Рембодлер

Обратите внимание — Максим Мамлыга и медиа БИЛЛИ запустили бумажную газету о книгах, где столько всего интересного, что разбегаются глаза Поздравляю с таким прекрасным проектом!

Круто не иметь подписчиков В 2016 году художник Ник ДеМарко придумал игру под названием «0 лайков в инстаграме»*. Собственно, цель в том, чтобы получить ноль лайков за опубликованную фотографию. Для этого нужно было выбрать максимально нейтральное изображение, потому что уродливые фотографии вызвали бы слишком активную реакцию + подписчики могли посчитать их ироничными. Об этой игре вспоминал Кайл Чейка в книге «Мир-фильтр». В новой статье в Нью-Йоркере он поднимает похожую тему и утверждает, что сейчас круто не иметь подписчиков (статья так и называется). Социальные сети устарели, стали более автоматизированными, ими легко манипулировать, поэтому они больше не являются индикаторами влиятельности, говорит Чейка. Большое количество подписчиков ничего не говорит о реальном человеческом энтузиазме — большинство подписчиков могут быть ботами или хейтерами. Скромное число подписчиков приобретает определенный престиж. Журналистка Эмили Сандберг в своей рассылке Feed Me недавно похвалила нового главного редактора издания Air Mail Джулию Витале за то, что у нее меньше 500 подписчиков в инстаграме. Джона Вайнер отметил стилиста Лотту Волкову за то, что она публикует посты бессистемно и не боится, что фотографии получат мало лайков. Вайнер пояснил: «Существует определенный статус из-за игнорирования обычных признаков успеха в интернете, и зависть к тем, кто может построить карьеру, не испытывая давления, связанного с присутствием в соцсетях». Сандберг повторяет: «Когда люди постоянно публикуют в интернете все о своей жизни, чтобы привлечь к себе внимание, становится обидно, что кто-то может добиться успеха, не делая этого». Огромное количество подписчиков утратило привлекательность после пандемии. Общее время, проведенное в традиционных соцсетях, достигло пика в 2022 г. и с тех пор снижается. Внимание аудитории ослабевает — пользователи привыкли следовать туда, куда их приводит алгоритмическая лента, а не намеренно искать конкретные аккаунты. Раньше соцсети были личным увлечением, сегодня отношения между блогерами и подписчиками стали безудержно коммерциализированными. Личные аккаунты в теперь служат рекламными площадками для подкастов, новостных рассылок, криптовалютных пирамид и пр. Один из собеседников Чейки говорит: «Такое чувство, что все внезапно стало транзакционным». По всем этим причинам онлайн-суета теперь вызывает настороженность. Сам Чейка хочет, чтобы инфлюенсеры вели себя как люди — то есть публиковали то, что интересует их, а не то, что хочет увидеть весь интернет (чувства Чейки, думаю, могут разделить многие). И Чейка следит именно за такими людьми (дизайнер Майк Сандей, поэтесса Эрин Тейлор, иллюстратор Коллин Тай и др — у всех них менее 5 000 подписчиков. У самого Чейки 31 тысяча подписчиков в твиттере (X) и 11 тысяч — в инсте. Здесь наверное можно сделать несколько оговорок. Чейка говорит про западные алгоритмические сети. Низкое количество подписчиков у российских аккаунтов может означать не модную скромность, а то, что приложение заблокировано в России. Телеграм работает по-другому. Ключевой тезис звучит немного как «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные»: Чейка упоминает людей, которые многое сделали, чтобы добиться влияния в офлайне. Людям, которые хотят быть видимыми благодаря соцсетям (и у которых кроме сетей других возможностей нет), до сих пор очень важно количество подписчиков. Чейка ориентируется на свой круг и свои интересы и чуть-чуть выдает желаемое за действительное — это кажется больше элитистской причудой, чем массовой тенденцией. И все же и все же. Есть информационные тг-каналы крупных компаний, у которых нет никаких требований по росту подписчиков и вовлеченности: у постов, бывает, нет лайков и в том числе из-за всего этого вокруг них есть некий флер экспертности. Чейка фиксирует культурный сдвиг в нишевых кругах, где небольшое количество подписчиков становится маркером стиля. Вряд ли это станет мейнстримом, но думать об этом приятно. *инстаграм входит в компанию Meta, признанную экстремисткской

Когда мы составляли список авторов для журнала, я сразу подумал о Денисе Дымченко. Я читал его повесть «Ропот» в прошлом году, когда был в жюри блогерской номинации «Лицея». Это сэлинджеровский по духу текст о взрослении и одиночестве. Важная тема повести — отношение с родными людьми: с ними бывает невыносимо, но без них еще хуже. Дымченко выиграл читательское голосование в интернете, но повесть так и не вышла ни в одном издательстве. Когда проходила премия, автору был 21 год. Я связался с Денисом и был очень рад, когда он согласился написать для журнала рассказ. Мы обговорили сроки. За несколько дней до дедлайна Денис отправил сообщение — он сильно извинялся и сообщил, что не успеет дописать текст. Во время беседы выяснилась причина — пришла повестка, нужно уезжать в армию: сейчас визиты в военкомат, медосмотры, справки и связанные со всем этим переживания, которые съедают все нервы и время. В общем, не до рассказа. Никаких вопросов у меня, понятно, не было. Через пару дней Денис написал снова и сказал, что приложит все усилия, чтобы успеть дописать рассказ, если позволяет время. У нас и так съехали все дедлайны по разным причинам, поэтому время было. Еще через несколько дней Денис прислал готовый рассказ. На следующей неделе, когда мы завезем журналы в книжные магазины, Денис Дымченко уже будет в армии. Еще одна значимая для повести «Ропот» тема — это непростая жизнь в небольшом провинциальном городке. Денис живет в Ставрополе и подрабатывает курьером. Сюрреалистичный рассказ «Рекурсия» вырос из этого курьерского опыта. Сюжет такой — в доме сломался лифт и курьеру нужно донести заказ на последний этаж. В самом начале главный герой звонит клиенту и торгуется за чаевые: «Двадцать четвертый этаж, я не уверен даже, что у нас в Ставрополе такие высокие дома строить можно. А мне пешком топать». Мне кажется, ключевая характеристика прозы Дымченко — повести «Ропот» и тех рассказов, что я читал, — это этическая честность. Тексты избегают эмоциональной манипуляции, не упрощают моральную реальность ради эффекта, в них напрочь отсутствует героизация или демонизация. Дымченко не навязывает свою точку зрения, не показывает ни «правду жизни», ни какую-то другую правду тоже — но пытается отказаться от любого вида лжи. Качество очень ценное по нынешним временам.

Важнейшая книга, которую я чуть не пропустил Почти случайно узнал, что в России вышла книга «Вера, надежда, резня» Ника Кейва и Шона О’Хагана, в издательстве «Колибри». Сразу же пошел покупать. Где-то в Челябинске лежит мой двухтомник Ника Кейва «Король Чернило», выпущенный Ильей Кормильцевым в «Ультра.Культуре» в 2004 году. Красивое издание — одна книга глубокого черного цвета, другая — глубокого красного. На обложке одной из них — аннотация Артемия Троицкого (признан иноагентом). Пафос ее примерно такой: Ник Кейв — серьезный парень, хорошо, что он поет о том, как убивает людей булыжником, потому что, повернись судьба чуть иначе, от слов он мог бы перейти к делу. Сейчас лирика Ника Кейва совсем другая. В 2015 году погиб его 15-летний сын Артур, упав со скалы. Несколько вышедших после этого альбомов посвящены опыту горевания. Это уже не король чернило, а скорее король скорби или боли. В 2016 году вышел альбом Skeleton Tree, большинство песен были написаны до трагедии, но записаны в студии были после: голос Кейва сломлен горем. Это хорошо, например, заметно по моей любимой песне с этого альбома — I need you, зная предысторию, ее физически тяжело слушать. Последний на сегодня альбом Кейва вышел в прошлом году. Он называется Wild God — это религиозный гимн, триумф жизни. В жизни нет места беседам о горе, его не привыкли обсуждать, поэтому мы часто остаемся наедине с собой, пишет Кейв. О горе трудно говорить, еще труднее слушать. Возможно, слова вообще не годятся для этой задачи, поэтому все что остается — это надеть черное и плакать. Перефразируя ту аннотацию 2004 года — хорошо, что Ник Кейв после 2015 года не стал умирать, потому что в своей книге он эти слова находит — это очень глубокий и ясный разговор о том, как пережить утрату. Не только, конечно, об этом. Книга написана по итогам сотен часов разговора Кейва со своим другом, журналистом Шоном О’Хаганом — о вере, религии и зависимости; творчестве, одиночестве и старении. О том, что искусство, а особенно музыка, позволяет попасть в зазор между жизнью и смертью, где можно поговорить с мертвыми и с ними попрощаться; о крайней уязвимости, равной свободе; о том, что бог может быть болью. Книга «Вера, надежда, резня», честно говоря, выворачивает наизнанку. Я не помню другой такой книги, от которой так сильно колотится сердце, при этом колотится оно по разным причинам — у многих эмоций экстатическая природа. Потому что в первую очередь это жизнеутверждающее чтение (характерно, что люди, на которых хочется опереться в 2025 году — это Егор Летов и Ник Кейв). Отдельный мотив — с какой нежностью Кейв отзывается обо всех людях, которые появляются на страницах книги — музыкантах, родственниках, просто знакомых (и даже о Крисе Мартине из Coldplay). Он вспоминает, как просил прощения у земляков за то, что в молодости назвал родной город «дерьмовой дырой». Осознание хрупкости мира дают Кейву почувствовать тихую, но настойчивую любовь ко всем оставшимся. Большинству читателей, включая меня, наверное, невозможно понять чувства Кейва, но от читателей этого и не требуется. Жизнь — череда потерь, каждый дойдет — или уже доходил — до точки уничтожения своего «я», момента, где царит абсолютная тьма. У Кейва есть сайт The Red Hand Files, где он отвечает на вопросы фанатов. Все скорбящие люди, говорит Ник Кейв, хотят знать ответ на один страшный вопрос: станет ли когда-нибудь легче? Ник Кейв отвечает «да».

Еще недавно коллеги из медиа БИЛЛИ попросили прокомментировать сентябрьский топ упоминаний независимых книжных магазинов: «Топ упоминаний сентября — это триумф проекта Hide Books издательства Ad Marginem, книги которого заняли весь пьедестал (кроме второго места, но зато четвёртое у них же). Отдельный феномен — писательница Рёко Секигути, в топ-20 — три её книги. Понять успех можно — это действительно классный проект, который открывает новые имена, предлагает азиатскую оптику для изучения философских концепций. Но я бы не стал на основе топа делать выводы о читательском повороте на Восток или спаде интереса к западной философии/культурологии. Ad Marginem — одно из любимейших издательств независимых книжных. А первые книги Hide Books сделаны в сотрудничестве с независимыми магазинами («Игра слов» во Владивостоке, «Желтый дом» в Петербурге). В этом смысле предложение рождает спрос. Будет у Ad Marginem новый необычный проект — у него также будут все шансы на успех» Дальше в комментарии неловкое сравнение Бенхамина Лабатута с Валерием Кипеловым и пара слов о книге «Рестораны, трактиры, чайные. Общественное питание в Петербурге», которую я листаю, когда скучаю по этому городу.

Что происходит с критикой Немного странно говорить в 2025 году об упадке институциональной критики, но The New York Magazine описывает новый этап этого падения (статья вышла в сентябре). Летом Associated Press прекратило выпускать книжные обзоры, Vanity Fair и Chicago Tribune уволили своих ключевых кинокритиков. The New York Times провела крупную перестановку в культурной редакции: четыре ведущих критика были переведены на новые должности, а на их места начали искать новых специалистов, которые будут работать в новых форматах. Формальные причины были в каждом случае разными, но за ними скрывалась длинная рука рынка: все события легко укладываются в логику сокращения классической медиаиндустрии. Редакции вынуждены задавать вопросы — привлекают ли рецензии рекламу? Привлекают ли новых читателей и увеличивают ли количество подписок? Ответ лежит на поверхности. Колумнистка NYM Шарлотта Кляйн опросила людей из индустрии и все они сходятся во мнении: подавляющее большинство рецензий не читают. Есть исключения: рецензии на новый роман Виктора Пелевина Салли Руни, долгожданный голливудский блокбастер или случаи, когда любимый критик жестко проходится по кому-то. Критика меняется — больше внимания уделяется рекомендациям («Что смотреть после Черного кролика). Книги воспринимаются как товар, ключевой вопрос критики — стоит покупать книгу или нет. Это отличается от того, что критики делали раньше, говорит литературный редактор The Nation Дэвид Маркус. Они продавали другое — хорошие статьи. Штатные критики стали чаще писать не рецензии, а статьи и эссе и ходить по подкастам. «Я обеими руками за расширение наших форматов критики, но я бы никогда от нее не отказался, даже если она не приносит столько кликов, как, скажем, журналистское расследование», — говорит Дэвид Рэмник из Нью-Йоркера о письменной критике. («Редактирование, основанное на трафике — это не редактирование, это инженерия», — добавил он). «Иногда кажется, что задача критического освещения заключается не в формировании вкусов аудитории, а в том, чтобы каким-то образом отразить их», — сказал опытный журналист, пишущий об искусстве. «И это очень серьезное изменение в понимании миссии критики». В общем-то все это не новости. Интересно то, что все, с кем разговаривала Шарлотта Кляйн, говорят, что классическая критика сейчас нужна как никогда. Из-за натиска информационного шума, а также ИИ. Меня, конечно, никто не спрашивал, но, если бы спросили, я бы поддержал этих людей. С одной стороны как будто для профессиональной критики открывается окно возможностей из-за акселерационисткого эффекта ИИ. Уже порядка 50% англоязычных статей в интернете написано ИИ. Интернет заполняется однообразным брейнрот-контентом и лучшее противоядие этому — не блогерский шортс или пост (на основе которых в большей степени работает ИИ), а живой, профессиональный и умный обзор. Мне попадались исследования, которые фиксируют рост интереса к длинным и глубоким форматам. С другой стороны — не факт, что у этого интереса будет значительный экономический эффект. Тем более для традиционных медиа (скорее всего, увы, нет).

Прочитал новость, что умерла Пэк Сехи, написавшая в 2018 году книгу «Я хочу умереть, а еще — поесть токпокки» (на русском она вышла в 2021 году под более безопасным названием «Хочется всех послать, а еще поесть токпокки»). Ей было 35 лет, причины смерти не указаны. Пэк Сехи страдала депрессией, книга – что-то вроде селф-хелп пособия, отчасти мемуары, отчасти расшифровки реальных записей с терапевтом. В России писательница не очень известна, зато на родине она породила целый жанр «корейских эссе». С таким ярлыком ее продавали в местных магазинах. Сам жанр за семь лет эволюционировал, стал очень популярным и теперь захватывает соседние рынки. Книжные магазины Южной Кореи завалены томами пастельных тонов, писала не так давно The Korea Herald, которые повторяют вариации одних и тех же строк: ▪️«Тебе достаточно того, что ты существуешь» ▪️«Даже стояние на месте — это движение вперед» ▪️«Счастье живет в обычных днях» Это короткие книги, состоящие из коротких абзацев. В отличие от мемуаров, основанных на жизненном опыте, это скорее сборники цитат, чем внятное повествование. «Вам не нужны персонажи, исследование или история. Важно, чтобы предложение, подчеркнутое маркером, хорошо смотрелось», говорит один из издателей. Газета пишет, что важна не художественная ценность книг, а сам факт их покупки. Социолог Ли Чжон Ён из Сеульского женского университета объясняет: «К книгам в Корее по-прежнему серьезно относятся. Поэтому, когда люди платят около 16 000 вон (960 рублей) за сборник эссе, они покупают не просто предложения. Они покупают право сказать: «Я забочусь о себе достойно». Покупатели знают, что такая книга — это набор штампов и банальностей, но сама покупка — это что-то вроде социально одобренной формы заботы о себе. «Когда люди находятся в состоянии сильного стресса, им не обязательно нужен строгий анализ», — сказал Ли Дон-гви, профессор клинической психологии Университета Ёнсе. «Им нужны слова, которые можно усвоить одним взглядом. Но быстрое утешение не следует путать с выздоровлением. Опасность возникает, когда люди ожидают, что эти строки послужат им терапией». Корейские эссе популярны в Японии. Издатели признают, что это самый простой для масштабирования жанр: «Один инфлюенсер с 200 000 подписчиками может стать автором за несколько месяцев. Книга не требует глубины. Рынок формируется их аудиторией».

Поступают вопросы по поводу журнала, отвечу тут: Когда выйдет? Ждем журнал из типографии в первой половине ноября, сразу же отправим предзаказы Будет ли продаваться в магазинах? Будет в московском «Фаланстере», петербургских магазинах «Подписные издания» и «Все свободны», казанской «Смене». Может, где-то еще Будет ли презентация? Мы хотим сделать публичные чтения текстов. Изначально проект задумывался как нечто, связанное с осязаемым, реальным опытом — бумажный журнал и встречи вживую. Все будет зависеть от возможностей авторов. Сейчас мы в поиске подходящей площадки (если у вас есть идеи, пожалуйста, напишите в личку). Чьи деньги? Не было ни спонсоров, ни грантов, как говорится «без привлечения сторонних средств». Спасибо всем, кто оформил предзаказ, мы не всегда сразу могли ответить на все сообщения + понимаем, что процесс не очень удобный (учтем на будущее). С сегодняшнего дня можно оформить предзаказ на сайте «Подписных изданий»!

⚡Друзья, мы запускаем журнал В этом канале так много постов про усталость от технологий, что это выглядит несколько странно для текстов в мессенджере. Это одна из причин (впрочем, не главная, но об этом я еще расскажу), по которой мы решили выпустить настоящий (бумажный!) литературно-публицистический журнал. Он называется «Рембодлер». Мы сегодня отправляем его в типографию и объявляем предзаказ. Что будет в журнале? Два раздела, в первом — эссе, во втором — рассказы. А именно: ▫️Эссе Бориса Павловича «Слабая позиция» — это материал из будущей книги одного из самых чутких и интересных режиссеров российского театра ▫️Рассуждение автора «Большой советской экономики», экономиста Алексея Сафронова: «Почему мы считаем наиболее вероятным будущее, которое нам не нравится?» ▫️Текст музыканта и музыкального критика Алексея Боровца о том, как меняется восприятие музыки в эпоху стриминговых платформ: «Действительно ли мы любим музыку?» ▫️Эссе философа и теолога Андрея Шишкова о возросшем интересе к эзотерике и гаданиям, а также о том, что это значит ▫️Текст философа Сергея Коретко о парадоксе при поиске альтернативы реальности: чем сильнее мы ищем эту альтернативу, тем дальше она становится Новые художественные тексты: ▪️Анны Баснер ▪️Анны Павловой ▪️Аси Демишкевич ▪️Дениса Дымченко ▪️Впервые официально (с разрешения автора) опубликованный в России рассказ американского писателя Кевина Малони. В переводе и с предисловием несравненного Сергея Карпова Стоимость В предзаказе 800 руб. + 150 руб почтовые расходы. Пока отправляем только по России. Для предзаказа пишите в телеграме @lera_lebedeva Цитата на обложке — из текста Бориса Павловича. За время подготовки эти тексты нам стали дороги, надеюсь, вы их тоже оцените.

В последнее время пару раз в разговорах вспоминал одну мысль из книги Рутгера Брегмана. Подумал, раз такое дело, то нужно ее записать, может, кому-то будет интересно. Честно говоря, эта мысль похожа на идею из селф-хелп пособий, впрочем, сам Рутгер Брегман напоминает авторов таких пособий. Брегман задается вопросом, что заставляет людей идти против течения и противостоять тирании. Воспитание? Влияние окружения? Внутренние моральные качества? Психологи в 70-х проводили исследования — опросили героев сопротивления, тех, кто прятал в своих домах евреев во время Второй мировой. В опросе приняли участие более 400 человек, их ответы сравнили с ответами случайных прохожих. Вывод оказался неожиданным для психологов — герои очень похожи на обычных людей. Американский психолог Ева Фогельман проводила похожее исследование в 80-х, в том числе она посещала церемонии в Израиле, где собирались эти люди. Когда она видела их вместе, то поражалась, что они выглядели как случайная группа людей, «как пассажиры метро, сидящие в одном вагоне». Что-то общее все-таки в них было. Опросы показали, что многим из них родители привили сильное чувство собственного достоинства, научили их думать самостоятельно. Среди героев сопротивления было много людей с крайними, порой противоположными политическими позициями и меньше центристов. В 90-х появилось новое поколение исследователей, которые поставили предыдущие работы под сомнение. Они осуждали исследования за круговую аргументацию — люди помогали другим, потому что были хорошими, они были хорошими, потому что помогали другим. А как насчет других людей с идеалами, которые ничего не делали? Новые исследователи стали смотреть не на мотивы, а на обстоятельства, фокус сместился с психологии на социологию. Может, эти люди были в близких отношениях с теми, кому они помогали? Повлияло наличие чердака, подвала, свободных денег? Ученые не нашли подтверждений ни одной гипотезе. Единственная деталь, которая имела значение — это количество комнат в доме, но это влияние было минимальным. Но потом ученые нашли одно обстоятельство, которое выполнялось почти всегда. Если условие соблюдалось, люди начинали действовать (96%, если быть точнее). Это звучит довольно бесхитростно для научного исследования, но это условие такое — людей должны были попросить. Почти всегда люди отвечали «да» на просьбу помочь другим людям, оказавшимся в опасности. Во многих случаях именно просьба была поворотным моментом. И многие из тех, кого просили помочь, обращались с просьбами к другим. У каждого есть свой порог для действия, переломный момент для принятия мер, пишет Брегман. И этот порог бывает довольно низким. Эта мысль запомнилась мне, потому что она перекликается с моим жизненным опытом. Не в области сопротивления тирании, конечно, но этот подход, кажется, работает не только там, но и в других, может, не таких великих, но все же важных делах и поступках, свидетелем или участником которых я был. Человеку такое свойственно: он не всегда знает, на что он способен, что может сделать, пока его об этом не попросишь.

Читаю книгу Александра Долинина «От Сирина к Набокову», только что вышедшую в НЛО. Первым делом прочитал дружеские письма к Глебу Струве — они здесь в качестве приложения в конце книги. Письма 1925-1935 годов, когда Набоков жил в Берлине. Здесь очень много просьб перевести деньги («высылайте быстрее презренный металл за отрывок, очень нужно» — Струве помогал ему с публикациями в журналах). Есть литературные впечатления («перечел «Улисса» Джойса. Какая гениальная похабель»). Конечно, много о книгах («пишу большой, но, кажется, неудачный роман» — про «Короля, даму и валета»; «под большим секретом сообщаю вам, что кончил новый роман, — не говорите никому! Он из немецкой жизни и довольно сочный» — про «Камеру обскуру»). И о мечтах («между тем, моя давняя мечта: печататься по-английски»). Как всегда в таких случаях, хочется залезть в книгу и сказать Набокову, что мечта сбудется, проблем с деньгами не будет, сочный роман окажется (по его же мнению) самым слабым, а дружба со Струве расстроится. Набоков ничего этого не знает, да и вообще это другой Набоков. Долинин на первой странице приводит отрывок из стихотворения Набокова «К моей юности». Набоков обращается к себе и отвергает идею непрерывности творческого пути: «Ты давно уж не я, ты набросок, герой всякой первой главы, а как долго нам верилось в непрерывность пути от ложбины сырой до нагорного вереска»

Любопытная история в FT о том, как литература влияет на другие сферы жизни, а конкретно — на спорт. В Британии взрыв интереса к хоккею: читательницы любовных романов скупают билеты на игры. Хоккей никогда не был особенно популярен в Британии, но ситуация меняется. Посещаемость матчей выросла на 75% с 2010 года, в некоторых частях страны женщины теперь покупают больше билетов на матчи, чем мужчины. Новый сезон начался в сентябре, клуб Coventry Blaze сообщил, что 60% владельцев новых абонементов — женщины. Журналистка Китти Дрейк объясняет это популярностью субжанра хоккейных романов (как-то уже писал про него). Любовные романы — один из самых продаваемых жанров в Великобритании, опубликованы тысячи любовных романов о хоккее. Ролики с женщинами, посещающими игры, стали вирусными, пишет FT. Например, в одном видео женщина щелкает ногтем по оргстеклу на катке, называя его «аквариумом для мальчиков». Свою роль играет и доступность британских хоккеистов. В североамериканской НХЛ игроки могут зарабатывать более 10 млн долларов в год, а средний британский элитный игрок зарабатывает менее 34 000 фунтов. После матчей их не уводят охранники. Зрители могут задержаться у раздевалки и поболтать с игроками. Старые хоккейные фанаты недовольны новым трендом. Они обвиняют новых болельщиков-женщин в том, что они смотрят хоккей по каким-то неправильным причинам. В соцсетях выражение hockey-book girl стало оскорблением. В США и Канаде клубы поощряют интерес новых фанатов. Клубы публикуют ролики о том, как игроки читают или обсуждают любовные романы, а иногда — в замедленной съемке — как они снимают хоккейную форму. Пиарщица одного из британских клубов говорит, что старается избегать чрезмерной сексуализации игроков, добавляя, что нынешним болельщикам нужно лучше принимать новое поколение. «Мы жалуемся на недостаток денег в спорте, но ничего не сможем с этим поделать, если не привлекаем больше болельщиков». https://www.ft.com/content/9293facc-e8e7-44c3-b8d4-f240110a46d1

Интересное эссе Зэди Смит в Нью-Йоркере о том, как она пишет эссе. Называется «Искусство безличного эссе». Смит выступает против личного и эмоционального подхода. Еще в школе учитель английского языка показал писательнице схему для написания эссе, которой она до сих пор пользуется. Эта схема — прямоугольник. На каждом углу — стрелка, еще две стрелки посередине верхней и нижней сторон. Первая стрелка — вступление. Последняя — заключение. Вторая — развитие мысли, третья — дальнейшее развитие, либо контраргументы. Четвертая — начало подведения итогов, пятая — повтор того, что было сказано раньше, но с вариациями. Шестая стрелка — заключение. Эта структура успокаивает и помогает сосредоточиться. Следующий этап, который сформировал стиль Зэди Смит, пришелся на колледж. Ее первая студенческая работа была страстным личным текстом, в котором она представила важных для нее писателей как персонажей: они все собрались за ужином и обсуждали свое влияние на Смит. «Я была в восторге. Я побежала через двор и просунула его под дверь кабинета профессора посреди ночи. Два дня спустя текст вернулся с единственным комментарием: «Это не эссе». Написавший эту рецензию профессор стал примером для писательницы. Он и еще двое ученых были из простых семей. «Они с гневом, точностью и остроумием писали о роли литературной культуры в классовых системах. Их эссе вдохновляли меня: литература была живой темой их творчества, а не оживленным буржуазным званым ужином». Они показали ей, как можно направлять личную ярость в «хладнокровные объяснения и анализ». «Я просто не могу изливаться кровью на бумагу, как некоторые, или использовать заглавные буквы или курсив для выражения эмоций, даже когда знаю, что этого от меня ожидают, и что многие не только предпочитают именно это, но и считают это признаком подлинности <…> Я до сих пор не хочу, чтобы люди сопереживали тому, что я говорю в эссе, или даже были тронуты тем, как я это говорю. Я просто хочу думать вслух о том, что для меня важнее всего». Важнее всего для писательницы — четыре философские системы, которые она называет своими «измами»: феминизм, экзистенциализм, социализм и гуманизм. Она рассматривает каждую тему сквозь эти четыре концепции. Они превращает каждое эссе в битву идей и напоминают ей, во что она действительно верит. При этом Смит воспринимает эссеистику как практику создания общего пространства. Она пытается найти возможности для солидарности. «Я пишу свои эссе для широкого читателя. Иногда, чтобы создать более открытое пространство, приходится ослабить хватку за свои любимые «измы». Напоследок — как отличить настоящее эссе от неэссе, метод Зэди Смит: «Любое эссе, включающее строчку «Все на самом деле очень просто», никогда не будет для меня эссе. Ничто в человеческой жизни не просто».

Краткий дайджест луддизма Вернер Херцог купил смартфон В этом он признался на шоу «Конану О’Брайену нужен друг». Как это произошло. Херцог приехал на парковку возле дублинского вокзала и понял, что попал в ловушку. Нужно было оплатить парковку, но это невозможно было сделать с помощью наличных или карты. Нужно было скачивать специальное приложение, иначе не выпустит шлагбаум. Для таких случаев мне пришлось купить смартфон, сказал Херцог, похлопав себя по карману куртки. Но он всегда выключен, тут же добавил он. Митинг и марш S.H.I.T.P.H.O.N.E. 27 сентября на Манхэттене прошел митинг и марш S.H.I.T.P.H.O.N.E (Scathing Hatred of Information Technology and the Passionate Hemorrhaging of Our Neo-liberal Experience). В «карнавальном коллективном выражении недовольства технократией» приняли участие десятки человек. Были трибуны для высказываний против бигтеха, выступления приглашенных ораторов, бдение по скуке и разбивание техники. Участники были в цветных, остроконечных — как у гномов — шляпах. Репортаж — на Business insider. В тот же день прошла конференция «Новый луддизм: Технология и сопротивление на рабочем месте» в Колумбийском университете. Мероприятие собрало ведущих луддитских мыслителей из академических кругов и организаторов, занимающихся технологиями на рабочем месте. В Лондоне в этот же день прошло луддисткое мероприятие «Breaking the (G)loom». Оно описывалось как «вечер общения для избегающих ИИ». Организаторы приветствовали всех желающих, но особенно луддитов и киберведьм

Рассвет постграмотного общества Недавно вышел большой текст журналиста The Times Джеймса Марриотта под названием «Рассвет постграмотного общества». В нем много ссылок, статистики и графиков, а основная мысль такая. Общество было неграмотным до «революции чтения» в 18 веке. Революция заложила основы всего хорошего — рационального мышления и демократии. Эта эпоха подошла к концу, на дворе «контрреволюция экрана» — результат повсеместного распространения смартфонов и соцсетей. Она приводит к катастрофическому падению уровня грамотности и возвращает людей в 18 век. «По мере того, как книги умирают, мы, похоже, возвращаемся к устным привычкам мышления. Наш дискурс скатывается в панику, ненависть и межплеменные войны. Антинаучная мысль процветает на самом высоком уровне американского правительства. Сторонники иррациональности и теорий заговора находят огромную и доверчивую аудиторию в интернете. Изложенные на бумаге, их аргументы показались бы абсурдными. На экране для многих они убедительны». «Без знаний и навыков критического мышления, привитых печатью, многие граждане современных демократий оказываются столь же беспомощными и доверчивыми, как средневековые крестьяне, движимые иррациональными призывами и склонные к стадному мышлению. Мир после изобретения печати все больше напоминает мир до него». Эссе вышло на сабстаке и стало вирусным — у него около десяти тысяч лайков и три тысячи перепостов — невиданные показатели для этой платформы. В комментариях кто-то пишет, что старик опять орет на тучу — в любую эпоху жалуются, что люди перестали читать и вообще поглупели. На что Марриотт (вполне резонно, мне кажется) отвечает: моральная паника в прошлом автоматически не отменяет все последующие моральные паники по этому поводу. А пару дней назад похожее эссе выпустил Дерек Томпсон (The Atlantic, книга Abundance). Оно называется «Конец мышления» и там тоже много ссылок и графиков. У Томпсона фокус на ИИ — важнейшего фактора, угрожающего нашей способности мыслить. Настоящая угроза — не всесильный ИИ, а упадок думающих людей, пишет Томпсон. «В фильмах о надвигающихся планетарных катастрофах мы часто видим, как мир объединяется, чтобы подготовиться к встрече с угрозой. Можно было бы представить, что потенциальное появление всезнающего ИИ послужит стимулом, подобно запуску Спутника для нашей коллективной способности глубоко мыслить. Вместо этого, мы готовимся к предполагаемому появлению супермозга, проводя себе лоботомию, меньше читаем, пишем и размышляем. Это, как если бы некоторые астрофизики поверили, что комета летит на Нью-Йорк, а мы подготовились к ее прибытию, заранее сравняв Манхэттен с землей». У Томпсона есть прием, который может сохранить навык глубокого мышления. Он называется «Время под напряжением». Способность терпеливо рассматривать группу едва связанных или разрозненных идей позволяет человеку соединить их во что-то новое. Это понятие из фитнеса. «Возьмем, к примеру, простое приседание: вы держите вес и опускаете бедра из положения стоя. С одним и тем же весом человек может присесть за две секунды или за десять. Последнее сложнее, но именно оно и наращивает мышцы. Больше времени — больше нагрузки; больше боли — больше результата».

Узнал, что летом умер фотограф Ник Хеджес. Он стал известным благодаря снимкам рабочей и бедной Британии. У него есть фотографии шахт, металлургических и рыбных заводов, трущоб промышленных городов. Я помню его снимки Манчестера конца 60-х-начала 70-х годов: коляска посреди промышленного пустыря, дети на разбитых улицах, помятые старики, неубранные кровати и сколотые чашки — серые стены, мутные окна, красные ковры. Эти фотографии могут быть хорошим материалом для тех, кто привык искать в культурных явлениях социально-политические причины. Британия переживала кризис в конце 60-х годов, в Манчестере он ощущался острее из-за катастрофического упадка текстильной промышленности (основы экономики города). На фотографиях Хеджеса можно увидеть предпосылки двух важнейших для Британии, да, пожалуй, всего мира, событий. Кризис усугубляется, в конце 70-х лейбористы, не справившись с ним, проигрывают выборы консерваторам. 4 мая 1979 года премьером страны становится Маргарет Тэтчер, которая радикально изменит политическую историю страны, а через месяц — в июне 1979 года — выходит первый альбом группы Joy Division «Unknown Pleasures», ставший фактически символом постпанка. Понятно, что это несколько утрированный взгляд, но детьми на тех фотографиях Хеджеса вполне могли быть Йен Кертис, Марк Э. Смит (лидер группы The Fall) или, например, Стивен Моррисси, всем им тогда было по 10-13 лет и жили они неподалеку. На логотипе культового лейбла Factory Records изображен завод. Безнадега этих улиц могла напрямую проникать в песни манчестерского постпанка. Но это была не реакция на саму бедность (что ближе к прямоте панк музыки), а скорее на гнетущее чувство продолжающегося упадка, которое срезонировало с личной внутренней тревогой. По крайней мере такие мотивы можно проследить в некоторых песнях. Я был однажды в Манчестере — приехал специально посмотреть на великий музыкальный город (приехав и сверившись с картой, я понял, что, например, Кертис жил не в самом Манчестере, а в соседнем Макклсфилде, и нужно было еще на электричку). Писатель Алексей Иванов как-то в интервью на фоне Манчестерского канала сказал, что Манчестер — это небесный Челябинск. Задолго до этого у меня была схожая мысль, я ходил в футболке с крупной надписью «УРАЛ» на груди и с вызовом смотрел на британских хулиганов: типа я-то из настоящего — земного — подземного Манчестера, вы про такой даже не слышали. Хулиганы не обращали внимания, у них были свои заботы, в тот день была свадьба Меган и Гарри и они собирались большими группами и всячески выражали недовольство по этому поводу. На самом деле мне, конечно, не кажется удачным ни такое сравнение, ни противопоставление. Но есть более очевидная и наверно расхожая мысль, что русский Манчестер — это Екатеринбург. Тоже город с промышленной травмой, где делали — да и делают — самую модную, нервную, отчаянную и аутентичную музыку в стране. Заявление дискуссионное, учитывая другие уникальные локальные сцены типа сибирского панка или московского формейшена, но в Екатеринбурге эта музыка была шире группы лиц — была сутью города, а не контркультурным феноменом. В первую очередь речь о рок- и поп-сцене 80-90-нулевых годов: от Агаты Кристи, Апрельского марша и групп в орбите Ильи Кормильцева до Курары, Сансары, Городка Чекистов, Кати Павловой, проектов Александра Ситникова и многих других. Если приглядеться, то на тех фотографиях Хеджеса — в этих промышленных пустырях, наждачных взглядах с окраин, побитых кастрюлях — можно увидеть не только обстоятельства, при которых возник британский постпанк, но много знакомого или даже почти родного. Вот разбитая кирпичная улица, такая же, как в российской провинции — пешком под дождем, три квартала и дом. На снимках можно разглядеть такие детали, которые со временем проникают все глубже и становятся частью идентичности — серые веки, мутные мысли, красные нарывы

Пропустил: летом Джон Бэнвилл отвечал на вопросы The Times. Первые два приведу тезисно, третий — полностью (внутренне поспорив с «недооцененным») Любимая книга мертвого писателя — «Женский портрет» Генри Джеймса. Любимая книга живого писателя — «Спортивный журналист» (The Sportswriter) Ричарда Форда. Любимая книга недооцененного писателя? Я уверен, что большинство, если не все, писатели, появляющиеся в этой колонке, поддаются искушению выбрать себя; но я воздержусь. Вместо этого я номинирую The Defense («Защита Лужина») Владимира Набокова, впервые опубликованную на русском языке в 1930 году и переведенную на английский в 1964 году. Набоков по-садистски обращался со своими персонажами, подвергая их ужасным унижениям, потерям и горестям, но в этом раннем романе он проявляет нехарактерную нежность, можно даже сказать, любовь, к своему незадачливому герою. Не то чтобы бедному Лужину, шахматному гроссмейстеру, было легко, и в конечном итоге он сам себе ставит роковой мат. Однако по ходу дела он изображен с самыми тонкими штрихами, как и неуловимая фигура его жены — женщины-супруги, как правило, переживают нелегкие времена в Набланде (Nabland, Nabokov + land), но мадам Лужина — прекрасное исключение. Эта книга — восхитительное произведение искусства, изящное и нежное, как крыло бабочки. А на «Полке» — интервью Игоря Кириенкова с Брайаном Бойдом, посвященное «Лолите»!

С трудом читаю книгу «Милый акселерационизм» (Cute Accelerationism) Эми Айэленд и Майи Б. Кронич. С трудом — потому что текст довольно хаотичный, а местами одновременно наукообразный и бессодержательный, как будто написанный ИИ. А еще в книге 50 страниц основного текста и 150 — примечаний к нему. Начал с воодушевлением, потому что, как интуитивно казалось, такое название должно скрывать интересную идею. Есть левый акселерационизм — идея о том, что капитализм можно разрушить, используя заложенные в него противоречия. Нужно принять все абсурдные последствия системы (включая технологии) и разогнать их до такой скорости, что она задымится и разрушится. А после настанет новый мир — посткапиталистическое общество. А милый акселерационизм — это, вероятно, то же самое, только приятнее: поддавки всему легкому, мягкому и необязательному. В этой формулировке легко увидеть некоторые культурные феномены современности — любовь к котятам, группе Beautiful boys или BTS; всему корейскому вообще, включая эгё, вебтуны и книги про волшебные прачечные. Все это такое замечательное, как бассейн с шариками — падаешь в него, но врезаешься в бетонный пол. Айленд и Кронич говорят, что милый акселерационизм — никакой не культурный феномен, а разрушительная сила, предшествующая большому культурному слому. Он уже меняет общество и людей на самых разных уровнях (так, что вместо рук у них скоро вырастут лапки, пишут исследовательницы). Настоящая трансформация происходит не через героическое сопротивление, а через активное подчинение (приятному) процессу. Революция в этом смысле — это капитуляция.

Что, черт возьми, случилось в 1971 году? Это название сайта — what the fuck happened in 1971? Внутри десятки графиков — в основном с экономическими и социальными показателями. На них есть отметка с 1971 годом, после нее график меняется. На сайте нет никакой аналитики, но и так становится ясно, что после 1971 год мир полетел под откос. Что-то случилось, и жизнь стала хуже. 1971 год — одна из тех точек в истории, которые делят мир на до и после. Неравенство и инфляция стали расти, доходы застопорились, возник разрыв между производительностью и оплатой труда. В основном на сайте представлена статистика по США, но графики отражают глобальные перемены в целом. Разглядывать их — одно удовольствие. Узнал об этом сайте из книги Дерека Томпсона и Эзры Кляйна «Изобилие» (Abundance) Поверхностный поиск может дать ответ на вопрос, что же случилось. Ключевым триггером всех этих изменений стало решение Никсона в августе 1971 года отказаться от золотого стандарта, что привело к концу Бреттон-Вудской системы. Многие эксперты видят в никсоновском шоке и нефтяных кризисах 70-х причину, по которой в начале 80-х в мире утвердился неолиберализм: государства не смогли удержать экономику, значит, справится рынок. Дерека Томпсона и Эзру Кляйна больше всего интересует график стоимости жилья. Он показывает, что в 1950 году средний работник мог купить дом на свою зарплату за 2,3 года. В 1960 году — за 2,6 года. В 1970 году — за 2,4 года. А потом точка перелома. В 1980 году этот срок уже составлял 3,8 лет (в 2000 — 7 лет). Инфляция сделала выгодной 30-летнюю ипотеку с фиксированными ставками. Люди стали рассматривать дома как выгодный актив, а не как место, где они живут. У такого фокуса были последствия: если дом — это актив, то он не должен дешеветь. Чтобы защитить ценность актива от рисков, домовладельцы начали лоббировать ограничения: рядом не должно быть дешевого жилья, парковка должна быть большая, появилось строгое зонирование. В результате темпы строительства упали, возник дефицит жилья и цены на него взлетели. В конечном счете это история о выбранном дефиците: люди самовольно усугубили дефицит жилья, энергии и инфраструктуры. В Калифорнии, например, проживает около 12% населения США и 30% всех бездомных. Палатки выстраиваются вдоль зданий, на тротуарах фекалии, под ногами хрустят иглы, описывают авторы. Это результат высокой стоимости недвижимости. Не только, но это ключевой фактор: если вы живете в городе со слишком малым количеством домов, бедность, наркомания, безработица и психические заболевания делают более вероятным, что вы окажетесь среди тех, кто останется без дома. Кляйн и Томпсон смотрят на график стоимости жилья с досадой и нам в России можно ее понять, потому что у нас показатели еще выше. Медианная зарплата в России — 73 900 руб до вычета налогов (64 300 на руки). Средняя площадь квартир в новостройках — 48,8 метра. Средняя стоимость метра — 129 000 руб. (в ЦФО — 174 000). Чтобы купить среднюю квартиру, жителю России нужно откладывать всю зарплату 98 месяцев — более 8 лет.

Образ будущего Технологии могут оставить многих без работы, но не футурологов, у них сейчас высокая загрузка: они раздают интервью, пишут колонки и книги, собираются на круглые столы и саммиты. Собрал несколько интересных мыслей. Одна из часто встречающихся идей в футурологическом дискурсе заключается в том, что время общих историй подходит к концу. ИИ превратит просмотр кино в персонализированный опыт, говорит Мэдлин Эшби. Алгоритмы будут изучать профиль пользователя и переписывать фильм по ходу действия, чтобы он больше подходил конкретному человеку. У персонажей может меняться характер или внешность, может измениться сюжет — и каждый увидит тот финал, который больше соответствует его ожиданиям (или обманет их, если пользователю такое нравится). Джарон Ланье вообще убежден, что понятие контента исчезнет. Вместо него будет синтез в режиме реального времени. Песни, книги, фильмы — это статичные продукты; новое время требует динамического взаимодействия. Цифровые системы будут подстраиваться под человека и создавать уникальный для каждой ситуации опыт. Плейлист в спотифае, например, может состоять из песен, которые никто никогда раньше не слышал, и, возможно, не услышит. ИИ создаст их для конкретного человека на основе собранных данных. Но так как искусство предполагает социальный опыт, то технологии убедят человека, что его чувства могут разделить другие. Кто-то из этих людей будет настоящим, кто-то — поддельными. Футуролог и сооснователь Wired Кевин Келли считает, что следующим поколением интернета станет Зеркальный мир (Mirrorworld). Это интернет вещей + AI + AR. У каждого объекта в мире будет цифровая копия и люди будут взаимодействовать с ними с помощью языка, жестов и зрительного контакта. Основным интерфейсом будут очки или линзы (напоминает централизованный AR, где нужно будет носить очки, чтобы увидеть еще больше рекламы по пути на работу). Другая общая идея для нескольких футурологов — сверхизобилие. Стоимость передачи информации в интернете уже близка к нулю — так может произойти и с энергией, транспортом, продовольствием благодаря технологическому прорыву, говорит Адам Дорр. Экономическая система, построенная на дефиците и конкуренции за ограниченные ресурсы, потеряет смысл. Появится «экономика изобилия», где ценность будет формироваться вокруг идей, опыта и человеческого вклада, а не вокруг владения материальными благами. По Марксу, принудительный труд исчезнет за счет справедливого перераспределения ресурсов, по Дорру — благодаря искусственному интеллекту. Гендир DeepMind Демис Хассабис говорит о том же: AGI (универсальный ИИ, решающий любые задачи не хуже человека) породит эпоху радикального изобилия. В понимании Хассабиса, это эпоха передовых медицинских достижений, сверхпроводников, ядерного синтеза, достижений в области производства материалов, математики и т.д. Похожая мысль есть в книге с классным — как у авангардной группы — названием «Полностью автоматический роскошный коммунизм» Аарона Бастани (я начал ее читать недавно, но, честно говоря, немного завис). И Хассабис, и Дорр уточняют, что сверхизобилие появится только при правильном подходе к развитию технологий и справедливому распределению благ. Например, при помощи высокого универсального дохода (universal high income). При неправильном — ИИ приведет к еще большему неравенству и олигархии. Начнется тотальный цифровой феодализм, где корпорации или государства будут контролировать базовые потребности людей. Юваль Ной Харари предсказывает наступление «дата-колониализма». Чтобы подчинить страну не понадобится оружие. Несколько корпораций или государств, контролирующих мировые данные, смогут превратить остальной мир в «дата-колонии» управляя ими через информацию