 до 3 лет с припевами типа «ла-ла» или «на-на». Авторы, которые обучают этому мастерству в том же ютьюбе, обещают заработок до 900 долларов в день. За последние пять лет категория детей до двух лет выросла сильнее всех остальных пользователей ютьюба. Груднички, булькающие перед экраном с диким брейнротом — тоже жутковатый эпизод из сериала вроде Pluribus. Австралия в декабре запретила регистрацию в десяти соцсетях (список пока не окончательный) детям до 16 лет. В ответ компании заявили, что цензура лишает детей жизненных навыков. Снэпчат заявил, что он не соцсеть. Несколько стран (Дания, Франция, Италия, Греция и др.) планируют ужесточить требования для доступа детей к соцсетям. Очевидно, список стран будет расти и России этого тоже не избежать. Австралийские дети пока не перешли из соцсетей в реальный мир — вместо этого они мигрируют в другие, пока еще не запрещенные соцсети, включая китайские. В мире, конечно же, продолжают придумывать, как обратить детей в чтение. Одна из самых интересных инициатив — Детская Букеровская премия, которая будет работать со следующего года. Британия объявила 2026 год национальным годом чтения. Издатели стараются сделать чтение более «крутым» — и используют в том числе технологии. На прошлой неделе, например, была очередная презентация проекта «Живые страницы» (теперь он доступен на iOS). Проект переупаковывает книги в формат мобильного приложения. Издатели продвигают аудиокниги, придумывают иммерсивные приложения, рисуют на обложках классики аниме-персонажей. Библиотеки проводят летние челленджи и т.д. Это, разумеется, все разные и географические, и индустриальные темы, но все про то, как детей тянут в разные стороны. Роль технологий и отношение к ним меняются, дети — на переднем краю этих изменений. Очень интересно, что с этим будет дальше.

Листаю отчет Edelman Tipping Points 2026 и не могу не упомянуть его. Аналитики Edelman выделяют «новые культурные силы», которые сейчас чаще всего формируются контрдвижениями (они пытаются пошатнуть статус кво). Эти культурные силы — мегатренды — проходят пять этапов: от «зарождения» до «реакции», сигнализирующей о том, что пришло время для чего-то нового. Tipping point — переломный момент — это средний этап, когда тренд приближается к массовому распространению. Так вот, один из главных мегатрендов нового отчета красиво называется Shhhhhh… (или если по-русски, то «Тссссс…»). Эпоха гиперсвязи, где у каждого было свое мнение по любому вопросу и сто вариантов, где его можно разместить (а потом найти), подошла к концу. Теперь люди предпочитают не высовываться. Потому что они хотят спокойно пожить. Потому что риски публичности сейчас как никогда высоки. Когда мне попадаются такие отчеты, я каждый раз немного удивляюсь тому, насколько Россия авангардная страна во многих отношениях, потому что тренд «тссссс…» у нас не первый год. Что имеют в виду аналитики Edelman: Люди ищут общения за пределами интернета, они удаляют дейтинговые приложения и знакомятся в беговых клубах. Использование соцсетей на развитых рынках сократилось на 10% с 2022 года. Еще люди тянутся к земле, неожиданно модным стал сегмент товаров «сад и огород». Модные бренды стали продавать садовую одежду, около 84% людей моложе 35 лет считают садоводство «крутым» В обществе накопилась усталость от «гладкого пользовательского опыта», есть запрос на «трение»: Amazon Fresh провалился в Британии, пожилые итальянцы хотят расплачиваться наличкой. Всех достали сенсорные экраны и когнитивная нагрузка, с ними связанная — Porsche, Hyundai и Mercedes заявили, что вернут кнопки в свои машины. 83% взрослых в Великобритании предпочитают держать личную жизнь в тайне. Модные бары и клубы запрещают фотографировать. Активисты уходят из публичной сферы, чтобы защитить себя и тех, кому они помогают. Интернет разделился на два класса: меньшинство, которое постит (часто в профессиональных целях), и большинство, которое потребляет контент. Согласно GWI, доля пользователей соцсетей, желающих «выразить мнение», снизилась на 40 п.п. с 2014 по 2024 год. Приватность переживает новый подъем, потому что ужесточаются законы и меняются общественные нормы

В хорошей компании поучаствовал в материале о запуске новых печатных медиа. Спасибо The Blueprint за внимание к журналу и интересные вопросы

Был в небольшом отпуске, достал припрятанный для такого случая детектив Джона Бэнвилла «Отпуск в Испании» («Астрель-СПб», перевод Евгения Романина). Книга тоже начинается с отпуска — дублинский патологоанатом Квирк с женой приезжает в Сан-Себастьян. Квирку на отдыхе не по себе. В гостинице подозрительно чисто, персонал явно плетет какой-то заговор, местный бренди невыносим, все вокруг довольные, загорелые и ходят в соломенных шляпах. Да и вообще — курорт очень уж похож на рехаб. Больше всего Квирк хочет вернуться обратно — в Ирландию, в Дублин, в морг. Как говорится в другой книге: нам не живется, мы каждый день пробовали. Тяжелый невроз невозможно вылечить, но можно вернуть человека в состояние обычной неудовлетворенности, замечает однажды жена Квирка. Кажется, что художественная литература именно этим и занимается — возвращает человека в состояние обычной неудовлетворенности. Квирк бухтит весь первый акт, и честно говоря, экспозиция (да и весь первый акт) — моя самая любимая часть в жанровой литературе. Потом героев придавят со всех сторон механизмы сюжета — им нужно будет куда-то бежать, ловить преступников, совершать нелогичные поступки, невозмутимо смотреть, как нелогичные поступки совершают все остальные. Первый акт — это время свободы, от геров пока особо ничего не требуется и, если они в отпуске, то могут спокойно бурчать, любоваться закатами и есть горячую кукурузу под песни Люси Чеботиной, доносящиеся с пляжа. Первый акт — это пространство неэффективности, избыточности, нарративной бесполезности — в общем, жизни. Все самое интересное с художественной точки зрения происходит именно в этой части. Интересно, что серьезный писатель Джон Бэнвилл начал писать детективы тоже, строго говоря, в отпуске — когда находился в гостях у своего друга в Италии (уже упоминал об этом). Оказалось, что писать их гораздо проще и быстрее, чем привычные романы. «Ну и шлюха ты, Джон Бэнвилл», — тогда подумал он сам про себя и дописал книгу за рекордные пять месяцев.

Журнал «Рембодлер»: новые города и магазины + где искать на non/fiction В журнале: Эссе режиссера Бориса Павловича, экономиста Алексея Сафронова, теолога Андрея Шишкова, музыканта и критика Алексея Боровца, философа Сергея Коретко Новые рассказы современных авторов: Анны Баснер, Анны Павловой, Аси Демишкевич, Дениса Дымченко. Специальная публикация — впервые официально изданный в России рассказ американского писателя Кевина Малони в переводе и с предисловием Сергея Карпова. Обновляем список мест: ▪️Москва: «Фаланстер», Поляндрия Letters, Primus Versus ▪️Петербург: «Подписные издания», «Все свободны» ▪️Казань: «Смена» ▪️Новосибирск: «Карта мира» ▪️Свердловская область, Пышма: «Книги, кофе и другие измерения» ▪️Челябинск: «Шмульберк» На ярмарке non/fiction журнал можно будет найти на стенде «Подписных изданий»

Религия становится важнейшей частью (поп)культуры Я уже упоминал, что популярность религии растет. В Китае посещение храмов выросло на 300% в 2024 году. В Британии зумеры стали в четыре раза чаще ходить в церковь. Причины схожие — молодые люди пытаются найти опору в тревожные времена, снизить уровень стресса. Об этом же говорил теолог Андрей Шишков на публичных чтениях журнала «Рембодлер». На место терапевтов и психологов приходят астрологи и тарологи. Люди страдают от рациональности и анализа и ищут обволакивающей целостности и опоры на высшие силы типа судьбы, провидения или кармы, добавляет он в своем канале «Темная теология» Эзотерика — это промежуточный этап. Такие практики — это коллажи из фрагментов разных религиозных традиций, склеенные, как правило, какой-то общей философской рамкой, объясняет Шишков. Как только фрагментация становится понятной, наступает новый кризис и разочарование. После эзотерики народ потянется к большим древним религиозным традициям. Религия — бенефициар не только терапии. Тайлер Коуэн писал, что все важные будущие мыслители будут религиозными. Есть несколько причин, приведу три из них ▫️Обе секулярные традиции — «левопрогрессивная» и «либертарианская» — сейчас не очень инновационны. Происходит переосмысление, самые важные мыслители обращаются к прошлому, а не будущему. ▫️Религиозные идеи приобретают большую значимость в нестабильные и хаотичные времена. ▫️Если вы живете среди интеллигенции, религиозность — одна из форм бунтарства. А сейчас религия пришла и в мировую поп-музыку. Доктор философии Джош Липсон написал эссе «Самые важные поп-звезды будущего будут религиозными». Он приводит в пример только что вышедший альбом Розалии Lux. Розалия год изучала житие 15 святых и поет на 14 языках. Липсон уверен, что альбом знаменует культурный сдвиг. Lux приходит на смену угасающему новому атеизму и концепции «духовности без религии». Альбом преодолевает иронию постмодерна, но избегает догматов традиционализма. Для него характерна метамодернистская искренность: LUX воспринимает живые религиозные традиции серьезно, но не буквально, настаивает на их проверке на прочность. «В эпоху AGI волшебство будет слишком дешевым, но его нужно будет осмыслить. Понадобятся художники, способные выдержать напряжение — между земным и божественным, ироничным и искренним, рациональным и сверхъестественным». Можно добавить, что через неделю выйдет концертный альбом Ника Кейва Live God. Тут пояснения излишни, отмечу только, что в одной из песен он поет: I can confirm that God actually exists. В России, где правый поворот начался раньше, религиозные мотивы тоже проникли в поп-культуру. Шаман отрабатывает государственные интересы, его теология политическая — он использует религию как оружие. Есть запрос снизу. Самый прослушиваемый альбом года в ВК — Bratland Макана. Ключевой трек — фит с Бастой «Пусть Бог будет рядом с твоими планами». Теология Макана — уличная, Бог здесь — гарант справедливости. Сейчас молодые рэперы ходят в церковь (Джон Гарик) и даже уходят в монастырь на Великий пост, чтобы написать альбом (Friendly Thug 52 NGG). Не буду делать вид, что понимаю что-то в современном рэпе — про Гарика и Тага я нагуглил. Эстетическое переосмысление религиозного характерно, например, для группы Shortparis, которая обустраивает концерты как литургию. Можно вспомнить Хаски, новый альбом которого насыщен православными хоралами, а обложка стилизована под хоругвь (не только, но все же). Религия Хаски, с одной стороны, — это опыт предела, документация жизни у самой черты и за ней, с другой — способ показать опыт святости через безумие. Если вас не убеждают все эти примеры, просто посмотрите на рейв у подножия собора Святой Елизаветы, который устроил священник Падре Гильерме пару недель назад. Так он решил отметить 75-летие местного архиепископа Бернарда Бобера. Мероприятие получило официальное благословение от Папы Римского Льва XIV. Как говорил один литератор: «Я поверил бы только в такого Бога, который умеет танцевать».

Есть один факт в области современной культуры, который вызывает у меня досаду. У одной из моих самых любимых песен этого года на официальной странице Вконтакте 37 лайков. Это песня «Гореть» группы ил. Я все понимаю по поводу условностей такой оценки, но все же, 37 лайков? Песня вышла в начале года и потом я долго думал, в каком тексте или чате процитировать ее припев, но так ничего и не придумал, поэтому оставлю эту фразу здесь: «Гореть — это не значит ярко, это значит больно» Есть некоторый феномен, связанный с этой группой — мне, например, очевидна мощь их таланта, мне обидно, когда другие эту мощь разглядеть не могут. Я ставил их песни друзьям, они говорили вежливое «классно», но я по глазам видел, что они не воткнули. Ставил их всем в машине, но в этом пространстве им как будто одновременно и мало, и много места — вся их сила утекает через что ли воздуховоды и воздухозаборники. На примере песни «Гореть» можно задуматься, почему песни группы ил еще не звучат из такси. Фактически это романс — здесь нет ничего кроме фортепиано, вокала и немного семплов. Песня не качает, не забирает, ее сложно представить в виде рилса и шортса. Я далек от мысли, что музыка должна что-то требовать от слушателя — не должна. А эта, кажется, требует — внимания. В этом плане группе, вероятно, непросто, как пели одни их коллеги — нелегко быть раненным в жопу в мире пляшущих людей. Мне кажется, группа ил делает процессуальную музыку в том смысле, что она как будто формируется здесь и сейчас, в момент прослушивания, и зависит от того, как ее слушают. За этими песнями хочется наблюдать — буквально отслеживать изменения поэтики и мелодики в пределах одного трека, нужно быть всегда немного начеку, настороже. В них есть явный нарратив, но он дополнен музыкальными коллажами, контрабандными образами, которые взрывают песни изнутри. Эти песни можно достроить, додумать, а иногда и допеть. В результате у каждого слушателя может получиться разный вариант, персонализация снижает виральность — нет общей версии, нет общего переживания; может, мы с друзьями так по-разному реагируем на эти песни, что каждый вкладывает в них совсем разное. Может, поэтому и в машине они не звучат, потому что лучше себя чувствуют сразу в голове — в наушниках. Если что, я не пытаюсь романтизировать «непонятность», мне хочется, чтобы эту музыку услышало как можно больше людей — и если завтра кто-то сделает пронзительный рилс про расставание с припевом из песни «Гореть», я первым пойду его смотреть. Важное замечание — это пост, который я написал вчера но не успел опубликовать: сегодня у группы ил вышел альбом с совершенно другим звучанием. Он требует отдельного разговора. Песня «Гореть»: https://www.youtube.com/watch?v=8u_JKZjw8ng Новый альбом «кража личности»: https://dontlistentogruppail.net

Худшие начала ненаписанных романов — финальный конкурс Узнал, что Скотт Райс закрыл Bulwer-Lytton Fiction Contest — конкурс, где участникам нужно было придумать самое ужасное вступление к худшему из всех возможных романов. Конкурс начался в 1983 году, жюри получали около 6000 заявок каждый год. Скотт Райс закрыл его, сказав, что он уже на полтора года старше Джозефа Байдена: «Я считаю, что участие в конкурсе становится все более обременительным, и хотел бы оставить его, пока у меня ещё есть силы и энергия». Что же — очень жаль. Некоторые призеры и финалисты последнего конкурса Bulwer-Lytton Fiction Contest 2024: У нее было такое тело, что оно само будто тянулось ко мне и ударяло по лицу, как пятифунтовая свиная лопатка, брошенная из проезжающего на скорости грузовика. Лоуренс Персон Тело миссис Хиггинс было обнаружено в кладовой, избитое картофелерезкой и лежащее на пятидесятифунтовом мешке юконских золотых сортов картофеля, которые она любит использовать для приготовления ньокки, хотя некоторые считают их слишком сырыми для этой цели. Джоэл Филлипс Когда Нильс Нордгрунд изо всех сил старался удержаться на плаву, мрачно наблюдая издалека, как норвежский нефтяной танкер, которым он командовал, медленно тонет в предательски темных и штормовых водах у берегов Мурманска, он не задумывался о том, есть ли у «Гигантов» какие-либо шансы на победу в этом году. Рекс Аллен Это был старик, который в одиночку рыбачил на лодке в Гольфстриме. Уже восемьдесят четыре дня он не поймал ни одной рыбы, но поскольку рыба, как правило, живет в море, а не в лодке, винить он мог только себя. Сэм Уоллингтон Это была темная грозовая ночь, а точнее, полдень вторника в Ирландии. Оуэн Роэрти Сэр Артур Пендрагон, Верховный король бриттов, сын короля Утера Пендрагона, племянник короля Аурелиуса Амброзия, который, в свою очередь, был сыном длинного списка людей, не бывших королями и потому не представляющих интереса, переспал со своей сестрой всего один раз, но, черт возьми, как же это потом больно аукнулось ему. Диана Мерто Вера Уиндраш, как всегда в романтическом настроении, смотрела на морскую пену, прибиваемую к берегу, и представляла себе, как жизнь какого-нибудь гигантского маршмеллоу-мореплавателя трагически оборвалась после того, как его протаранил круизный лайнер Pacific Princess. Арт Эллис Его обожженная плоть шипела, как бургер на гриле, кровь лилась из ран, как разбавленная кола, а пот, соленый, как картофель фри, стекал по лицу; Джон знал, что после завершения этой миссии он поедет ужинать в «Макдоналдс». Мэтью Холмс Дуранго знал, что все горожане — мирные, простые фермеры, знал, что никто из них не умеет стрелять из пистолета, знал, что банда убийц Чаги уже в пути, и знал, что победить их практически невозможно, но Дуранго также знал, что должен остаться, потому что он был нравственным человеком, он был храбрым, и он был не очень сообразительным. Марк Мейчес

Почему бумеры часто используют многоточие Не так давно на сайте какой-то конференции увидел в описании спикера «Эксперт по зумерам» (что?). Я заглянул в пару слайдов — там была такая экспертиза, которую обычно можно увидеть в рилсах и шортсах, даже если вы стараетесь их избегать: миллениал в восемь утра на работе и делает десять дел одновременно, чтобы угодить начальнику, зумер появляется после обеда и говорит, что у него выгорание, поэтому он возьмет mental health day и так далее. Кажется, что зумеры и насмешки над ними отвоевали себе солидное место в российской комедии, когда пространство возможных тем для юмора все больше сужается. А вчера прочитал про загадку бумеров. Мэдлен Кэш на примере своей мамы рассуждает о том, почему они так любят в переписке использовать многоточие. «На прошлой неделе моя соседка снизу, постарше, оставила мне немного выпечки. Когда я поблагодарила ее в сообщении, она ответила: «Наслаждайтесь...» Почему бы не насладиться точкой или восклицательным знаком? Она обиделась на подарок? Печенье отравлено?» Кэш пишет, что в интернете активно обсуждается пристрастие бумеров к многоточиям. «Хорошо...», «Спасибо...», «Увидимся на следующей неделе...». Иногда это игровой способ создать напряжение, иногда форма пассивной агрессии, а иногда они несут в себе подтекст: «Ты собирался перезвонить мне через 5 минут, а прошло уже 10, так что...» Некоторые лингвисты предполагают, что те, кто родился до появления текстовых сообщений, используют многоточие как способ экономии места для неформального общения или передачи эмоций. Бумеры привыкли к аналоговому общению — бумажным письмам, где место ограничено, и нельзя нажать клавишу enter, чтобы создать бесконечное пространство для текста. Где-то я встречал еще такое объяснение, что зумеры с детства шлют кучу коротких сообщений подряд (enter — это новая мысль). У бумеров enter часто воспринимается как конец всего сообщения, поэтому они пакуют все в одно и используют многоточие для разделения Кэш говорит, что все это возможные, но не исчерпывающие объяснения. Знаменитые писатели используют многоточие для разных целей: создания драматизма, фрагментации и т. д. Многоточие любит Вирджиния Вулф. Он знаменует ее отход от викторианской прозы в сторону модернизма. Она использует их как структурный прием. Там, где Джойс использует поток сознания, чтобы оглушить избыточностью, Вулф с помощью многоточия сокращает, чтобы показать: то, что не сказано, возможно, и есть самое важное Многоточие не позволяет завершить предложение, не позволяет сделать моральный вывод. Неразумно сравнивать маму и Вирджинию Вулф, но мамино многоточие — это тоже своего рода модернизм, пишет Кэш: пауза человека, зажатого между аналоговой теплотой и цифровой лаконичностью. Как и Вулф, она пытается обойти ограничения формы, пытаясь придать тон чуждому стилю. То, что стало отличительной чертой цифровой неловкости наших родителей, на самом деле может быть их собственной адаптацией к среде. PS: еще где-то подглядел одно любопытное наблюдение про разницу поколений (оно, что называется, дискуссионное). Сейчас все, кому меньше 30, преждевременно стареют — беспокоятся о сбережениях, карьере, здоровье и так далее. А все, кому больше 50 — отчаянно молодеют. Дело в информационном избытке: он состарил молодых, разом предъявив все их будущие проблемы, и омолодил старшее поколение, показав им весь упущенный опыт. Поэтому зумеры рассуждают как пенсионеры, а бумеры ведут себя как подростки.

Уже в эту пятницу, 21 ноября, проведем публичные чтения журнала «Рембодлер» Свои тексты прочитают Анна Павлова, Анна Баснер, Андрей Шишков, Алексей Боровец. Сергей Карпов прочтет рассказ Кевина Малони «Пергола» Место: Кооператив Черный, Лялин переулок 5, стр 1 Начало в 20:00. Вход бесплатный До чтений будет специальный музыкальный сет от Алексея Боровца Кто в Москве — будем очень ждать

Бесполезны ли гуманитарные знания? Когда я учился в институте, у меня были друзья с гуманитарных факультетов. Каждый раз в такой дружбе наступал момент, когда приятели склоняли голову к моей и начинали: как же тебе повезло, старик. Что ты там изучаешь? Детали машин? Ооооо как круто, это же детали… машин, говорили они, рисуя в воздухе рукой загогулину. Их же можно пощупать! А что у нас? Делез и Гваттари, абстрактные концепции, пшик. Нет, все это невыносимо, завтра же ухожу работать на колхозный рынок — мясником. Я привык к этому и стойко переносил такие закидоны. Для меня неоспорима ценность гуманитарных знаний и гуманитарных наук. В то же время дискуссия о пользе этих наук началась с самого их зарождения. Она обострилась в последние десятилетия из-за тотального доминирования экономической логики. Гуманитарные науки не создают добавленную стоимость, не повышают производительность, от них не дождешься прямой прибыли. В развитых странах вклад секторов искусств и культуры не превышает 5% ВВП. Это создает колоссальное давление на гуманитарное образование. Недавно дискуссию о полезности гуманитарных наук провели редактор журнала Point Джон Баскин и Майкл Липкин, академический директор Программы общественного мышления при Университете Чикаго (задача программы, по словам Липкина, — вернуть гуманитарные науки в публичное пространство). Липкин стоит на том, что основная функция гуманитарных наук — это производство знаний. Есть более вдохновляющие формулировки для привлечения людей на такие специальности: «здесь исследуют, что значит быть человеком», «проводят свободный обмен идеями», но они вводят в заблуждение. Такие вещи могут происходить в университете, но это средство для достижения цели — производства знаний. Академическая работа отличается от любительского интереса строгой методологией и критической оценкой используемых инструментов исследования. Гуманитарные науки не должны быть сиюминутно «полезными» или «интересными». Попытки привязать их к более широкой концепции правильной жизни приводят к распространению в университетах wokeness. Баскин скептично смотрит на идею «производства знаний». Он пишет: «Однокурскники-аспиранты часто спрашивали меня, как продвигаются мои «исследования». Это вызывало смех, потому что моя диссертация представляла собой прочтение и интерпретацию произведений Дэвида Фостера Уоллеса. Какие тут исследования, какие открытия?» По его словам, важнейшие коллективные знания содержатся в самих произведениях искусства философии и литературы. Они не требуют производства дополнительных знаний со стороны академических наук. Для гуманитарных наук нужен внешний контроль, считает Баскин, потому что у них все плохо с самокоррекцией. Во время обучения он столкнулся с кафедрой литературоведения, которая, не продумав свою учебную программу и не оценив, есть ли в ней хоть какой-то интерес для студентов, оттолкнула большую часть из них. Не только в пользу IT или экономики, но и специальности creative writing (гораздо более уверенной в своей цели, но столь же бесполезной в профессиональном плане). Разговор интересный, где-то в его середине Липкин произносит ободряющую фразу — несмотря на все новости о том, что студенты не способны читать книги, на практике я постоянно вижу, что они хотят большего. Мне нравится эта мысль Липкина. Экономика-экономикой, но гуманитарные науки особенно ценны во время кризисов — политических и социальных. Они помогают выстоять и понять, что произошло. У меня нет никакой статистики на этот счет, но часто вижу, что в России появляются новые философские курсы и ридинг-группы, разумеется, не обещающие эффективность и экономическую отдачу. Хочется, чтобы они собирали не меньше людей, чем курсы creative writing (а еще, чтобы они были офлайн).

Уфф отправили все предзаказы, завезли журналы в магазины! Купить можно: ▪️Москва: «Фаланстер» ▪️Петербург: «Подписные издания», «Все свободны» ▪️Казань: «Смена» ▪️Еще журналы едут в Новосибирск, будут там на следующей неделе в магазине «Карта мира»