Тимур Кибиров, “Генерал и его семья” (М. : Individuum, 2020 г.) Кибиров на моей памяти трансформировался дважды, а то и трижды, начав с лирического соц-арта, который почему-то прислоняли к московскому концептуализму, хотя он ближе, как мне кажется, к “Московскому времени”, перейдя к нежнейшей новохристианской лирике (с удивлением в свое время обнаружил, что один из его текстов, про Господа на ослике, положен на музыку группой “Черный кофе”, тоже пересмотревшей начальные позиции и уже не призывающей переступить порог), а потом и вовсе - написав роман про время, которое ненавидел и высмеивал, но слаще которого не было и нет - поздние 1970-е. Генерал Бочажок, вдовец, несет непыльную службу в гарнизонном городке. Из Москвы возвращается его “опозоренная” дочь Аня, готовая вот-вот родить, рядом трудновато взрослеет послушный сын. Генерал негодует, переживает, упивается классической музыкой (к Шуберту окружающие глухи) и делает примерно то, что делал отец Кибирова - офицер Советской армии, дневниками которого частично и инспирирован текст книги. Семейная сага выписана трогательно и иронично, читать ее легко. Струится меж седоватых усов желтый папиросный дымок, стекает на выбритый подбородок, в углу коридора, возле вешалки, нарядно пахнут кирзовые аккуратные сапоги, на кухне что-то варится и пар готовки делает обои в комнате слегка влажноватыми. За окном - глухая чёрная зима. На пятисотой странице приходит понимание и его свет так же тёпл, как свечение мутной 60-ваттной лампочки: иронии, что пропитывала ранние тексты автора, высмеивающие советскую осточертевшую действительность, больше нет. “Генерал” написан с искренностью пожившего человека. Своя молодость его больше не смешит, более того - все, что представляло материал для коллажей, оказалось страницами семейного альбома, и рвать эти фотографии даже для дела рука уже не поднимается. “Песни стиляги” и “Общие места” автор препоручает теперь другим персонажам, не очень ему симпатичным, вроде аниного соблазнителя. Самому же ему, и в этом нет ничего дурного, ближе фигура неуклюжего Бочажка и, если расширять, - границы того заснеженного террариума, где этот сентиментальный бегемотик вынужден жить. Возраст, когда не просто понимаешь собственного отца, а сам становишься собственным отцом, закольцовывает тебя почище магического атрибута. Почему же так соблазнительно детство, недостижимо прекрасна юность? Как удержаться от того, чтобы, вспомнив пломбир по 20 копеек, не растереть по щекам слезы? По грани понятного ресентимента Кибиров проходит не без изящества, и костюм пенсионера не без усилий, но всё же скидывает с плеч. Аня с новым мужем подают документы на выезд в Израиль, Прямая речь Бочажка окончательно превращается в речь автора, и уже не совсем понятно, кто из них ругает засевших в литературных окопах Прилепина и Данилкина, генерал-эрудит из прекрасного далёка или сам Тимур Юрьевич из ужасного сегодня? Пусть ругает, ему можно.