книжечки мои любимые

Джесси Джейкобс, "Подпространство" (М.: Эксмо, Комильфо, 2024 г.) Спонтанная покупка на маркетплейсе, сделанная перед сном. Посыл понятен: когда от букв тошнит, хочется смотреть на раскрашенные линии. Последние комиксы, что я покупал - по-настоящему великая “Священная болезнь” Бошара и “Персеполис” Маржан Сатрапи. Оба великолепные, с удовольствием перелистал/перечитал бы еще раз. Но это толстые томищи под 400 страниц, а в “Подпространстве” их всего 96. И текста тут со спичечную головку, ровно столько, чтобы вы не потерялись во фракталах. Видя, как книги тоннами сваливаются в промышленный шредер, к рекламе бумажного вирда подступаешь с опаской. Вдруг слишком явно выразишь свои восторги и око Саурона бросит взгляд на прекрасный цветочек, выросший в заповедной тени. Именно поэтому не знаю, как подойти к биографии Дарджера, изданной “Лесорубами”. И о “Подпространстве” писать приходится осторожно. Это очень простая история взросления, в которой метафорой взросления служит психоделический опыт. Если он у вас был - в книжку вы провалитесь без труда. Джейкобс использует орнаменты Мезоамерики, доколумбовых цивилизаций, но в современном исполнении, гладкой технике, наследующей в том числе и визуальной культуре 1960-х. Фракталы, мандалы, спирали и обаятельнейший галлюциноз в “Подпространстве” сочетаются с уютным вайбом Adventure Time: даже пурпурные черти тревоги, возникающие на последних страницах, беглянок никогда не догонят и вреда не причинят. Дейзи с семьей переезжает в новый город. В подвале ее коттеджа стоит стиральная машинка - портал в “духовный мир”, где реальность распадается на тягучие линии, а физические тела рассыпаются на цветные горошины с полихроматических таблиц. Хранить тайну тяжело, и в путешествие Дейзи приглашает одноклассницу Жанну-Клод. Черно-белый мир больше не черно-бел, стоит лишь перенестись в страну говорящих лупоглазых клубочков и озорных антропоморфных чайников на длинных ножках. Дружба между девочками крепнет и вот-вот должна превратиться в настоящую. Но от сильных чувств до зависимости - всего шажок. На этом поле Джейкобс играет виртуозно и грани никогда не переступает. Аддикция это или прощание с детством - додумайте сами. Я уже и забыл, что хорошие книжки проверяются катарсисом. В “Подпространстве” он есть, не лобовой, до рыданий, но тоже тревожно и сладко трогающий сердце. Из стиральной машинки в подвале я давно вылез, и уже не уверен, что хочу в нее залезть снова. Да и вряд ли помещусь. Психодела вокруг хватает с избытком, только он очень стремный, лучше бы и не смотрел.

Томас Харрис, "Красный дракон" (М.: Эксмо, Inspiria, 2026 г.) По совету Олега Кашина (он репостнул текст про “Регистрацию”, пришли новые подписчики, я смекнул, что следует так поступать и дальше, так что теперь везде Кашина буду вставлять) начал читать перед сном детективы. Низкий жанр, легкое чтиво, прикладная литература. Срабатывает безотказно: сперва тебе очень интересно, а потом ты уже спишь. Самые лучшие авантюрные романы (как и сериалы, впрочем) - это книги о поимке маньяков и их зверствах. У Маруси Климовой (сегодня день специфического неймдроппинга) был пассаж о том, как она любит фильмы про серийных душегубов. Любит она их настолько сильно, что готова вместо окон в квартире вставить большие, во всю площадь, телеэкраны, и на каждом из них пусть идет сериал про девиантов. “Чем я хуже?” - решил я и открыл “Красного дракона” Томаса Харриса. Это первая книга из тетралогии про доктора Лектера (“Так кто же вы все-таки такой: доктор или лектор?”). Роман давно экранизирован, причем дважды. В версии Манна звучит атмосферный синт, все залито туманным неоном и все немного неживые, будто из этого дымного неона и сотканные. Кроме Лектера: тот неожиданно брутален и напоминает не интеллектуала с перверсиями, а веселого мясника из лавки на районе. В более поздней версии Ратнера Лектер уже классический - Хопкинс с лицом доброй бабушки, а профайлера Уилла Грэма играет Эдвард Нортон, специалист по различного рода раздвоениям личности. Суть не в этом. Ни одна из экранизаций не близка тексту. “В книге все было не так!” На русский “Дракона” переводили дважды, в 1993 и 1994 годах. Оба перевода чудовищно устарели. У Гусева Фрэнсис Долархайд по прозвищу Зубная фея превращается в Зубастика, а по тексту разбросано столько невинных косяков, что кажется, будто читаешь новеллизацию из разряда “Хищник против Чужого”. Да и сам текст (на уровне текста) интересным не назовешь: он очень прост, минимум деепричастных оборотов - максимум глаголов действия. Если учите английский - берите оригинал, будет двойная польза. Лектер в “Драконе” уже несколько лет как пойман Уиллом Грэмом и сидит в изоляции за двойной решеткой. Грэм вынужден обращаться к доктору за помощью, но ходить в лечебницу ему тяжеловато - и воспоминания давят, и доктор имеет ключи к его сердцу, и сам он тоже не совсем нормален, что в работе профайлера скорее плюс. Грэм - идеальный мимик, человек, не обладающий запоминающимися качествами, но умеющий воспроизводить ход мыслей преступников, проникающий в их сознание. Всё это было уже тыщу раз, но роман опубликован в 1981-м, так что мы, можно сказать, припадаем к истокам. “Дракона” я читал почти две недели. Засыпал, просыпался, смотрел на стопку действительно хороших и интересных книг у кровати, попутно размышляя о природе легкого жанра. Почему меня увлек этот простой как детский конструктор текст? Как работает “низкое удовольствие”? Почему текстовое порно интереснее визуального? Вопросы множились, а Фрэнсис Долархайд в это время вставлял в рот старушачьи зубные протезы, летел в Нью-Йорк, чтобы сожрать оригинал акварели Уильяма Блейка “Великий красный дракон и жена, облечённая в солнце” в Бруклинском музее и вообще - творил столько обаятельной дичи, что никакой бледный мимик и рядом не стоял. И я, невзрачный слепнущий клерк, не совершивший в своей жизни ни одного яркого безумства, ему почти завидовал. Не в том смысле, что тоже мечтал откусить кому-нибудь губы, нет. Просто всегда приятно наблюдать за тем, кто искренне увлечен своим делом и не зависит от мнения окружающих.

Книжные блогеры, не знаю, бесплатно или за хорошества, обсуждают написанный сберовским Гигачатом второй том гоголевских “Мертвых душ”. Обсуждают, не вспоминая о том, что и второй, и третий тома уже давно написаны. Ну как давно - в середине 1990-х. Написал их (автор, как и сберовский алгоритм, предпочитает глаголы “воссоздал” и “реконструировал”) некто Юрий Авакян, человек, как тогда писали, сочетавший в себе качества учёного, предпринимателя и художника. В своё время от него не было отбоя: Авакяна показывали везде - от программы “Взгляд” до чуть ли не “Утренней почты”. Потом все стихло. Авакян умер в 2009 году, “воссозданные” им тома МД можно найти на Авито. А можно просто скачать электронку на бережно поддерживаемом авторском сайте. Вот тут второй том, а вот тут и третий. Там же лежат и аудиоверсия, и даже концепт невоплощенной компьютерной игры. Сберовский вариант Гоголя я не читал, а вот главы Авакяна пролистывал. И это очень странное ощущение, что-то делающее и с тобой, и с восприятием времени. Во-первых, это не дичь и не клюква, а какое-то гоголевское протоварево, вроде существа из “Нечто”, прикидывающегося до поры живым человеком. Это читабельный текст, ловко стилизованный, объемный, гладкий, и этой гладкостью приводящий в недоумение. В третьем томе Чичиков продолжает турне по России, оказывается в Тьфуславле и Собольске, философствует вместе с автором, и стелет так гладко, что читающий заходится в зевоте: “Уж так оно заведено в Божьем свете, что всему свой черёд: и плохому и хорошему. И в том нет ничего дурного, уверяю вас, господа! Хотя, признаться, подобное положение дел, мало того, что не устраивает многих и многих, но порою ещё и страшит их до чрезвычайности. Да чего греха таить, и ваш покорный слуга не раз испытывал душевный трепет при одной лишь мысли о недоступности его пониманию будущности – столь тёмной и столь неведомой до каждого из нас. И в то же самое время одна лишь она и есть единственное, чего по настоящему жаждает человек, по той простой причине, что только будущность и является обиталищем всех его надежд и чаяний, заставляющих всякого, не глядя на понесённые уж им ущербы да уроны, стремить жизнь свою далее”. И вот так сотнями страниц. Стали бы вы читать такой текст? Я не смог, так как не увидел в этом смысла. Побьет ли авакяновские “реконструкции” сберовский Гигачат? Даже не хочется фантазировать, так как результат в любом случае будет вторичен. Нейронку изобрели в 1994-м, и у неё есть имя.

Дмитрий Глуховский, “Регистрация” (авторский файл, 2026 г.) Все прочитали, и я прочитал. Да и вы прочтете, наверное. Как верно подметил Кашин, “Регистрация” - это авантюрный роман, “12 стульев” наоборот, где охотятся не за брильянтами, а за солдатскими гробовыми. Но “12 стульев” - солнечный, сочащийся молодостью и надеждами текст, а у Глуховского всё инвертировано, ползунки мрака переведены в самое крайнее положение. Все, кто доёбывался до ДГ с картохой, макарами и жужжалкой, не заметили главного - в целом текст выстроен очень крепко, рукою сценариста-профи. Саспенс ДГ возводит идеально (и это действительно саспенс - сцену бракосочетания с полутрупом я не смог одолеть с первого раза, откладывал, переходя к следующей строке лишь после паузы), по восходящей спирали, сцена за сценой. Именно за это вы любите новые сериалы, не так ли? Чтобы вас взяли за подбородок и протащили по краю ужаса, чтобы трепетало сытое сердце. Но в случае “Регистрации” вас не просто оставят на краю, но еще и дадут хорошенького пинка, чтобы вы не задерживались в ненужном балансировании. Никаких арок, кроме отрицательных, герои не проходят. В карнавале страдающих мразей победителей и преображенных нет. Успел срулить только безногий Саша, тоже изгваздавшийся во зле, но изгваздавшийся невинно, будто и не по своей воле. Остальных героев “Регистрации” разматывает по полной. В беспросветной нефтяной черноте ничего доброе зародиться просто не может. Подобное ощущение было и от “Текста”, тоже ладно скроенного и тоже беспросветного. Манипулятивна ли “Регистрация”? Безусловно. Талантлива? Нет, но крепко собрана, это не талант, а ремесло. Правдива ли она? Вероятно, но это правда без надежды. Нет, не так. О какой правде вообще может идти речь, если мы говорим о художественном произведении? В перестроечных фильмах и книжках глумились, например, бандиты, страдали оставшиеся не у дел бывшие научные сотрудники, красовались путаны. Это не было правдой? Было, без дистанции. Что на улицах - то и на телеэкранах страны. Но народ всё быстро просёк и к такой правде не прилип, стал называть ее “чернухой”. Глуховский тоже работает без дистанции. Персонажи “Регистрации” - те же шаблонные фигуры, только уже не “путаны”, а “работницы массажных салонов”, “московские интеллигенты”, жрущие своих детей провинциальные свиноматки. Просмотрел я этот сериал вовлечённо, переживал, волей мастера, за картонные фигурки, но пересматривать его не буду. Хочется написать, что мир де состоит не только из зла и страшных в своей ограниченности людей, есть же закаты, рассветы, прогулки по горам, не только оторванные ноги. Но нет. В рамках того объема, что два года выстраивал ДГ, есть только черный экран и блуждающие за ним тени. Или он выключен, и это наши отражения? Дочитал, вышел, оглоушенный, в желтый химический закат. В семь вечера у остановки необыкновенная толчея, злые люди перемешаны с людьми пьяными. Меня тут же толкнули, куда-то оттеснили, нашипели в магазине, плюнули под ноги, посигналили, чтобы быстрее двигался на переходе. Все - нервные, готовые немедленно вступить в конфликт. Свойство сильных (и черных в том числе) произведений в том, что они отчасти формируют реальность. Я не перекладываю ответственность и не пытаюсь прилепить конец к началу, но лечить гнойную рану дополнительным вливанием гноя мне не кажется правильным. Мир сложнее карикатуры, и эту сложность следует пестовать и любить, делая то, что сложно, не вынося быстрых, возникающих почти сразу вердиктов, не принимая быстрых решений. Всё это, конечно, в пору большой беды звучит смехотворно, но уж не смешнее, чем Татьяна, снимающая говяжью пенку с бульона, и не картонный замглавврача, просящий у Царевой “единичку”.

Эдуард Лимонов, “Я не хочу быть простым человеком” (М.: Альпина нон-фикшн, 2026 г.) Очень приятно сделанный том (пухлая бумага, факсимиле, много редких и интересно заверстанных фото) содержит лимоновские дневники 1971-го года и, довеском, несколько более поздних писем. Ранее дневники не публиковались, хотя изначально автор задумывал их как “открытую лабораторию”: перепечатал на машинке, сопроводил комментариями, словом - собрал как единый текст, готовый к изданию. Никогда бы не подумал, что лимоновские тексты могут быть скучными, но этот дочитывал с трудом. Дневники начинаются знакомством с Щаповой и одержимость “масенькой” размазывает автора в нежнейшее сливовое пюре. “Масенька надела черные кружевные трусики, Масенька подарила мне узкие брючки, и в этих брючках я такой худенький и тоненький, Масенька принесла мне бутылку вермута и ручки у Масеньки такие худенькие, и ножки такие тоненькие, и как я люблю свою Масеньку, и как Масенька меня любит”. Ванильный розовый баблгам Лимонов взбивает как лягушка из притчи, формируя из киселя то твердое ядро, от которого можно оттолкнуться и всплыть на поверхность из священных масечкиных складок. Собственно, в дневнике ЭЛ последовательно чередуются два регистра: растворенность в любви и рождение сверхчеловека, знающего “такие слова и их сочетания, как никто!” Подобное состояние суровые люди называют “качелями”, но осуждать ЭЛ не получается (кому вообще может прийти в голову осуждать влюбленного человека): он дико трудолюбив, чертовски внимателен, адски амбициозен, но пока еще разболтан, не проявлен до конца, “скорее из породы интересных женщин, чем мужчин”. Письма из 1982-го поставлены тут для необходимого контраста: вот в них герой почти сформировался. Даже структура текста становится жестче, это уже не брусничный кисель, а что-то более терпкое, не оставляющее на столе липких сладких пятен. Книжка сопровождена интересными комментариями Духовского, но мне лично не хватило алфавитного указателя имен. ЭЛ был гиперкоммуникабелен и захватил практически все слои московской богемы. Позже он почти о каждом напишет более развернуто, а в дневниках они мелькают калейдоскопично, впроброс, по большей части - лишь в контексте Масеньки. Но, если отвлечься, то начинание “Альпины” можно считать замечательным. Судя по анонсам, где-то у них лежат еще пять тысяч страниц неопубликованного Лимонова. Вылить их сейчас - поверх цифрового и гражданского кошмара, не цензурируя, все равно, что плеснуть сладкой кислотой на безупречную схему, замыкая цепи осточертевшей рациональности. Лет ит би, как говорится.

Роман Михайлов, "Песни джиннов" (М. : Individuum, 2026 г.) К регулярному чтению (после искренних просьб) Высшие силы вернули меня в тот момент, когда я перестал покупать книги. Механизм тут не самый сложный: жажда обладания всегда доминирует, иметь - больше, чем понимать. Как только отказался от покупок и перешел на Киндл, дела повернули в нужную сторону. В этом случае ты не обладаешь ничем, кроме магического блюдца. Кто-то напустил в него туману, а потом на поверхности стали появляться буквы. Но новую книжку РМ захотелось получить в бумаге. И уже не для того, чтобы втиснуть на полку, а по нескольким другим причинам. Все их можно перечислить через запятую: доверие, уважение, любовь. На РМ я, как вы видите, приподъехал, но не манийно, а мягко. Мне, как говорят, откликнулось. Дневниковые записи Михайлова (а они составляют большую часть “Песен джиннов”) - это волшебная таблетка пустырника, пограничный седатив. Сны, работа над спектаклем, развернутая как снятый и положенный на сцену занавес область интуиции, где всё зыбко и, в то же время, всё на своих местах. Размытое зрение (книги РМ я всегда читаю так, будто забыл очки на кухонном столе) убирает из процесса всё то, что мы привыкли соотносить с чтением: внимательность, непрерывность, пиетет. Я оставил книгу в другом городе и вернулся к ней через две недели. Взял в руки - и разговор продолжился с того же места, где я остановился в предыдущий раз. РМ снится бабушка, он плачет, рассматривает из окна поезда провода, бегущие вдоль путей, разговаривает с актерами, видит на улице мужика, которого преследуют невидимые домогатели, почти падает в обморок, почти спит. Колыхание ткани на михайловском окне таково, что занавеска заходит на обе стороны, приоткрывая то, что будет, показывая то, что было. Обычный пограничник на такой службе долго бы не продержался. Где столбы? Где полоса? Где, собственно, сама граница? Что охранять? Но ты здесь не для того, чтобы стеречь и не пускать, совсем наоборот - для того, чтобы показывать ищущим нужную тропинку. Щедрость, с какой РМ делится увиденным, заразительна. Не в том смысле, что хочется тоже вывернуть наизнанку свой внутренний мир, нет. Просто появляется новый вектор: отсутствие какой-либо корысти, стяжательства, вообще разворот в другую сторону. Понимаешь, что можно и так. И, возможно, именно так и правильно. Это не Лимонов с кострами амбиций, а огонёк едва тлеющего костерка в утреннем тумане. Миру необходимо вернуть тишину, без тишины нам край и погибель. Рассматривайте обморок РМ как возможность побыть в тишине.

Константин Поливанов, “Доктор Живаго” как исторический роман” (М.: Новое литературное обозрение, 2024 г.) Диссертация недавно скончавшегося Констанина Поливанова, посвященная “Доктору Живаго”, была опубликована в 2015 году, а девятью годами позже ее, расширив, переиздало “НЛО”. Взялся за книгу, так как испытываю стыд и муки, множественных направлений, но так или иначе связанных с “большим русским неудачным романом”. Мне казалось, что КП распахнет створы и введет меня в торжественную залу, где мне вежливо объяснят, в чём я был неправ, и вразумят относительно того, во что бы мне стоило вникнуть поглубже. С ДЖ продолжаю испытывать фантомный зуд. Почему никто не видит, как неряшливо и скверно написана эта книга? Почему ей, как и её герою прощают многое? Почему в нее влюбляются? Почему доктора боготворят? Ответов я не получил, потому что тема диссертации Поливанова иная. Он разбирает “поэтику анахронизмов” и анализирует “сложную игру со временем”, выясняя, мог ли Юрий Живаго, например, видеть государя-императора на галицийском фронте в 1916 году? Как выясняется - нет, не мог бы, государь Николай II побывал там годом ранее. Сознательно ли Пастернак смещал темпоральные рамки или в этом был некий смысл, важный для понимания романа? КП считает, что да - сознательно. И смысл был: течение времени после революции искусственно нарушено, большевики врубили нооскоп, запущенный в режиме “безвременщины”, дни посыпались как листки с отрывного календаря на пол. Но позвольте, автор диссертации утверждает, что до событий 1917-18 гг, события выписаны с хронологической точностью, а лишь потом в щель засосало солнечной пыли, забившей механизмы пастернаковского хрономера. Но что же тогда все-таки с Николаем? Да, в целом, все равно. Мне бы и в голову не пришло разбирать поэтический текст (а БП - проза поэта, и в своих лучших фрагментах она волшебна и неповторима) с позиций - правильно или неправильно они поданы в историческом контексте. Но Поливанов, исследователь крайне мне симпатичный и в Пастернака совершенно влюбленный, имеет на то свои резоны. Мне бы хотелось получить ответы на несколько иные вопросы и их, к счастью, осторожно, но всё же задал Игорь Гулин в интервью с КП, взятом для “Коммерсанта”. Почему, например, доктор так чудовищно обходится с тремя влюбленными в него женщинами? Ответ: “чтобы осуществлять плодотворное существование”. “Живаго должен написать свои стихи, это его цель”, - объясняет Поливанов, и вот тут видны границы области, о которой порассуждать хотелось бы сильнее, нежели о том, через пять или десять лет после Курской битвы встречаются в эпилоге Гордон и Ника Дудоров. Я уверен, что все страницы живаговских стихов (великолепных), да и стихов вообще, по сравнению с тремя человеческими судьбами не стоят ничего. Возьми меня Юрий Живаго в свои объятия с такой же силой, как взял КП, возможно, я считал бы иначе.

Роман Михайлов, "Улица Космонавтов" (авторский файл, 2012 г.) Раннюю прозу Михайлова почему-то не издавали в виде традиционных бумажных книг, и это странно, так как “Улица Космонавтов” ничуть не хуже “Ягод” или “Праздников”. Хотя оперировать понятиями “лучше” или “хуже” в отношении текстов РМ - дело совершенно бессмысленное. Если вы услышали его интонацию хотя бы один раз и приняли её, впустили, так сказать в сонм собственных внутренних голосов, то ни с кем больше не спутаете, и этому голосу разрешите всё. Интонация РМ - своеобразный катализатор. Достаточно капли, чтобы в тебе раскрылись залежи воспоминаний, чувств, предощущений, всего, что нельзя описать словами, можно лишь ощутить как легкую головную боль, точку, где совместились запах прелых листьев, отсыревшей плохой обуви, отчаяния, к которому ты давно привык, запах последних солнечных лучей, уходящего лета, страниц оставленной на тумбочке у кровати книги, читанной до тебя (прочитанные книги всегда толще, чем новые). На улице Космонавтов вам объяснят, что “мир держится на маргиналах, на хохочущих чесунчиках, на завывающих уродцах, а не умствующих эрудитах”. Но вы и так об этом знали, просто забыли. Ну, есть повод напомнить. Злоязыкая Пронченко назвала РМ “человеком с харизмой плесени”. Пронченко - злая и чуткая, но иногда теряющаяся при необходимости обозначить то, что с трудом видно и в поляризационных очках, и без них, не черное и не белое, область между светом и тьмой. В случае Михайлова эта временная слепота очевидна, хотя само определение ЗП - ничуть не обидное, а даже комплиментарное. В РМ нет того, что может соблазнять. Да, его можно воспринимать как оставленный на садовом столике каравай залежалого хлеба, тронутого зеленцой. Но только тот, у кого правильно настроено, чутко работает сердце, способен увидеть картину целиком: и дождливый день, и сад на пороге осени, и влажный хлеб на столе - и соотнести это с собой. ЗП себя в образе плесневелого хлеба не видит, не дозрела, но из мира страстей тихое воспринимается, видимо, так. Сама она мне видится черной двуязыкой змейкой из левого нижнего угла иконы, изображающей Страшный суд. Оставленный на столе хлеб мудр, он не полезет к тебе с дракой, не упрекнёт, не вцепится в щиколотку. Но если ты в горестях - поймёт (хотел дописать “и утешит”, но утешать уже будет некого - посиди рядом и всё пройдет само). Улицу Космонавтов населяют цыгане (волшебные), отчаянные люди, те, кого несколько лет назад называли модным, не очень приятным сейчас, словом “психонавты”, обитатели параллельностей, внутренние и внешние инвалиды, хохочущие учителя, все - не отсюда, не цифровые, не сиюминутные, возникающие в текстах РМ снова и снова, никуда не уходящие, потому что никуда уйти нельзя: то, что ты пережил, остаётся с тобой навсегда. Не в том смысле, что “захочу и вернусь”. Просто ты и сейчас там. Математических ипостасей РМ я не касаюсь, потому что ничего в этом не понимаю, покерных дел боюсь, театральных постановок не видел, к фильмам до “Жар-птицы” относился сдержанно, а вот на ней - будто прозрел еще раз (сложно не прозреть, когда тебе час с лишним полируют лицо янтарным контр-светом). Но язык именно текстов Михайлова - уникальный, так до него с читателем никто не говорил. И к этому разговору я готов возвращаться снова и снова, он мне интересен, полезен, знаком и нов одновременно. Вообще худло читать всё сложнее, кажется, что большинство книжек сочинила LLM-модель. Как только начинается описание персонажей или вылезает первый диалог - становится скучно, видны намерения автора, знаешь, что будет дальше. Большинство авторов пишет словами, а писать словами теперь запрещено, в книгу года вам положили Симоньян. Так вернемся же в осенний сад, сядем на скамеечку, не забывая, “насколько важно выглядеть малость по-бомжовски, малость отталкивающе, малость дико, малость природно”. Ибо иначе никак.

Ренат Беккин, “Дворник писателя Хармса” (М.: Спартаковская редакция, 2026 г.) Татарскую мультивселенную, в которой Даниил Иванович Хармс носит нежное имя Меджнун, а предвоенный Ленинград населяют сплошь муллы и муфтии, я пробежал насквозь за полчаса, пока ехал в электричке из одного райского уголка в другой, не менее райский. В целом, необходимость издавать небольшую повесть, полностью уместившуюся в журнале “Новая Юность” за 2023 год, отдельной книжечкой, кажется мне избыточной - к портрету ДХ она не добавляет абсолютно ничего нового, да и не может добавить, потому что главный герой повести - не Хармс, а дворник дома на Надеждинской-11 (нынешняя Маяковская) Ибрагим Кильдеев. Это реальная историческая фигура - Кильдеев присутствовал при аресте ДХ 23.08.1941. Проверил дату и понял, что сегодня 85 лет со дня ареста. Верите ли вы в совпадения? Кильдеев у Беккина - прадед рассказчика. Дневник дворника, записанный шифром, главный герой случайно обнаруживает на чердаке у родни. Выясняется, что Кильдеев прекрасно знал французский, имел непростую биографию и дворником стал по неумолимому стечению обстоятельств, добровольно сузившись как маг до оболочки простого смертного. На этом анекдотическом антагонизме - образованный дворник / чудаковатый (а у Беккина и вовсе дураковатый) писатель - и выстроено повествование. Пока Меджнун глуповато безобразничает, водит домой женщин и маячит голым в окне, Кильдеев занят делом: ему нужно найти и покарать матросов-анархистов, убивших в революцию его отца. Есть и другие неотложные обязанности: ходить на допросы, участвовать в духовной жизни татарской общины, исполняя обязанности муллы. ДХ к татарам привязан невнятным вервием. Зачем он тут? У Олега Юрьева есть замечательный сборник “Неизвестные письма”, там, например бедный Добычин пишет Корнею Чуковскому из посмертного бытия, пишет так, что узнавая его голос, не можешь сдержать слёз. А что же испытываешь, глядя на ДХ глазами Кильдеева? Хочется лишь прошептать: “Дурачок ты, дурачок” и мелких денег в карман пиджака несчастному сунуть. Вот ДХ пишет про дворника рассказ: “Жил-был дворник Ибрагим. Однажды утром он проснулся, потянулся на кровати, зевнул, и у него выпал глаз”. Но разве так надо, разве так хорошо? Кильдеев пишет в ответ свою новеллу: “Жил-был писатель Ювачев. Однажды ему приснилось, что у него выпал зуб. Он проснулся и стал вспоминать, что означает этот сон, но так ничего и не вспомнил. Тогда писатель Ювачев захотел прочитать об этом в соннике. Он встал на стул, чтобы достать с полки книгу, но стул подломился под ним, и писатель упал. Падая, Ювачев сломал ногу. Он стал громко звать дворника Ибрагима на помощь. Но дворник сидел у себя в каморке, читал Эрнста Ренана и не слышал писателя”. Да, сидел и читал Ренана. А потом казнил на ночном погосте одного из убийц отца. Затем - другого, а третий, носящий почему-то фамилию одного из хармсовских друзей - Шварц, от наказания ушёл, хотя и недалеко (Кильдеев позже загрызёт его на допросе). Делом, короче, занимался. Не знаю, консультировал ли Беккина автор хармсовской биографии Шубинский (в книге он выведен как “профессор Швабринский”), но если консультировал - то зря, никому на пользу это не пошло. С Хармсом ведь, как с пресловутым “Черным квадратом” - покажи его невеже и тот возопит: “Да я такое ногой нарисовать могу!” Прочти же невежа “Случаи” - закричит то же самое: “Я напишу еще лучше!” Но Хармс - не эксцентрик, не Роман Трахтенберг, видеть в его текстах только смешную возню нелепых персонажей, спотыкающихся, падающих на ровном месте и объедающихся толченым горохом - значит не видеть ничего. А может читающий Ренана в оригинале управдом вырос из обиды на стихотворение ДХ “А дворник с черными усами / стоит всю ночь под воротами, / и чешет грязными руками / под грязной шапкой свой затылок”? Но стоило ли ради такого городить этот ретро-кроссовер?

Даниил Туровский, “Луч” (М. : Individuum, 2026 г.) Зарекался писать про книги, недочитанные до конца, но Туровский меня выбесил. Я ни в коем случае не оправдываю актера озвучки, написавшего на “Луч” донос, но может у него накипело не от содержания, а от того, что пришлось работать с текстом, который прочесть вслух крайне сложно - до того коряво он написан. А написан он руками школьника с задней парты, который сперва рисовал в тетрадях сражения чертей с фашистами, а потом решил эту эпопею передать словами. Слов у школьника мало, а событий много, поэтому знакомство с первыми персонажами книги происходит на бегу: “Кирилл (55 лет, из Нижнего Новгорода, исследователь Луча, знаток славянских сказок и мифов, преподаватель НИИ «Луч»), Макс (20 лет, военный из США), Джулия (23 года, военная и медик из Франции)”. Это всё. Остальное домысливайте сами: был ли знаток славянских сказок тучен или худ, какого цвета волосы у Джулии, были ли особые приметы у безликого Макса? Как они вообще оказались в одном отряде? На каком языке говорили между собой? Впрочем, зачем? Уже через пару страниц несчастных изжуёт фиолетовый морок, а перед этим состоится стычка с болотными галлюцинациями. Но ребята из нашего отряда не промах! На описание сражений с чертями Туровский времени не тратит: “Макс выстрелил из “Мухомора” четыре раза, попав в каждого по два раза”. Есть немало книг, написанных от лица героя с ментальными расстройствами. Хрестоматийные - “Цветы для Элджернона” и “Школа для дураков”. Если бы оказалось, что чудовищное косноязычие автора “Луча” - авторский приём, и книга действительно написана от лица не самого умного школьника из экспериментального интерната, я бы всё простил. Но нет, пишет автор взрослый, даже с высшим образованием и журналистикой в анамнезе. Но почему я, такой нежный, должен всё это читать? “На двери висела цепь с замком. Макс оглянулся на Настю, та кивнула. Военный достал пистолет, выстрелил в замок, цепь упала”. Сюжет “Луча” вам, вероятно, уже знаком: ужасная Москва пала, из недр взметнулось фиолетовое свечение, вокруг невыносимо запахло смородиной, а потом выживших москвичей стали косить галлюцинации. Окей. Россия распалась, выжившие, зажимая носы, разбрелись по углам. Хорошо. Детей собрали в кинговский интернат и готовят к взаимодействию с неведомым. Согласен. Но почему это так невыносимо изложено, словно автор и сам надышался смородиновым газом, да, к несчастью, выжил, и теперь торопится пересказать нам увиденное? А как перескажешь, если в твоем вокабуляре лишь скромная кучка глаголов: “пришёл, пошёл, принёс”? Второй момент, не менее невыносимый, чем глагольная пытка, это т.н. “повестка”, не важно из чьей методички. Стоит какому-нибудь из юных обитателей интерната открыть учебник, как тут же он натыкается на статью о “геноциде татар” или “колонизации Сибири”. С основным текстом двухстраничные цитаты из Википедии не связаны никак: там был текст глупый, а тут - скучный, пропагандистский. Может быть, в финале эти два слоя сольются и вспыхнет зарево понимания: зачем же был написан и издан “Луч”, но до финала я не добрался. “Кирилл причмокивал бутербродом”, а я грустил, потому что плохие книги отбивают у тебя желание читать вообще. Заводить дело из-за этого, конечно, не стоит и убирать книгу из продажи - тоже, ибо нет книг, которые нельзя читать. Можно, но зачем?

Тимур Кибиров, “Генерал и его семья” (М. : Individuum, 2020 г.) Кибиров на моей памяти трансформировался дважды, а то и трижды, начав с лирического соц-арта, который почему-то прислоняли к московскому концептуализму, хотя он ближе, как мне кажется, к “Московскому времени”, перейдя к нежнейшей новохристианской лирике (с удивлением в свое время обнаружил, что один из его текстов, про Господа на ослике, положен на музыку группой “Черный кофе”, тоже пересмотревшей начальные позиции и уже не призывающей переступить порог), а потом и вовсе - написав роман про время, которое ненавидел и высмеивал, но слаще которого не было и нет - поздние 1970-е. Генерал Бочажок, вдовец, несет непыльную службу в гарнизонном городке. Из Москвы возвращается его “опозоренная” дочь Аня, готовая вот-вот родить, рядом трудновато взрослеет послушный сын. Генерал негодует, переживает, упивается классической музыкой (к Шуберту окружающие глухи) и делает примерно то, что делал отец Кибирова - офицер Советской армии, дневниками которого частично и инспирирован текст книги. Семейная сага выписана трогательно и иронично, читать ее легко. Струится меж седоватых усов желтый папиросный дымок, стекает на выбритый подбородок, в углу коридора, возле вешалки, нарядно пахнут кирзовые аккуратные сапоги, на кухне что-то варится и пар готовки делает обои в комнате слегка влажноватыми. За окном - глухая чёрная зима. На пятисотой странице приходит понимание и его свет так же тёпл, как свечение мутной 60-ваттной лампочки: иронии, что пропитывала ранние тексты автора, высмеивающие советскую осточертевшую действительность, больше нет. “Генерал” написан с искренностью пожившего человека. Своя молодость его больше не смешит, более того - все, что представляло материал для коллажей, оказалось страницами семейного альбома, и рвать эти фотографии даже для дела рука уже не поднимается. “Песни стиляги” и “Общие места” автор препоручает теперь другим персонажам, не очень ему симпатичным, вроде аниного соблазнителя. Самому же ему, и в этом нет ничего дурного, ближе фигура неуклюжего Бочажка и, если расширять, - границы того заснеженного террариума, где этот сентиментальный бегемотик вынужден жить. Возраст, когда не просто понимаешь собственного отца, а сам становишься собственным отцом, закольцовывает тебя почище магического атрибута. Почему же так соблазнительно детство, недостижимо прекрасна юность? Как удержаться от того, чтобы, вспомнив пломбир по 20 копеек, не растереть по щекам слезы? По грани понятного ресентимента Кибиров проходит не без изящества, и костюм пенсионера не без усилий, но всё же скидывает с плеч. Аня с новым мужем подают документы на выезд в Израиль, Прямая речь Бочажка окончательно превращается в речь автора, и уже не совсем понятно, кто из них ругает засевших в литературных окопах Прилепина и Данилкина, генерал-эрудит из прекрасного далёка или сам Тимур Юрьевич из ужасного сегодня? Пусть ругает, ему можно.

Предыдущий пост застрял как заноза в нёбе. Но я не Зинаид Пронченко, в моей груди бьется маленькое, с кулачок ревуна, но отчасти доброе сердце, которому не нужно справедливости, а нужно лишь любви и волшебства. Быть ядовитым и придирчивым легко, но это - бесконечное сглатывание собственной горькой слюны, бессмысленное занятие. ААВ можно во многом упрекнуть: в нехитром трюкачестве, в смешном тщеславии, дурновкусии, в конце концов. Нельзя лишь упрекнуть его в злобности, а это, поверьте, дорогого стоит. Он не подличал, не призывал к убийствам, не требовал крови. Его брат - дерзкая огородная жердь Евгений Евтушенко, был более страстен, а ААВ, напротив, мягок, округл, журчлив и, под конец жизни - безмолвен. Защищал королеву “чернильных грибов”, вступался (как утверждает Быков) за презирающего его Лимонова, осторожно тетешкал молодых, написал, в конце концов, текст на заднюю сторону конверта первого на “Мелодии” винила БГ. А что доброго сделал ты, читатель? Сегодня утром, вчера, в своей скромной жизни в целом? Мне грустно от того, что я стар и недобр. Накричи на меня Хрущев, я, пожалуй, распался бы в пыль. Но Вознесенский - это беззлобный бобр, шелестящий по модному ветру ковыль. Учитывайте еще и тот момент, что натянуть на себя костюм Вознесенского вы не сможете никогда. Сколько человек носило на себе вещи Бродского, например? Тысячи, тьмы и тьмы, т.к. этот пропахший веницейскими волнами и табаком вельветовый пиджак сидит вполне комплиментарно. Его носитель - ироничен, презрителен, долог в рассуждениях. А кем надо быть, чтобы надгрызть треугольную грушу Вознесенского? Добровольно такое и в голову никому не придет. Дочитаю “Девочку с пирсингом”, вернусь.

Андрей Вознесенский, “Casino «Россия»” (М.: “Терра”, 1997 г.) В ААВ всегда напрягало чутье намагниченной стрелки, поворачивающейся туда, где испускает магнитные волны полюс современности. Сказать, что поэт всегда “на острие” было бы не совсем верным. Да, его реакции на изменение языка мгновенны, но эта чуткость сродни телевизионной картинке, плоской, без глубины кадра, с прямо поставленным светом, “Бандитский Петербург”, а не “Жертвоприношение”. В 1990-е язык корёжило, распирало, раздирало. Пропускать в привычном режиме его сквозь себя, как сквозь губку, стало опасным: никакой фильтр такого напора не выдержит, забьётся. ААВ в этом плане - образцовый двустворчатый моллюск, но даже его жаберные лепестки и реснички не справляются. В “Казино “Россия” стоит у стола поэт Бизнесенский, рядом - вернувшиеся с рейва трефовые дамы, за соседним столом визжат обоссавшиеся от радости “боссы”, а мир, вслед за вращением рулетки закручивается в не очень сложные видеомы: “Маргарит! Камар гарит!” В углу разогревает пыточный утюг Володьявол, и тут ААВ в прозорливости уже не откажешь. Вообще, сборник довольно смешной, будто смотришь подборку старых рекламных роликов. Тут тебе и Мона Лиза, жующая Dirol, и летающий Мобиль, убивший Дудаева, пейджеры с тинейджерами и Сукачев, скачущий на Кулике. Пролистал до последней страницы - получил т.н. срез эпохи. В промежутках между кульбитами где-то традиционно обижают женщин, Поэт дарит любимой уже не миллион алых роз, а тонну ромашек, присутствует и традиционный набор “Я и великие”. Но корчи языка мимолетны: прошло не так много времени, а все эти рэкетиры с компроматом и крупье с киллерами кажутся мелким маковым зерном, песком, выметенным за порог, накипью на дне перегревшегося чайника. Большую часть поэм, вошедших в КР мне довелось слышать живьем, в авторском исполнении. Слова кринж тогда еще не придумали (а если бы придумали, ААВ немедленно бы его присвоил), но оно вполне передает впечатление. Плавки бога слились с облаками, потому что шокировать было больше некого и нечем. Мир сошел с ума и дымится в руинах, но через развалины нетвердо шагают на тонких ногах, похожих на одноразовые шприцы, страдивари состраданья, алкаши с калашниковым, красотки с кредитами. “В Москве двести казино! Зеро, зеро по всей земле!” Покупать поздние книги ААВ в год их выхода и в голову не могло прийти. Но сейчас поймал себя на том, что битый час торчу на Алибе, перебирая в руках неприобретенные сокровища: “На виртуальном ветру”, “Жуткий Crisis Супер стар”, “Девочка с пирсингом”, наконец! “Я вышел в сайт”, - помню оттуда лишь эту, поразившую тогда строчку. В моих словах нет издевки. ААВ, как это ни странно звучит, не эволюционировал, оставаясь заложником одного приема. В “Казино” происходит что-то вроде окончательной кристаллизации, когда каламбурное алмазное крошево превращается в оползающую груду помутневшего битого стекла. К финалу (а заканчивается КР некрологом по Рихтеру “Виртуальная клавиатура”) эти колкие крошки способны лишить тебя зрения. С такой же настойчивостью играет в каламбуры прямая наследница ААВ - наша Черная икона русской литературы, и странно, что никто не обнаруживает этого родства. Ave rave!

Вениамин Каверин, “Верлиока” (М.: Современник, 1983 г.) “Верлиоку” Каверин написал, когда ему было 79. Возраст почтенный, и если вам повезёт дожить до этих лет, и вы еще сможете удержать перо в руках или ноутбук на коленях, можете считать себя счастливчиком, баловнем судьбы. В ногах у вас ползают розовые внуки, за окном качают верхушками переделкинские сосны, всё вокруг залито золотым светом хорошей добротной старости. Внуки требуют сказок, отчего бы не сочинить еще одну? Верлиока, одноглазый демон разрушения и хаоса, прискакал к нам на одной ноге в деревянном сапоге из малоросского фольклора. Обижал он всех и вся: растрепал веревочку, выдрал селезню хвост, задавил девочку, охраняющую гороховое поле. Поплатился потом, конечно. Верлиока у Каверина - зло не менее древнее, родившееся из драконьего зуба в Колхиде, и последовательно реинкарнирующееся вплоть до 1970-х, чтобы в последнем своем воплощении оказаться в Советском Союзе. Зачин интересный, но повесть “в духе Шамиссо и Гофмана” я дочитал с трудом. Каверин сознательно смешивает романтическую фантазию и бесцветный позднебрежневский быт, отчего история становится похожа на выцветшую переводилку, наклеенную на дверь дачного холодильника. Это и не сатира, и не подлинное безумие сказок Шарова и Балла, а нечто среднее, “Понедельник начинается в понедельник”, чародеи в пиджаках и нейлоновых сорочках, поездки на “Москвиче” в город Шабарша, жители которого превратились в обходные листы. Сюжет движется странно, как не очень трезвый человек, возвращающийся домой из гостей. Иной раз хочется ему помочь, придержать за руку, поставить ровно, но он заваливается в сторону всякий раз, когда к нему приблизишься, причем, предугадать, в какую сторону идущего шатнет, невозможно. Мальчик Вася, рожденный из лунных пылинок и ошибки паспортистки, астроном Платон Платонович, девочка Ива, флиртующая со злом, потому что девочкам многое позволено: все они плосковаты и, что в сказках непозволительно, абсолютно выдуманы. Это просто картинки, нарисованные весьма условно, не вызывающие эмпатии. Сам же Верлиока в образе бюрократа с дикой фамилией Пещериков - зло всемогущее, но скучное и карикатурное. Подбешивало и сытое благополучие персонажей. Примерно так, с завистью, я в детстве смотрел из своих южных ебеней в телеэкран с “Электроником”: образцовая школа, личный мопед, благополучные, непьющие родители. Так же благополучны и персонажи каверинской сказки: лунный мальчик Вася, не успев окончить школу, уже сидит за баранкой “Москвича”, сексуально заряженная Ива пишет стихи и планирует свадьбу, в провинциальной гостинице столичным гостям готовят лучшие номера, и если бы не вмешательство древнего демона - всё катилось бы по накатанной, и до грядущей Перестройки, и после. Стеночки румынские, чешское стекло. Почти библейские чудеса, творимые Васей (оживил баскетболиста, превращенного в розовый туф, снял проклятие с лодочника и т.д.), нанизаны на синтетическую нитку мещанства. Рвется она лишь в финале, когда к герою приходит Судьба, чтобы уведомить, что дни его сочтены. Попытка заболтать, обмануть, перехитрить судьбу - это уже не Вася, это сам Вениамин Александрович, хороший писатель и честный человек. Но до финала нужно ещё дотянуть, а в компании уверенных рассудительных старичков, притворяющихся детьми, сделать это будет ох как непросто.

Николай Байтов, “Любовь Муры” (М.: Новое литературное обозрение, 2013 г.) Начнем с того, что врут и обложка, и аннотация. В аннотации сказано: “Роман в письмах о запретной любви двух женщин на фоне одного из самых мрачных и трагических периодов в истории России - 1930-1940-х годов”. На обложке, стало быть, изображены эти самые, охваченные запретной страстью женщины, обнаженные, в недвусмысленной позе, одна из них - курит. Но: “Любовь Муры” - это не роман, запретной любви в нем нет, как нет и секса между двумя женщинами. А что есть? Тут стоит сделать небольшое отступление. Я сознательно избегал критики и лит. обзоров “ЛМ”, ограничивая себя специально, так как хотел сам понять, что же я все-таки читаю? “Любовь Муры” - это эпистолярная история, в которой голос имеет лишь один персонаж - сама Мура. Ей за 30, она живет в Киеве, работает в педагогическом аппарате. На отдыхе в Мисхоре она знакомится с соседкой по санаторию москвичкой Ксений. Между женщинами завязывается переписка, длящаяся больше 15 лет. Ответные письма Ксении в книге не приведены, отмечается лишь то, какие строки в письмах Муры она подчеркнула прямой линией, а какие - волнистой. Мура живет в комнате на окраине Киева с больной матерью и периодически болеющей дочерью. Пишет она часто и много, подробно разбирая рабочие неприятности, проблемы со здоровьем, описывая (очень нейтрально, намеками) отношения с мужчинами, походы в театр, впечатления от книг и прослушанных по радиоточке музыкальных классических композиций. И признается в любви к своей мисхорской музе - словами столь невинными, что рассмотреть в них что-либо запретное можно лишь в случае, если вас самого снедают постыдные страсти. Первую треть книги я заканчивал с твердым убеждением, что Байтов совершил своеобразный концептуальный акт: купил, например, на измайловской барахолке, или нашел на антресолях чужой квартиры пакет старых писем и просто перепечатал их текст. Собственно, так я думаю и сейчас. Тут нет особенного сюжета, нет композиции, нет конфликта. Это просто письма, и если вы избавлялись от семейной хтони с уважением к своим предкам, а не вынесли все в строительный контейнер вместе с протертым паркетом и румынскими гарнитурами, такие письма есть и у вас. Воссоздать, придумать всех этих Костиков, Петров, Проценок, сплести заново ткань жизни 1930-х, и сделать это просто так, не имея большого замысла - для этого нужно быть гением. А вдруг так и есть? Вдруг Байтов всё это придумал: и Муру с ее дочкой Идой, и лишенную голоса Ксюшу, впитывающую волны невинного обожания как губка? Заперся на даче, сел за печатную машинку и вылепил своё “Дау” - для ничего, просто так, бескорыстным жестом художника, взявшегося за материал, который до него никто не обрабатывал с такими целями. Да, сейчас я конечно прочту, что написали в год выхода книги о ней Наринская и Голубкова. Да, вероятно это всё же реди-мейд, чужая опубликованная переписка. Да, скорее всего, я надумал лишнего, и Байтов, конечно, гений, но по-другому, не так как я представлял. К середине книги многоречивая и несчастная Мура встала у меня поперек глаз. Ее, больную, мятущуюся, утопающую в бытовой трясине, стало нестерпимо, до слез жаль. Но и читать ее поучения тоже не было никакой возможности. Представьте “письма Мартину Алексеевичу”, только не оканчивающиеся распадом, а тянущиеся сотнями страниц, замените клубничку с молочком на крепдешин, а Барыбино на Киев - получится нечто похожее. Последние страницы я пролистал, потому что “ну сколько можно”. И пролистнул, видимо, тот момент, когда жизнь Муры стала угасать. Остановился уже перед финалом, и вот тут чуть не взвыл по-настоящему. Жизнь упала, как зарница, как в стакан воды ресница - и маленькая человеческая жизнь, преисполненная страданий, завершилась растворением в усталости, нисхождением даже не во мрак, а в серую пыль, в комнатное ничто, оставив после себя только стопку сохраненных адресатом писем. От большинства из нас не останется, после выключения мирового рубильника, даже такого следа.

Николай Байтов, “Зверь дышит” (М.: Новое литературное обозрение, 2014 г.) Не знаю, правильную ли я книгу выбрал для захода в автора, чьих вещей ранее не читал. Байтов - это же восемь Битовых, так выходит? За восемь Битовых, то есть, дают одного Байтова, так что ли получается? Оке, нареку себя Килобайтовым! Но шутки (шубки) в сторону. “Зверь дышит” перегаром немолодого книжника, заснувшего над тетрадью с описанием жизни кротов и истребления лосей при Анне Иоанновне. Новеллы в книжке делятся на три типа: псевдонаучные трактаты, бытовой диариум, в котором богемные персоны не прячутся под псевдонимами и хорошо знакомы каждому тусовавшемуся на вернисажах в Зверевском центре, и однострочные озарения, зачем-то слепленные в огромные этанольные айсберги, без разбивки, единым массивом, в котором палиндромы прослоены смешными потерявшимися строфами, заготовки - секундными мыслями, эфемеридами полусна и полуяви. А, забыл, есть еще нейтральные описания похода за грибами, отличный рассказ “Мерц” про мертвого художника, которого донимает рассказами о своей жизни случайный попутчик в поезде, а также пиздострадания, распаленная нижняя чакра, ад, ужас, самомассаж уда. Но, как уже было сказано выше - все это пережито умным человеком, посему - изящно сформулировано и, время от времени, интригует. “Зверь дышит” - это расслабившийся Гачев (или попустившийся Соснора), который отвлекся, чтобы почесать спину, и пружина, которую он втискивал в деревянный короб, вырвалась обратно, по пути разбросав лежащую в ящике ветошь. Всё это летит, читатель, прямо в твое лицо, да так споро, что уклониться не получится: тебя обчихали, и обкашляли, и осыпали табачным пеплом, но попутно снабдили энциклопедическими выкладками, между делом чему-то научили, и даже засунули в уши десяток отличных смешных стихотворений, тоже не успевших развернуться из четверостиший в полноценный текст. Книга заготовок имеет, мне мнится, все же нарочитую неряшливость. “Так задумано”, а не “так получилось”. Встык я начал читать “Любовь Муры”, и вот входить в НБ, видимо, имело смысл именно с нее, ибо это полная противоположность “Зверю” - восхитительно цельный текст, стилизованный под эпистолярии середины 1930-х с немыслимым погружением, невероятным, таким, будто мурины письма Байтов не сочинил сам, а купил одним пакетом на измайловской барахолке. Дочитаю - напишу подробнее, а вот пока байтовский стишок, говорящий о том, что автор, в которого я собирался войти, мне всё же не дался, ибо стишок этот великолепный (а Никита Прокопьев, спевший этот текст 13 лет назад, спел его плохо), хотя тоже напоминает заломы на лице человека, выпившего не одну бутылочку крепкого и заснувшего лицом в не до конца сожженом муравейнике: Отойди от костра, отойди от костра, отойди от костра, отойди от костра, отойди от костра. Никогда, никуда, никуда не уйдешь от тайги, одинокой тайги без конца, без конца, без конца. От холодной воды отодвинь, отодвинь огоньки, отодвинь огоньки, огоньки, огоньки от винта и туман, и туман в одинокую даль отгони, где знакомая гарь на ветру не видна, не видна, где воняет собачья тропа и соболья листва, и сорочья кедровка воняет, и волчья луна, и воняет фанера гитары в объедках костра, и консервная стонет струна... и туда, и туда, и туда, и туда, и туда отойди, отвали, отдуплись наконец и концерт оторви от творца. Вот конверты твои, вот и версии, вот и твои имена, иногда номера, иногда адреса.

Владимир Набоков, “Строгие суждения” (М.: КоЛибри, 2018 г.) Набоков крайне редко отвечал на вопросы интервьюера устно, повторяя, что он “мыслит как гений, пишет как выдающийся писатель и говорит как ребёнок”. Базовая задача ВН в интервью - не повторяться. Пластинку он не включает ни разу - нигде и никогда, строго следя за тем, чтобы белье всегда было свежим, ответы - остроумными, остроумность - парадоксальной. Писатели, оттачивающие стиль, рано или поздно начинают напоминать нейронку, обученную на собственном творчестве. ВН не исключение, но эту LLM пока не изобрели, мощностей не хватает. Gemma 3 27b такую вариативность не потянет, слишком мелка алмазная крошка, слишком велик ее разброс. Набоков - зеркальный коридор с выходом в хрустальный сад, где каждое отражение - индивидуально. Всех своих критиков ВН предвидел и уничтожал еще до момента появления, поэтому и нам входить в сверкающие чертоги с ведерком упреков не с руки. Хотя похохотать мы можем и из сеней, глядя как кувыркается и куражится барин-супергерой, миметик, то отращивающий антрацитовые иглы, то теряющий облик, становящийся облаком подсушенной пыли. Верткость этого персонажа, изощренный полиморфизм пестуются столь усердно, что становятся его отличительной чертой. Перед нами представитель редчайшего вида, главные качества которого - непредсказуемость, неугадываемость, неповторимость. Упрекнуть ВН не в чем, но и не согласиться с упрекающими мастера в бездушности тоже сложно. Но это не бездушность. Если раскачаете свой словарный запас, найдете более точные дефиниции. Я бы сравнил ощущение от прозы ВН с утомлением от совершенства. Словно под куполом цирка свивается в кольца виртуоз-гимнаст и вы потеряли счет его кабриолям и каскадам. Машина удивлений действительно выкачивает воздух из пространства, в котором работает. ВН - это бог, расширивший себя до границ объема, бог впечатляющий, но не бесконечный. Иногда, чтобы произвести впечатление человека, ВН нисходит до понятных человеку форм, начинает, например, докучливо править коллег-энтомологов или курощать бывших друзей, посмевших увидеть в его саду что-то помимо авторских отражений. Возвращаться в этот сад, заглянув в него хоть раз, будете и вы, ибо где еще вам заточат рецепторы с таким мастерством, где еще среди воя псов вы услышите шелест тончайших крыльев, когда еще придется отдохнуть на берегу ручья, дарующего не забвение, а совсем наоборот - возвращающего память. В рамках виртуозной симуляции, конечно, но из легальных препаратов - этот лучший, других пока не синтезировали.

начало На деле же в героях не полыхает ничего, только вибрирует какая-то слоновья страдающая плоть, слепая жажда. Наверное, не стоило до ДЖ читать мемуары Ивинской, но если вы их прочли, то с восприятием образа Лары у вас проблем не будет. Я южанин, к женщинам в наших краях отношение специфическое, мы как хищные мотыльки летим на всё яркое, но вот таких как Лара тут сторонятся - они из другой вселенной. Возьми такую случайно за руку и она моментально втащит тебе в голову набитый бархотками платяной шкаф. Может быть, с высоты своего четырехметрового роста Пастернак других женщин - тонких, лёгких - и не замечал. Ну что ж, бывает и так. Самая мучительная сцена в романе - встреча Юрия Андреевича со Стрельниковым в зауральской избушке. Появление мужа Лары угадывается за страницу, но вот того, что будет дальше, никак не ожидаешь. ЮА и Стрельников наперебой вспоминают Лару и возгонка становится столь интенсивной, что в какой-то момент они берутся за руки. Тут мне стало страшно, но БП остановился и греха не случилось. Анима автора в этом эпизоде распоясалась, эротическая исповедальность скользит на грани патологии, вызывая оторопь, как если бы в одном помещении с тобой вдруг принялся раздеваться не самый молодой и не самый опрятный человек, а дверь в ваше купе перекосило и заклинило, так что не сбежать. В романе нет цельности, это грубо скроенная проза, где герои появляются из ниоткуда и в любом месте, лишь стоит их призвать. Так, деятельным призраком выходит из пустоты брат доктора Евграф Живаго - для того, чтобы привести дела покойного в норму и взять под опеку пятого ребенка Юрия Андреевича. Довесок с историей дочери ЮА и Лары Танечки Безотчеевой-Безочередной, оторванной от родовой истории как язык профессора из страшной новеллы Боулза от своего носителя, страшен не меньше - это почти “Доктор Гарин”. Тут тебе и загрызенный супостатом в погребе сухоногий Петенька, и смерть самого супостата, распятого красными на рельсах. Так же иммерсивен проход доктора через мертвое, кишащее расплодившимися мышами поле. Но это лишь красные пятна на внутренней стороне век, издержки образности, выступивший на лбу больного холодный пот. Экранизаций ДЖ я пока не смотрел, но примерно представляю, как выведен в них адвокат Комаровский, злодей и почти демон, рушащий судьбы героев не раз, и не два. Битвы ему никто не даёт, напротив, в руки зла свою любовь Живаго вверяет почти с облегчением. Теперь ничто не сможет остановить ни фосфорических слёз, ни умаления. Жизнь наконец-то начинает катиться под откос и уже второй конкубинат с дочкой дворника Живаго встречает с блаженной покорностью. Судить доктора, когда сам живешь почти так же, нельзя, но “Живаго” всё же стоит признать неудачей. Да, это большой русский неудачный роман, подкисшее тесто, так и не ставшее румяным караваем. Представляю, как двойственность и аморфность, неопределенность главного героя бесили розовых хрущевских подсвинков. Вся эта зыбкость и влажность, духовная робость воспринималась ими как проявление недостойной слабости. Текст, наверное, казался им чем-то вроде антивещества, отсюда и ярость нападок. Касаться прозы поэтов как жанра я не буду, пусть на несчастном Филострате катается, звеня мошной, ничего не понимающий в Вагинове Секисов. Мои суждения о “Живаго” глупы не в меньшей степени, поскольку, как и многие из нас, я чувствую то, что не могу выразить с той же многословной опоясывающей точностью, как автор “Живаго”. Стихи Юрия Андреевича в приложении, кстати, замечательные, м.б. лучшее из того, что написал БП. “И здоровьем пышут зубья вил”. Аж под ребрами засвербело. Итога не будет. Книгу я прочитал и не осуждаю. Желаю всем прожить жизнь осознанно и без вранья самому себе. И если встретите доктора - передайте ему эти пожелания.