введение к отсутствующему

9. Добавлю, что в новой - бисмарковской - дипломатии медиа играли лишь немногим меньшую роль, чем армия. А Горчаков еще, видимо, считал, что они - для избранных. Он умел работать с общественным мнением - как с мнением хорошего общества, - но с площадью - и на площадь - не умел. Зато Бисмарк умел последнее просто прекрасно. Он уже жил в мире, где нация - единое тело с единой волей (каждый член которого считает себя головой, а остальных - жопой, но, извините, таковы уж современные нации), а Горчаков - еще в том мире, где воля у монарха, у общества - влияние, а у отдельных людей - долг и частная жизнь.

1. К концу правления Николая Павловича, александровская школа дипломатии (по целям - гибкий, деятельный консерватизм с соблюдением декорума как важным самостоятельным элементом, по методам - европейская классика) окончательно окостенела и впала в маразм. Лишившись той самой гибкости. 2. Результат - именно то, предотвращение чего было изначальной целью этой самой дипломатии. Большие внешнеполитические проекты без сохраняющей статус-кво направленности или явной непосредственной выгоды, зато с идейной подоплекой (идеологически мотивированные авантюры) и возникновение мощной антироссийской коалиции, аналогичной антибонапартистской. Почему она боялась именно этого? Ну вспомните Павла Петровича, замечательного. 3. Горчаков был ярким представителем младшего поколения этой школы, которого - в извечной российской традиции - мариновала почти до пенсии на вторых ролях бывшая прогрессивная александровская молодежь (досиживая на первых ролях до маразма). 4. У него все получилось. В смысле получилось исправить ошибки предшественников. Однако он сам немного пересидел и утратил чувство времени. 5. Его - во многом - ученик, Бисмарк, его довольно ощутимо кинувший (лексика не случайна), был именно по методам представителем другой школы. Новой, империалистической. В которой было немало бандитского, точнее гопнического, пацанского. Склонной опираться на fait accompli. У немцев это еще и имело вполне конкретную опору на философскую традицию, как ни странно. 6. При этом величие Бисмарка было как раз в том, что он отлично умел не только в дипломатию факта, силы и воли, но и в дипломатию "концертов", равновесия, деклараций и тайных договоров. В горчаковскую, классическую дипломатию. Собственно, Горчакова он несколько презирал под конец именно за то, что старик умел только в нее. И не умел по-новому. При этом по целям серьезных стратегических расхождений у них не было (разве что в вопросах важности декорума, который Бисмарк был склонен подменять документальным оформлением), основные расхождения были на уровне шкурных национальных интересов. 7. Но Каприви и Гольштейн по-старому, кажется, совсем не умели. И целей за пределами интересов не ставили. Результат был печален. И да, Бисмарка, если не ошибаюсь, эти их особенности раздражали не меньше горчаковских. 8. Ну тут, конечно, надо понимать, что новые методы в случае Бисмарка со старыми целями сочетались очень плохо. И неудивительно, что его преемники привели методы и цели к гармонии.

то есть на мой взгляд Гегель прав в основном – если история есть, есть историчность – то она требует оправдания перед Богом – - и оправдания Бога в допущении её существования – - это не нечто, через что нужно лишь пройти, постаравшись не заметить – - а понять и принять – - историю, с которой ты не сливаешься, не находишь в ней единственный смысл – как прочтут многие гегельянцы – - но которую ты не можешь отрицать – - как и не можешь смотреть «с боку», ровно потому, что ты – внутри, она – делает тебя и тут же – даёт возможность дистанции – - и эта возможность – едва ли не главное, что даёт история

«Тем хуже для фактов». Почему Гегель был прав, а историки — не всегда? Философ Андрей Тесля в новом письме к дочери объясняет, почему не существует «фактов самих по себе», что вообще считать историческим и как это связано с кубиками Lego. 🌐 Читать на сайте Подписывайтесь на СТОЛ в Telegram

а уже совсем скоро, в следующую субботу - - 2-я сессия Александровских чтений, на сей раз в прекрасном Нижнем - - так что если вдруг по пути - настоятельно советую не пропустить!

и ещё одно письмо к дочери - на сей раз об историческом факте

а вообще – мне сейчас очень плохо – умерла Бася, кошка, что прожила с нами целую жизнь, шестнадцать лет – - ну то есть как умерла? – убили, «усыпили» - - она была совсем плоха последние месяцы, пока ветеринары давали хоть какую-то надежду – лечили – - но надежды не осталось – - осталась впереди только мучительная смерть от отека лёгких – - задохнуться заживо – - и такого никому не пожелаешь, так что, пока не дошло до подобного – осталось дать отойти мирно, заснуть и не проснуться – - исхудавшей, за несколько месяцев потерявшей больше ½ веса – - и это тем не менее – именно убийство – хроника объявленной смерти – - когда целый день, уже зная, договорившись, что завтра на дом приедет ветеринар, усыпит её и заберёт с собой – - быть рядом, сидеть, чувствуя, как она с трудом проходит мимо тебя, не втягивая когти, цокая по полу, к миске – - и понимая, что это – последний день, понимая, что это неведомо ей – и понимая, что это – последний раз, больше не будет этого неловкого цокания, её излюбленной манеры «на каблуках» - - она была удивительной, я не знал другой такой кошки – до нее я даже не думал, что такое возможно – - умной, суровой, своенравной – и строгой любительницы порядка – - когда она восемь лет тому назад, уже весьма возрастной, летела из Хабаровска в Кениг – первое, что она сделала на новом месте – это нашла лоток, и не выходила из туалета минут двадцать – - протерпев чуть не целые сутки – в отличие от её младшей соседки-компаньонки – - представить себе, что она сделает нечто неуместное – было невозможно, и когда она стала последние пару месяцев время от времени ходить мимо лотка – это было куда очевиднее, чем слова ветеринаров, что все очень плохо – - она расстаётся сама с собой – всей её силы не хватает, чтобы держаться принципов – - она была сурова и мудра – под её взглядом оставалось собраться и приняться за дела, стыдно было бы поступить иначе – - она не была ласкова – но всегда приходила в тот момент, когда было трудно – и было понятно, что это не по привычке, а в изъятие из правил – - да, сейчас нужно, сейчас так – - она была хозяйкой – и сейчас дом потерял хозяйку – - ту, что некогда пришла с холода, выкинутая предшествующими хозяевами – совсем молодая, столь обросшая шерстью на дальневосточном декабрьском морозе, что мы вначале подумали, что она – «с обременением», и звали первый год «кошкой в юбке» - - она пришла на запах табака – и осталась, решив, что это – её дом, что оставалось только принять – - и вот теперь – мир без хозяйки, без странного цоканья – что значило всегда, что она дома, не видит угрозы, когда втягивала когти и передвигалась бесшумно – - без тарахтения на рабочем столе, вольно подвигая любые предметы, благо сила её ей это позволяла – - и касания кончиками когтей в ногу – как знак: в миске пусто, пора бы… а ты позабыл – - и её гордости первого года у нас, ещё в том доме, где я родился – когда она поймала внезапно появившуюся мышь – - она, пришедшая как данность – здесь, гордо предъявив ее, отныне чувствуя себя навсегда вправе – доказав, что здесь – не по стечению обстоятельств, а по праву – - и страшно ревнуя, когда мы по глупости взяли котёнка – решив, что её бросили, и целых ½ года не сходя со шкафа, забросив все игры и игрушки – уверенная, что её отставили – и лишь затем потихоньку приняв соседку, поняв, что она – все та же, вновь и вновь – хозяйка любого дома, что у нас есть – - и вот теперь её - нет

вообще – мне кажется, AI ничего не меняет – кроме того, что обостряет старое – - тех, для кого книга – это «информация», набор предложений, суждений, которые можно растассовать в другом порядке – - и для кого это – целое – - целое – значит как раз сконструировать/реконстурировать автора – - кстати, во многом идущие сейчас разговоры с AI как раз вариация на ту же тему – - представить себе собеседника, представить последовательность реплик – как связность – - то есть с кем или чем ты говоришь – - с тем, для кого его высказывания – часть целого – - или же они – реакции, порождение ситуации – - на деле ведь и с любым из нас так – мы бываем ситуативны, реплики в баре, чтобы отделаться от нежелательного собеседника или длинный серьезный разговор с тем, кого мы знаем давно или узнаем прямо сейчас – - выстраивая его образ – - впрочем, судя по очень многому, мы давно учились не читать книги так – как учились, напротив, читать со времен Возрождения – - новое средневековье наступило давно, перед тобой набор реплик, нет какого другого – кроме универсального – неведомого – - будет ли из этого выход – неизвестно, в конце концов белковая прослойка – штука не то, чтобы неотмыслимая – - но способ слушать, читать иначе – тем ценнее, ровно от того, что он – никак не связан с ответом самим по себе, он ведь способ понимать услышанное, прочитанное – - а кто его даёт – какая разница: учитель, старый свиток, печатанная в Кембридже классика или сборник Политиздата?...

Толстой – медленный, зреющий, вызревающий – - не случайно, что при всей его страстности – Шкловский о нем скажет: «он все делал со страстью» - охотился, учил греческий, ленился – - так вот, при всей этой страстности – - его уже при жизни, за десятилетия до смерти – стали сравнивать с дубом или – те, кто хорошо знал места и обстоятельства жизни – с яснополянским вязом – - все должно отлежаться, созреть – о Кавказе он начнет писать сразу же, но напишет лишь в 1862 году «Казаков» - о детстве с отдалением в 12 лет, и стоит ему сократить дистанцию – все прекращается, невозможно писать о том, что здесь, в ближайших годах – то есть можно, но публицистику – - художественное отличается для Толстого не «вымышленностью», а дистанцией мысли – о том же пишет другой человек, понимающий иначе, чем проживавший тогда жизнь – - а в публицистике – напротив, тот, кто пишет – и есть тот, кто испытывает – - но так и в его собственной жизни – - примечательно, что сын – Сергей Львович – рассказывая об «арзамасском ужасе», датирует его 1876 годом – - понятно, от чего так – сын, идя за страстным отцом, представляет перелом в жизни как следствие испытанного, пережитого – - и так оно и есть, вот только арзамасский ужас случился в 1869 году – и потом многие годы вроде бы ничего не меняется, жизнь идёт как идёт – - оно там, внутри, тихо ворочается на глубине

📚Сегодня стартует новый цикл лекций Андрея Тесли «Толстой. Шесть этюдов» в Доме китобоя! Большой разговор о великом писателе, его длинном жизненном пути и, конечно, главных произведениях. 📌Расписание: 7 октября - «Толстой до литературы» Билеты 21 октября - «Молодой Толстой: первая слава» Билеты 4 ноября - «Война и мир» Билеты 18 ноября - «Педагогика: возвращающаяся страсть» Билеты 2 декабря - «Анна Каренина» Билеты 16 декабря - «Учитель» Билеты Автор - Андрей Тесля, к.филос.н., доцент Института гуманитарных и социальных наук БФУ им. И. Канта. Начало в 18.30. 16+ Вход - 300 р. Билеты - на сайте музея. 📍Дом китобоя, пр-т Мира 9.

если совсем коротко – то все проблемы с «поисками» и «выработкой» идеологии в России за последние десятилетия – - начиная с поисков «Русской идеи» при Борисе Николаевиче – кстати, люди, ищущие «идею» отчасти те же, отчасти – преемственные, при всех колебаниях направлений поиска – - так вот, проблема – если это вообще проблема, разумеется – - в том, что пытаются сформулировать нечто, что желают скормить другим – сами есть это совершенно не собираясь – - мало того, что в этом есть глубокая нечестность – это-то ладно, опустим для ясности – так проблема в том, что такие штуки ещё и не летают – - в конце концов, хоть Маркс с Энгельсом, хоть Джон Стюарт Милль или Иммануил Кант, или хоть австрийский художник или савойский посланник – исповедовали то, что проповедовали – и даже пытались, в меру сил человеческих и с поправкой на столь же неизбежное человеческое лукавство – приводить свою жизнь в соответствие с верой – - впрочем, отчасти и здесь так и есть – пусть и невольно – ведь глубокий, нутряной цинизм и пустоту не скрыть – она и проповедуется на деле, как исповедуемая творцами – - а дальше уже вопрос, сможет ли жизнь обжить и эту нежить – или всё-таки вызов избыточно радикален

из истории администрации ======================= Российская академия наук, столкнувшись в 1730-е годы с явными трудностями в распространении своих изданий [показательно, что в книжной лавке – или, как тогда её называли, «книжной палате» Академии в 1739 году числилось изданий на 59.500 рублей, в том числе на 49.500 изданий самой Академии, а в 1742 году общая выручка составила 2.887 р. 4 к.] – - пришла к идее обязательной покупки книг представителями отдельных состояний – вменив в обязанность чиновникам, купцам и т.д. покупать академические издания – и вошла с этим предложением в Сенат – - тот, впрочем, в 1742 году предложение не утвердил, но ход мыслей – показательный

сегодня на одном семинаре был забавный и одновременно – весьма показательный – случай – - когда гегелевское суждение, что все мы во власти разума – - было воспринято и гневно отвергнуто – мол, нет, мы не в его тирании – - то, что для Гегеля было едва ли не буквально синонимом благой вести – что, вопреки всему кажущемуся, разум все-таки господствует – - и хитростью своею являет себя и там, где мы его совсем не ждём – - воспринято как весть принуждения, господства – рабства – - это, мне кажется, весьма характерно для современного состояния мира – где быть в зависимости от своей поджелудочной, от того, что кофе утром не выпил и проч. – - это как раз понятно и ничуть свободе не противоречит – - творить то, что твоя левая нога пожелала – это и есть свобода – - а вот совпасть с разумом – значит, впасть в несвободу – - быть в слепой зависимости – значит, быть на воле – - хотя Гегель – быть может, с сильно избыточным оптимизмом, но настаивает, что мы пребываем во власти разума не только там и тогда, когда это осознаем, когда следуем ему, восприняв – - но и в неведении, когда преследуем свои собственные цели, бог весть из чего вытекшие, из того, что в детстве наш слишком туго пеленали – - для него это весть о свободе, которая неожиданно обнаруживается и там, где мы совсем не чаем её найти – - но весть о разуме сейчас – разуме, пронизывающем внешнее неразумие мира – теперь воспринимается как извещение о несвободе – - а рабство игре гормонов, целеполаганию случайного господина, настроению нынешнего обитатели Белого дома – это все читается как история о свободе – - где, кажется, слишком многие отождествили себя с героями книг, не задумываясь, что свобода – это свобода пастуха и крестьянина, а если свободным можно быть на вершине холма, «царем горы», то, даже если и так, то ценой этой «свободы» оказывается несвобода всех остальных – - в конце концов – нас

а вообще – если уж отрываться от почвы и мечтать, не сковывая себя соображениями возможности и подобными им – - то было бы славно и весьма, на мой взгляд, именно учебно-продуктивно – - подразделить существующие философские департаменты – каждому вменив «своего» философа – - здесь, например, все четыре года бакалавриата изучают Гегеля, а там – Канта, а в третьем месте – Фому, в четвёртом – Соловьева, в пятом – Лифшица с Ильенковом (здесь, впрочем, в тесном взаимодействии с первыми) или Щедровицкого – - ровно от того, что мало что есть лучшего, чем глубокое погружение в мысль большого мыслителя – пройти все, изучая, помимо ПСС, ровно то, что совершенно необходимо для понимания контекста – ближайшего, не ставя задач непосильных – - научиться разбираться в одном, видеть связи и последовательность мысли, равно как и отклики и вариации, связанные с моментом, ситуацией – - если угодно – «путь ежа» - - и магистратура того же рода – по принципу: то же, но в истории, вариантах – куда это пошло, как оно ходило и переплеталось – где, на основе первых четырех лет, ещё и будет понятно, подозреваю, что далеко не все варианты исхожены, много каких других троп и дорог возможно…

немного в сторону – - кажется, значительная доля публичных и полупубличных страстей в связи с институтом философии связана с тем, что публика, в том числе во многом и философская – - воспринимает «институт философии» как место, где должна делаться философия – - но если и так, то в смысле «института истории» - последний ведь не творит историю в смысле событий, а изучает события прошлого – уже случившееся, уставшее – - так и институт философии – изучает философию – - и, конечно, здесь возможен и другой ракурс – творить ее, но тогда нужна как раз определенность, та сама программа – - кстати, не очень важно, какая именно – - как в старину повелевали преподавать философию – по Фоме ли, Вольфу или Баумгартену – важно, не особенно – поскольку предполагалось, что задачей является преподать эту систему мысли – - как дальше это могла быть марксистско-ленинская – а дальше уже определение задач, выявление белых пятен и ответ критикам – - а вот представить себе, что академический институт способен именно разработать какую-то философию… идея довольно странная, даже не потому, что она должна каким-то чудом уложиться в KPI – но и вообще в рамках практически любого представимого академического администрирования – - так что идея, что институт не выдает того, что он должен – даже с точки зрения атакующих, как они представляют публично свою позицию, весьма странна – - для этого вообще-то именно первоначально надлежало добиться торжества определённой философии, круга идей – а затем уже определять под разработку, научение и оборону от критиков соответствующую институцию…

Два дня. Много идей. Сотни встреч. Тысячи впечатлений. Такой был первый фестиваль «Улыбка Мицара». Мы говорили о науке и истории, будущем и человеке, смотрели научное кино, проводили эксперименты, спорили, задавали вопросы и просто были вместе. А теперь можно на несколько минут вернуться в эти дни. Спасибо каждому, кто был с нами.

Почему полис - это не стены? В новом письме к дочери философ Андрей Тесля рассказывает о том, что на самом деле скрывается за словом «полис». И это не просто город-государство из учебника. Это сообщество людей, которое может пережить падение стен, переплыть два моря, но остаться самим собой. 🌐 Читать на сайте Подписывайтесь на СТОЛ в Telegram

а тем временем - уже по традиции - - ещё одно письмо дочери, на сей раз о полисе

у Лонгинова в «Библиографических записках», что он вёл в «Современнике» в 1856-57 гг., есть некролог Чаадаеву – - текст довольно известный, но я сам очень давно его не перечитывал, а здесь, по случайному поводу, довелось – - любопытно, что Лонгинов, вообще-то в весьма небольшой заметке (к тому же на добрую ½ посвященную отношениям Чаадаева и Пушкина и носящую в этой части преимущественно Библиографический характер), особо останавливается на московской роли покойного: «Богатый познаниями, наблюдениями и опытом, он служил в Москве, так сказать, посредником между людьми различных направлений. К нему съезжались, по понедельникам, почти все мыслящие люди. Прения о литературе, науке, политике были там живы, любопытны и часто поучительны. Кто забудет эти утренние съезды в скромному домике, в отдалённой части Москвы, на Новой Басманной, где он жил двадцать два года? Искусство сближаться людей и красноречивая беседа хозяина привлекали туда всякого, кто хотя однажды посетил его» [Лонгинов, 1915: 67] – - то есть Чаадаев выступает здесь – в том числе из-за своеобразия своих взглядов – как фигура, соединяющая разнородные направления – - своего рода преемник – перенесший на утра – салонов Елагиной и Свербеевой – - и очень далёкий по интонации от последующей экзотизации Гершензоном рассказ Лонгинова, где Чаадаев – светский человек, не романтический однодум на особицу (что есть, но что не предъявляется публике), а умеющий «сближать людей», быть посредником между ними

📚Как жил Толстой до того, как стал писателем? В среду, 7 октября, в Доме китобоя стартует новый цикл лекций Андрея Тесли - «Толстой. Шесть этюдов». На первой встрече поговорим о Толстом «до литературы». Писателем он стал после целого ряда проб жизненного пути – от юриста до помещика и вольноопределяющегося на Кавказе. Показательно, что и первое опубликованое им произведение было озаглавлено Некрасовым «История моего детства». Тот счел его за род «мемуаров», хоть и несколько неожиданного жанра для молодого человека, но попутно – не вводящего его в число профессиональных литераторов, ведь написать записки – удел многих, отнюдь не определяющий их в жизни. Как жил и формировался Толстой до того, как стал писателем, каким вообще он был, ведь из ранних лет мы выходим в сущности теми, кем останемся до конца. Об этом - о детстве, отрочестве и юности Льва, и пойдёт речь на первой лекции нового цикла. Автор - Андрей Тесля, к.филос.н., научный руководитель Института гуманитарных и социальных наук БФУ им. И. Канта. Начало в 18.30. 16+ Вход - 300 р. Билеты - на сайте музея. 📍Дом китобоя, пр-т Мира 9.