Политический антрополог | Артемий Атаманенко

Супруга сказала, что эти фото должны быть не только в истории, но и в канале. А кто мы такие, в конце концов, чтобы спорить с женами? 😁 Это мы на прошлой неделе с Викторией Вадимовной, Владимиром Владимировичем и Александрой Андреевной под модерацией Сергея Игоревича и Антонины Владимировны на «Науке для государственного управления». Рассказывали о своих грантовых исследованиях. Статьи на рецензировании, так что помимо красивого вскоре будет еще и научное. Вот такое оно, научноЕ житиЕ :) Политический антрополог | @AnthroPolit

«Актуальные комментарии» в последнее время предлагают актуально прокомментировать интересные и провокационные темы. Вчера вот вышел мой небольшой текст об экспортной стороне российского кинематографа. Ведь все мы, хоть и критикуем заокеанскую фабрику грез, втайне или явно мечтаем о том, чтобы российский кинематограф был глобальным и интересным за пределами нашей страны. Самый большой вызов — это соблюсти баланс между привлекательным оформлением и содержанием. Русскую экзотику (медведей и балалайки) продать несложно, эти гетеростереотипы и сами зарубежные авторы активно используют. Но смысла в этом немного. А традиционные ценности и патриотизм в российском исполнении мало отзываются на уровне содержания: у зарубежной аудитории есть патриотизм свой и свои же традиционные ценности (хотя со вторым пространства для маневра побольше). Вопрос в другом. Сегодня российская киноиндустрия выстроена так, что у авторов не возникает стимула работать на международную аудиторию. В том числе и потому, что это требует большего усилия, чем продать грантодателю ностальгический ремейк сказки/совесткого фильма/мультфильма. Контент, основанный только на ностальгии, крайне плохо работает за пределами ностальгирующего сообщества. Об этом даже в «Мире фантастики» сделали хороший двухчасовой подкаст на тему киносказок. Короче говоря, возникает замкнутый круг. При этом проекты типа «Невельского», основанного на комиксе, вполне могли бы стать хорошим поводом показать внешней аудитории российский культурный код. Есть и аутентичное содержание, и понятное глобальному рынку форма без ухода в крайности. Но даже в домашнем прокате индустрия копирования такие проекты задавливает. Некоторое время назад на ту же тему писал о феномене Юры Борисова. За него самого безусловно рады, но внутри его популярности неизменная любовь внешней аудитории к той самой русской экзотике. И это для нашего кино тоже должно стать большим показателем — а что кроме «рашн спирит» (и что это такое) мы готовы дать вовне и этим заинтересовать? Вопрос не только про кино, а в целом про большую идею. Про все это более подробно можно почитать в моих комментариях. Политический антрополог | @AnthroPolit

«Искусство утраты. Трудности перевода и локализации в игровой индустрии», В. Сечкарев #PolitRead@AnthroPolit Разнообразные «потраченные» переводы игр и споры об адаптации разных их аспектов разрывают игровую среду с момента выхода массовых цифровых развлечений на рынок. Эта работа комбинирует как рассуждение о практиках локализации видеоигр, так и исследует историю этих процессов и их особенности в разных культурных средах. Книга разделена на три части: ранние переводы и адаптации (преимущественно японских игр для американского рынка), культурные особенности при работе с переносами (пираты, локализации, сообщества), наконец, интервью с несколькими специалистами по локализации и переводу игр, работающими сейчас над разными проектами разного масштаба. В итоге получается книга и для интересующихся сферой, и для начинающих профессионалов. Особенно интересными получился разбор аспектов локализации: игра слов, имена собственные, ограничения кода и интерфейса, соревнования между пиратами за наиболее быстрый «выброс» на рынок своего тиража переводов, работа компаний с разными рынками. В итоге переводы и локализации рассматриваются не просто на уровне слов и значений, а через людей, индустрию, программное обеспечение, финансовые рынки и культурные среды. Такого рода книги — действительно уникальные случаи погружения автора в очень специфичную среду с крайне детальной ее проработкой. И на уровне теории, и через систематизацию опыта практиков. Так что очень рекомендую ее всем, кто заинтересован в понимании игровой индустрии и ее транскультурности в современных условиях. Политический антрополог | @AnthroPolit

Получился компактный, но интересный эфир о том, что сейчас происходит в Израиле с точки зрения возможных исходов выборов и перспектив взаимодействия с США. Я со своей стороны как раз о последнем. А по самой израильской теме было полезно послушать людей, что называется, с земли в онлайн-подключении. Конечно тесный союз двух государств никуда не денется. Но с не-Нетаньяху будет чуть сложнее договариваться о продолжении военной операции против Ирана. При этом Нетаньяху раздражает многих американских политических функционеров несговорчивостью по мирным инициативам. Короче говоря, Нетаньяху привычный и понятный, но не всегда удобный. Так что драматических изменений в отношениях между государствами ни ждем ни при каких реальных условиях. Как-то так. Хмуро и строго, прямо как на кадре из эфира. https://tv.rbc.ru/archive/chez Политический антрополог | @AnthroPolit

В 19:30 в эфире РБК вновь о международном положении США. В этот раз на фоне разнообразных электоральных перипетий в европейских и не только государствах. Как реагируют, что думают, какие последствия видят. Обсудим, порассуждаем, поспекулируем. Куда ж без этого. https://smotret.tv/rbk

У «Нового литературного обозрения» вышел четвертый номер журнала за 2026 год. А всего уже двухсотый номер с момента начала издания. И из этого номера редакция сделала событие — получился внушительный том более чем на 800 страниц. А общая тема-то какая — исследования будущего. Конкретно «Антропология будущего: конфликт сценариев в переломные эпохи». О будущем сегодня говорят по поводу и без, мы постоянно об этом вспоминаем (тоже по поводу и без). Тем интереснее видеть реакцию на тему со стороны разных интеллектуальных и политических полюсов. С некоторым натягом можно сказать, что вокруг издательства и журнала сформировалось определенное «западническое» интеллектуальное сообщество. Это будет серьезным упрощением и сужением, но в общем укажет на общие ориентации, точно отличающиеся от, например, авторов из журнала «Государство». Выпуск как всегда выложен в открытом доступе на сайте издательства, так что желающим всегда можно ознакомиться. А кто еще не желает, очень рекомендую для расширения представлений об этом поле. На мой взгляд, жемчужиной номера стала статья Тимура Атнашева о возгонке в политической философии. Во-первых, всегда крайне приятно увидеть сходные с собственными представления о роли интеллектуального конструирования в политике, концептуализированные в альтернативной авторской модели. Очень метко сформулирована мысль об именовании как главном акте прикладной политической философии — мыслитель не исследует, а создает новую политическую онтологию, которая в дальнейшем ложится в основу политического действия. Более того, никакая политическая онтология не является априорной, она всегда историзирована, то есть именована кем-то ранее. Авторское описание этапов возгонки и типов политического именования впечатляет как вариант классификации практик политического воображения и их инструментализации. В условиях современного концептуального кризиса политики и политического вообще такие тексты — очень ценный ресурс в дискуссии о преодолении структурных тупиков разного масштаба. В общем, журнал-событие реально претендует на знаковость в российском интеллектуальном сообществе. Я вот себе приобрел на память бумажную версию (во-первых, это красиво!), да и листать такую махину и работать с ней всегда эмоционально приятней, чем с экраном. Не пропустите и на забудьте! Политический антрополог | @AnthroPolit

«Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке», К. Гинзбург #PolitRead@AnthroPolit Недавно вышло новое издание классической книги Гинзбурга, которое очень захотелось добавить в библиотеку и заодно перечитать отдельные фрагменты. В итоге не удержался и перечитал полностью, сравнив свои впечатления еще из старшей школы с нынешним восприятием. Учитывая, что этой книгой Гинзбург задал тон микроистории как исследовательскому жанру, в ней очень хорошо просматриваются аккуратные шаги по ежестраничной аргументации самого смысла исследования. Традиции социальной истории говорили о необходимости изучения больших сюжетов жизни социальных групп, а Гинзбург сужает объект до одного человека. Но чтобы объяснить этого одного человека, нужно описать и тот мир, в котором он жил и с которым соприкасался. Особенно интересно, что Гинзбургу приходится отдельно оправдывать содержание своих источников: оказывается, что, говоря о чтении и использовании сюжетов из прочитанных книг для выработки своей «космологии», Меноккио мог понимать содержание превратно, путать книги между собой, а где-то и вообще выдумывать. Обращение к микроистории позволяет уйти от макростатистики, где все закономерно, и увидеть не массу, а комплекс индивидуальностей (конечно там, где есть источник). Помимо того, что текст до сих пор читается как полноценный исторический детектив, он остается и крайне ценным методологическим документом: предисловие, введение и заключение убедительно доказывают необходимость творчества в работе с источником и его интерпретации. Как правило, так и происходит — именно успешные эксперименты (а именно экспериментом стал заход Гинзбурга на историю мельника-еретика) в дальнейшем становятся образцами классики, над которыми свои эксперименты совершают уже следующие поколения исследователей. Политический антрополог | @AnthroPolit

Педагогические заметки В этом семестре веду авторский электив «Политические смыслы в массовой культуре». Люблю элективы за то, что приходят студенты из разных сфер и со своими интересами. Курс фокусируется на способах интерпретации и «видения» политического, но иногда проводим и творческие упражнения. На этой неделе в разговоре о комиксах предложил студентам в небольших группах обсудить и придумать, какой комикс о России они бы сделали для иностранцев. И вот что интересно. На этом курсе у меня три группы: две смешанные, обе из студентов ГМУ и юристов, одна — менеджеры. В самом задании намеренно не говорил о содержании и коннотации. Важно было посмотреть на то, как формы артефактов массовой культуры становятся инструментами репрезентации внутренних убеждений и оценок. Так вот. В группе менеджеров все предложили позитивные интерпретации России: культура, природа, гостеприимство. В рефлексии выяснилось что это независимый сознательный выбор: «Если с иностранцами, то хотим в первую очередь поделиться тем, что у нас хорошо». При этом говорили и о недостатках, критике, но с ними «сначала сами разберемся, а потом уже другим покажем». А вот с ГМУ и юристами получилось фифти/фифти. В том плане, что на каждую позитивную интерпретацию приходилась критическая: репрессии сталинского периода, распад СССР, использование гетеростереотипов (балалайка, кокошник, мишка). Тоже рефлексируем почему так. И выясняется довольно интересное: «Мы расскажем иностранцам именно об этом, потому что это самое важное в истории страны». Начинаем разбираться дальше: а почему важное — это не успехи и достижения, а «травмы» и трагедии (факт последних мы безусловно не отрицаем). Слово за слово пришли к тому, что до сих пор сохраняется взгляд на страну «извне», оптикой зарубежных аналитиков, экспертов, исследователей. В том числе и через художественные зарубежные произведения, где образ России (речь причем не только о государственной власти, а вообще о стране и людях), часто неприглядный. К чему это все? Такого рода упражнения показывают занятную деталь: «неиспорченные» гуманитарными и социальными науками, в которых все еще силен западоцентризм, менеджеры не стесняются говорить о России позитивно. В то время как условные «гуманитарии» наоборот чувствуют себя неловко, ведь «надо же показать важное, «настоящий» облик», а важное и «настоящее» представлено в публичном пространстве в очень конкретной коннотации. И понятно, ведь качественного альтернативного предложения (и научного, и поп-культурного) часто нет. А многие существующие нередко отталкивают аудиторию как раз в сторону внешнего взгляда. И это совсем не о том, что нужно все завесить плакатами о росте надоев и начать ходить строем с песнями о величии. Вообще не об этом. А о том, что формируемый в том числе популярной культурой воображаемый образ мира становится предпосылкой для мысли, суждения, действия. И все-таки хочется, чтобы наши суждения разных коннотаций исходили от нас самих, а не от внешней точки зрения, а воображаемый образ формировался на основе собственного опыта. И во многом это пока далеко от реальности. По очень многим причинам. Но, как говорится, ради этого и работаем. Каждый по-своему. Политический антрополог | @AnthroPolit

Кроме шуток, нам всем нужно поучиться искусству политического воображения у Дональда Фредовича. Чем политическое воображение отличается от политической фантазии? Фантазирующий субъект на каждом этапе осознает, что его фантазирование является фиктивным, то есть заранее находится вне преобразующего модуса. Воображение же своей активацией приводит к убежденности в реальности того, что было воображено. Политика как сфера нематериального основана на убеждении окружающих в том, что предлагаемые нами воображаемые именования есть реальность. Кто бы что ни говорил про Трампа (а сказать есть что), но он умеет быть уверенным в себе и предлагаемых конструкциях. На данном этапе он действительно вопрошает: «Почему предложенная кем-то раннее воображаемое правило (а все политические правила воображаемы) лучше, чем то, что воображаю и предлагаю я?». И в этом заключается предпосылка любого политического творчества: уверенность в себе и восприятие себя как способного переучредить существующие воображаемые конвенции. Более того, Трамп в общем-то живет по правила воображенной им реальности, тем самым пытаясь сделать ее неизбежной действительностью для остальных. Но тут мы видим одновременно и большой вызов: политическое воображение обладает силой тогда, когда становится коллективным. То есть вера в конвенцию и жизнь в оптике этой конвенции присуще не только одному человеку. Данная проблема уже не концептуальная, а практическая: как донести воображаемое до коллектива, как отсечь альтернативные предложения, как защитить конвенцию от политического творчества других субъектов. И вот тут одной уверенности в себе недостаточно. Требуется то, что принято относить к категориям «коммуникации» и «управления». И вот тут, как видим, есть свои нюансы. Которые, впрочем, политического имаджинария всея Америки интересуют не так сильно, как переучреждение новой реальности в пространстве воображения. Политический антрополог | @AnthroPolit

«Табия тридцать два», А. Конаков #PolitRead@AnthroPolit Литературный перформанс Алексея Конакова сложно причислить к какому-то конкретному жанру. Сам он называет свой текст вообще оперой. В нем собрались элементы и социальной фантастики, и утопии/антиутопии (как посмотреть), и романа с ключом, и литературного постмодернистского эксперимента. В основе построенного автором мира допущение о том, что в 2020-е случилась некая последовательность событий, из-за которых потребовалось «переучреждение России». И теперь в основе новой культуры не литература, а шахматы. Поскольку они логичны и безоценочны. Аспирант Кирилл исследует историю шахматного дела. Конакову вообще интересно, что происходит, когда политический проект пытается заменить сложность человеческой жизни системой правил. Шахматы здесь удобны почти идеально: есть фигуры, есть допустимые ходы, есть правильные и неправильные позиции. Никакой субъективности – по крайней мере, пока речь идет о самой игре. Но как только шахматы становятся основой государственной культуры, выясняется, что полностью безоценочных систем не бывает. Кто расставляет фигуры? Кто определяет правильную позицию? Кто решает, какая партия становится канонической, а какая признается ошибочной? И тут шахматная утопия начинает неожиданно напоминать вполне знакомые механизмы производства официальной истории. Новое общество сначала меняет правила, а затем создает историю, в которой кажется, будто эти правила существовали всегда. В этом смысле «Табия тридцать два» – роман о попытке превратить общество в шахматную доску. О желании избавиться от двусмысленности, интерпретаций и человеческой непредсказуемости, заменить их логикой, процедурой и правильной расстановкой фигур. Получается довольно точная сатира на мечту о рациональном переучреждении общества. Потому что на шахматной доске действительно можно начать партию с любой позиции. А в истории всегда остается кто-то, кто помнит, что до этой позиции фигуры стояли совсем иначе. Да и логику в человеческом факторе обнаружить получается не всегда. Очень рекомендую после прочтения обратиться еще и к интервью автора, где он отвечает на некоторые повисшие по ходу сюжета философские вопросы. По крайней мере, становится ясной авторская интерпретация. В общем, в случае такого метатекста лишним точно не будет. Политический антрополог | @AnthroPolit

📇 Социальная архитектура — в одной папке До Второй международной научно-практической конференции «Социальная архитектура: теория и практика социальных изменений» осталось совсем немного — всего два дня! Поэтому в преддверии конференции мы собрали для вас папку с каналами спикеров, победителей Конкурса социальных архитекторов и тех, кто регулярно пишет о социальной архитектуре. ❗️ Забирайте папку, следите за обсуждением и до встречи на конференции!

Коллеги из «Полилога» предложили включиться в подборку практиков социально-политической сферы. Что ж, будем считать, что политическое воображение вполне можно считать практикой политической профессии. Сопоставить можете по общему содержанию подборки ;)

В ходе очередных раундов комментирования очередных раундов дипломатического турне и в целом ситуации в мире возникает довольно много мыслей о большом эпистемическом кризисе в политическом мышлении. Вот как в традиционной форме мы представляем политическую и экспертную дискуссию? Серьезные люди, желательно в костюмах и галстуках обсуждают решения других таких же серьезных людей тоже в костюмах и галстуках. При этом предполагается, что серьезные люди, принимающие решения, принимают их взвешенно, исходя из выверенной стратегии и согласованной с ней тактикой. И их решения можно в такой же манере объяснить. Залезть в голову к политическому автомату. А потом мы спускаемся в нижний интернет к политическим блогерам. Где все эти вещи объясняются весело, задорно, через мемы и анекдоты (в лучшем случае). И в этой оптике перед нами не политические аппараты для принятия решений, а вполне живые люди со своими несовершенствами и завихрениями. И эти завихрения ой-ей как влияют на большую политику. От настроения и эмоций до самооценки и мотиваций. И знаете что? Вот этот язык нижнего интернета гораздо лучше справляется с объяснением политики, чем грузные экспертные рассуждения. Еще в 2016 году Том Николс выпустил неплохую книгу «Смерть экспертизы», где в общем указал, что сама архитектура интернета делает обстоятельный экспертный комментарий ненужным. 10 лет назад это была жалоба относительно вероятного будущего, сегодня это уже диагноз политическому пространству в целом. Но есть еще один важный момент. И политический процесс становится в целом более быстрым и менее «качественным» (в кавычках как раз из-за условности термина). Антиинтелектуализм и антипрофессионализм – это уже практически неотъемлемые составляющие политики. И пытаться комментировать их «профессионально» – только запутывать самого себя. Создавать видимость стратегии там, где определяющими факторами становятся совсем другие когнитивные феномены. Понятно, что политический эксперт отчасти и создает политику путем «именования» сущностей. Но создает ли продуктивную сущность интеллектуальное именование того, что с интеллектом вообще не связано и уже имеет свое «бытовое» именование? Не праздный вопрос, на самом деле. Если политическая теория не сцепляется с политической реальностью на концептуальном уровне, то что мы можем ей описать? И самое главное, нужно ли вообще ее сцеплять? Может быть, пора уйти от политической экспертизы к политическому судачеству? Как будто, мы и так уже на этом этапе. Но это так, досужее. Политический антрополог | @AnthroPolit

Меня называют по-разному. Мутантом, чудовищем, уродом. И не сказать, что они ошибаются. Я лучший в том, что делаю. А то, что я делаю, добром не назовёшь. Я вовсе не герой. #PolitRead@AnthroPolit Очень плавно и постепенно прошел нового «Росомаху». Ну, что тут сказать. Об игровых и технических особенностях распространяться не буду, это сделали многие до меня. Хотя, на мой взгляд, агрессия в сторону игры сильно преувеличена. Ну да ладно. Какой же интерактивный нарратив предлагается игроку? Начнем с того, что Люди Икс с самого начала были метафорой меньшинств, особенно евреев в период Холокоста. В конце концов, даже знак «X» на костюмах героев в первых комиксах был явной отсылкой к визуальной политике нацистских гетто. Так что темы меньшинств в любом повествовании о мутантах не избежать. С одной стороны, этот акцент сохраняется на протяжении всего сюжета. С другой же, не до конца понятным становится реакция персонажей. В традиционном треугольнике всегда есть «положительные» мутанты, стремящиеся к поиску практик сосуществования, агрессивно настроенные люди-антагонисты и «отрицательные» мутанты, отвечающие радикальным насилием и ненавистью к людям на насилие. Вот эта третья радикальная фигура «вскрывается» только к концу повествования в лице Эссекса (превращающегося в Мистера Синистера). Раз не получается интегрировать, необходимо исключить в целях избежания взаимного уничтожения. Философский аутопоэзис, твою налево. Но дело в том, что такого рода смыслы можно увидеть только при сильном желании. На более поверхностном уровне аудитории хотят скормить гей-драму* между Росомахой и Саблезубым и амнезию Логана как насильственное забвение. При этом чего-то принципиально интересного в этой тематике нарратив не предлагает. «Росомаха» может считаться практически модельным примером корпоративной супергероики. Вроде бы все ней про правильное, хорошее и доброе. Но это правильное, хорошее и доброе проговаривается дежурно и с натянутой улыбкой, чтобы случайно никого не обидеть. В итоге образы получаются очень плоскими, поскольку любой глубокий образ всегда противоречив. А противоречие всегда обижает, в том числе тех, кто в этом противоречит увидит собственную метафору. Так что помнить о «Росомахе» (иронично) не будут, но как объект анализа в анналах истории он останется. *ЛГБТ запрещено в Российской Федерации Политический антрополог | @AnthroPolit

#PolitWatch@AnthroPolit Про супергероику сейчас пишу не так много, поскольку в массовом секторе сейчас затишье, все ждут «Судного дня». Но Marvel начала выпускать сериал «VisionQuest» про андроида Вижна, которого убили в «Войне бесконечности», а потом издевались всячески в сериале «ВандаВижн». Но это все не так важно. А важно то, что сериал довольно интересно пробует обсудить со зрителем проблему субъектности ИИ. Тема почти на грани фола, но тут она взята действительно очаровательно. Группа фактически ИИ-агентов – Вижн, Джарвис, Пятница и даже Ультрон пытаются вообразить, как же быть человеком. И чего от них хотят люди. Парадокс ИИ – он может и знает все, но не знает, откуда идет желание жить и совершать поступки. Поскольку оно находится за пределами логики, как бы нам ни хотелось думать иначе. Совершенно замечательный диалог происходит в первой серии между Вижном и Ультроном в квантовых чертогах разума гг: – Если бы ты был свободен, что бы ты сделал, чтобы узнать людей? – Сходил бы в Лувр, Тейт, МОМА. Ну или взломал бы коды запуска ядерных ракет и все их запустил. С учетом большого политического сюрреализма, в котором мы все живем, этот вопрос очень поэтично отражает крайности, между которыми мы постоянно мечемся. Да и вообще тон повествования такой, что ИИ принципиально не может понять человека – мы такие нелогичные и противоречивые, словами того же Ультрона, одновременно гротескные и очаровательные. А еще Ультрон в попытке понять человечество косплеит Озимандиса из «Хранителей» и смотрит сразу несколько телевизоров. И на одном из них серия «Ну, погоди!» про сказки. Тематичнее был бы Юра Борисов. В загадочной человеческой душе без Золотой Рыбки не разобраться. В общем, «VisionQuest» пока претендует на то, чтобы вернуть веру в современные экранизации сюжетов Marvel. Еще и с актуальной в лучшем смысле этого слова повесткой. Смотрим дальше. Политический антрополог | @AnthroPolit

«Плуг и стремя. Как Восток стал частью политической культуры России», Т. Бордачев #PolitRead@AnthroPolit В этой книге Тимофей Бордачев продолжает историософскую линию, начатую им в «Стратегии Московской Руси». На этот раз акцент сделан на роли востока как политического и культурного региона в развитии российской государственности. Автор утверждает, что Восток был интегрирован в политическую культуру России, будучи ее важной частью от «своих поганых» до «своего Востока». В основе повествования идет разделение на четыре периода: раннее феодальное правление, Московское царство, Российская Империя, Советский Союз. Эти периоды рассматриваются с точки зрения того, как российская власть выстраивала отношения с ближайшими восточными соседями, от включения в свой состав и интеграции элит до создания целенаправленной зоны дистанцирования. Рассматривается и колонизация внутреннего Востока, ее отличия от западных практик и роль в современной исторической памяти. Трудно отрицать, что восток действительно сыграл значимую роль в процессах создания и развития государства в России. И на этом фоне интересно посмотреть на то, как само государство смотрело на внутренний и внешний восток. Тем не менее, в данном случае, кажется, вышло так, что концепция идет сильно впереди фактуры. В предложенном объеме как будто не хватает возможности полностью развернуть авторский аргумент до конца. При этом назвать позицию необоснованной тоже невозможно, поскольку работа с макроисторическими данными все же идет. Думается, что самой слабой частью концепции стала попытка объединения линий развития отношений с Востоком в общую последовательность. И, например, при описании советского этапа оказывается, что от накапливаемого за столетия потенциала резко отказываются в пользу политики той же коренизации. В общем, возникает множество вопросов, заложенные в самом построении исследования. Тем не менее, книга видится хорошим и важным разговором посмотреть на российскую историю с другими акцентами, чем это представляется в более традиционных интерпретациях. В периоды поиска новых парадигм и кризиса существующих это очень полезная и нужная работа. Но в данном случае вопросов все же остается больше, чем хотелось бы. Возможно, именно за постановкой вопросов к таким изданиям и стоит обращаться. Политический антрополог | @AnthroPolit

Вчера проводили в Национальном центре «Россия» медиаконгресс по итогам этого года. С командой курировали блок Академии стратегических коммуникаций. И в его рамках провели панельную дискуссию о международном общении России с внешними аудиториями — какие они существуют, о чем с ними говорить, в чем наше отличие от других каналов международного медиапредложения. А поговорить было с кем! Федор Лукьянов — директор по научной работе Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, главный редактор «России в глобальной политике» Сергей Поспелов — ответственный секретарь парламентской ассамблеи ОДКБ, доцент МГИМО Дмитрий Леонтьев — шеф-продюсер RT International Честно скажу, в такой компании оказаться модератором приятно и почетно. Трансляции к сожалению не было, так бы обязательно выложил. Но о результатах точно можно будет почитать в наших медиа :) Политический антрополог | @AnthroPolit

«Жозеф де Местр: диалог с Россией», В. Парсамов #PolitRead@AnthroPolit Новая работа одного из ведущих российских историков посвящена рецепции и обсуждению идей Жозефа де Местра в российской интеллектуальной жизни. Отталкиваясь от идеи цивилизации как трансфера идей М. Эспаня автор все же считает, что говорить о четко установленном влиянии или "приземлении" Местра в России довольно сложно. Тем не менее, диалог между ним, его идеями и российскими мыслителями можно довольно четко зафиксировать в доступных источниках. Исследование следует строгим меркам интеллектуальной истории как инструмента работы с текстами из прошлого и способа установления их контекста и значения. Вадим Суренович находится четко в рамках заявленного жанра и не позволяет выходящих за пределы этого анализа выводов (которые очень хочется сделать политическому теоретику или философу). В этом смысле текст является прекрасным примером выдержанного исследования истории политической мысли без примесей интерпретации сверх необходимого. В итоге у автора получается рассмотреть диалоги Местра как с российскими современниками, так и с его более поздними "собеседниками": Чаадаевым, Достоевским, Струве, Франком, Соловьевым, Бердяевым. Получается концептуальная кодификация российских мыслителей, так или иначе обращающихся к наследию консервативной мысли де Местра. Крайне полезно для погружения в логику интеллектуальных связей и заочных диалогов в истории развития политической мысли и политической теории. Работа хорошо показывает, что упоминание и цитирование еще не равно влиянию. А вот диалог как форма циркуляции идей позволяет довольно гибко описать их функционировании в различных средах и различных модусах интерпретации. Политический антрополог | @AnthroPolit

В продолжение речи Рубио очень показательна динамика мировой политики последних дней и часов. Джейк Уоллис Симмонс разразился в The Telegraph статьей о том, что Трамп и Маск "бросают Украину в пасть волкам". Приводя цитату некоего источника из разведки: «Если бы Трамп был президентом в 1939 году, он бы заключил союз с Гитлером». Эта цитата (если она не выдуманная, что, впрочем, не сильно меняет дело) крайне убедительно показывает разницу между двумя подходами. Старая логика "лишь бы не было войны" и сравнение любого отклоняющегося от "генеральной линии" (а есть ли она...) с Гитлером окончательно выродились в форму политической истерики. Можно по-разному относиться к смене парадигме, но отрицать, что она сменилась, мягко говоря, опрометчиво. Постараюсь сказать аккуратно. И попрошу правильно себя услышать. Украинское руководство заявляет, что США занимет неправильную позицию и переходит на "неправильную сторону истории". Насколько вообще можно говорить о правильной или неправильной политике другого государства? Категория правильности предполагает наличие разделяемой всеми участниками коммуникации системы ценностей, от которых измеряется качество решений. Есть ли такая система ценностей сегодня? Была ли она вообще когда-либо? Вопросы риторические. Фактически с 1990-х мы видели относительно успешную попытку создать такую систему на основе доминирования коалиции США и государств западной Европы. Но сегодня эта система оказывается нерабочей – прагматический раскол между США и Европой (не значит, что он навсегда, скорее как раз наоборот, но пока имеем то, что имеем), возрастающая роль Китая со своим взглядом на мир, военное неспокойствие на территории самой Европы. Короче говоря, у всех слишком много своих личных проблем, чтобы думать о высоком. При этом не-размышление о высоком только усугубляет конфликты и делает диалог все более затруднительным. Во многом из-за того, что часть акторов пытаются вообразить новые стили политического мышления, а часть – впихнуть в замки обновляющихся реалий уже обточившиеся ключи старых ценностых рамок. Формат крайнего разделения на "рукопожатных" и "гитлеров" в такой фрагментированной среде невозможен ни как идеологическая платформа, ни как стратегический инструмент. Делить на "плохих" и "хороших" можно в ситуации стабильности – как было в период Холодной войны. В том плане, что центры силы были четко зафиксированы, а правила игры в большинстве своем понятны. США и СССР четко понимали, что являются друг для друга злодеями своих нарративов. И это в общем обоих устраивало. Потому что против устойчивого злодея можно выстраивать долгосрочную и устойчивую стратегию борьбы. Сегодня центры силы переопределяются, и в этой ситуации разбрасываться политическими клише ушедшей эпохи становится недальновидно. С другой стороны, политическая память сегодня тоже дает сбой. Так что завтра оказаться в одной бадейке с теми, кто вчера клеймился "гитлером" – почти обычное дело. Все мы со своими национальными интересами, в конце концов. Хочется сказать о том, что завтра-послезавтра (или вообще когда-нибудь) все чудом одумаются и мы проснемся в мире, где "правила" вернутся. Но не вернутся. А вот интересы и прагматика в ближайшее время скорее всего останутся неспоримым приоритетом. Как метко пишет А.Ф. Филиппов, государство-левиафан восстает. Хочется сказать что-то провокационное про косаток, но воздержимся. Не просто возрождается после отступления в период ранних двухтысячных, а именно восстает, то есть требует большего и не считает нужным прятать свою суверенную суть. А суверен, как известно, слово дал – слово взял. И осознание этого процесса, думается, будет крайне болезненно проходить через мировую политику ближайшие годы. Непонятно, что родится по итогу. Но что-то отличное от того, что было последние лет 30. И явно менее гуманное. Можно сетовать, а можно готовиться и учиться функционировать в новой реальности радикальной неопределенности. Как-то так. Политический антрополог | @AnthroPolit

Наткнулся тут на заметку The Economist месячной давности. Про интересное и отчасти забавное. А конкретно про Фукуяму и его одиночество в этом мире. В том смысле, что его на самом деле не понимают. Все еще. Вот написал профессор громкую статью и книгу про «конец истории», а его заклеймили. И это в общем действительно так. Большинство знают его концепцию лишь по собственным догадкам на основе названия, в лучшем случае по пересказам, в которых интерпретаторы нередко додумывают то, чего автор не говорил. Идея конца истории говорит не о том, что истории больше нет, а о том, что найдена универсальная точка, к которой по мнению Фукуямы будут сведены все политические усилия — западная либеральная демократия. Надо отметить, что на этой идее интеллектуальная карьера Фукуямы не закончилась. Заслуживает внимания крайне интересная «Идентичность», в рамках которой он развивает представление о признании как наивысшей политической ценности. Хорошее общество есть такое, в котором каждый его член признан достойным (в античном смысле тимоса) и самоценным как член равноправного гражданского сообщества. Вопрос в том, как это признание сделать практическим политическим инструментом и создать соответсвующие ему институты. В общем, его идеи реально более подробны, чем приписываемое «прекращение исторических событий». С ними можно и нужно спорить, но в этом-то и суть академической дискуссии. В социальных сетях беднягу до сих пор терроризируют. Под всеми его постами очень остроумные комментаторы пишут десятки сообщений типа «Мистер Фукуяма, я не чувствую историю» или «История продолжается (History keeps happening), подскажите, что теперь делать?». Что бы он ни делал, он навечно стал интеллектуальным (скорее псевдоинтеллектуальным) мемом. А он, пишет The Economist, вообще-то полимат. И фотографии делает, и стулья стругает, и в целом человек хороший. Как это должно помочь лучше понять его идеи, правда, неясно. Но допустим. Короче, не расстраивайте Френсиса и не изучайте политическую теорию по мемам. На этом и закончим эту историю. Бадум-тс. Политический антрополог | @AnthroPolit