введение к отсутствующему

к предыдущему – для меня самого любая первая поездка – - это лишь осмотреться, понять – готов ли я сюда вернуться, нет ли того, что говорит – «николи знову» - - помню, как впервые прилетел в Мадрид, ещё не знал почти ничего об этом любимом городе – - и открылась дверь, влетел зной аэродрома Барахаса – и стало понятно, интуитивно, непонятно как – но да, это мой город, я сюда вернусь – - как, помню, добрался с рюкзаком бог весть сколько лет тому назад до Ипподрома, в сумрачном состоянии, мало что понимая – - и, ещё не зная, как идти в тот отель, где дальше буду останавливаться из года в год – - услышал пение муэдзинов – спускаясь к фонтану кайзера – - и, ещё даже не зная, где буду жить, понял со всей очевидностью, что – коли жив буду, мир мой будет цел – это точно не последний раз здесь – - это не знание и не предчувствие его – а сродство, как раз готовность узнавать непохожее – - ровно то же у историка, в его – - нет, не выборе – но родстве – эпох, сюжетов – - понимании, что это – близко, здесь ты ощупью сможешь различить то, что другие – не видят – - а это – да… великие места, великие события… но тебе остаётся лишь обозреть, поклониться, и пойти дальше – разве что лишь испытывая род угрызения совести, что не почувствовал того трепетания души, что само место, само бывшее здесь должно было бы сообщить ей…

и за попутным разговором – - есть вообще-то довольно простой аргумент в пользу важности истории – признаться, заимствованный отчасти у Лонгинова – - история позволяет радикально расширять эстетический диапазон – учиться понимать, почему и то, и другое – что, с наивно-современной точки зрения скучно – - не просто интересно и даже не только прекрасно – - а меняет многое в тебе, открывает иное, незнакомое – - на место банальных удвоений себя – ты получаешь опыт путешествий – - а ведь время наше мало что столь ценит больше, чем последние – - вот только большая часть «популярных историй» предлагает как раз увидеть внешне иное – как на деле все то же – - как и сами путешествия предлагают все те же сетевые отели, знакомый репертуар шведского стола и т.д. – - но это понятное начало – нужно же как-то входить в новое, незнакомое – вот и начинаешь с популярного введения в предмет и остановки в Sheraton'е или Ibis'е – а дальше либо ход количественный, ленивый – умножить чисто городов и стран, где был – - либо вглубь – и тогда от популярных введений - к тому, что говорят местные, а потом – к тому, что говорили - - словом, на деле – все тот же путь историка – - буквально, стопами первого, отца – Геродота

читая «Русскую библиографию…» Сопикова, подумал пару банальностей – - во-первых, для него речь идет о славянской печати в целом – политические образования не слишком важны, славянский мир выступает как целое – в той мере, в какой он является миром кириллицы и глаголицы – - ровно от того, что Сопиков идет от своего предмета, а не накладывает на него внешнюю границу – и типографии, где печатаются обозреваемые им книги, разбросаны по Европе, от Оксфорда до Рима, не говоря уж о Праге или Петербурге – - и в силу этого, во-вторых, у него в роли «первопечатника» выступает Франциск Скорина – ведь для его, библиографических, целей – глубоко второстепенно, где именно кто печатает, как история Ивана Федорова и его типографских предприятий оказывается единой – ровно потому, что и книги, ими выпущенные, читаются и хранятся в логиках, определяемых далеко не только государственными границами – - как, кстати, Библию Федорова, ту, что он отпечатает у князя Конст. Острожского – потом, при Алексее Михайловиче, перпечатают в Москве – - то есть он исходит из реальной общности – если не единства – книжного мира, откуда и стремление по возможности полно учесть книги, печатанные в Богемии, Сербии, Дунайских княжествах – ровно от того, что они слабо включаются в русское книжное пространство, но включаются, а включаются слабо прежде всего из-за трудностей перевозки, сложностей распространения – ведь книга прежде всего тяжела, до нее надобно добраться или ей добраться до тебя, а это не просто… но коли добралась, оказалась какими-то судьбами здесь – то вопрос, где именно печатана, чаще всего для того, кто читает – глубоко третьестепенный [что легко понять, обратившись к современности – где рядовой читатель вряд ли будет интересоваться, в какой типографии, в какой стране книгу отпечатали – разве что на место издательства обратив внимание, зачастую даже отождествляя его с местом физического создания того экземпляра, что у него в руках]

а следом за Соцобозом - вышел и другой, столь же любимый, журнал - "Философия", где мне посчастливилось опубликовать давно задуманный, но вот только что исполненный текст - - о Розанове и его образе Ключевского

а тем временем - вышел новый номер любимого журнала, да еще и особенный - юбилейный - - страшно сказать, но СоцОбозу - 25 лет! - - и невероятно рад, что довелось поучаствовать в этом знаковом выпуске, написал о чем давно думал, о концепции русской истории, о Соловьеве и Ключевском

+6

и ещё немного с "Улыбки Мицара"

и вновь Fraternitas Ruthenica открывает двери на крайнем Западе России -

а я все на свою, скучную тему – о тотальной сексуализации и её пагубных последствиях – - то, что любовь так сексуализировалась – делает в итоге сложным понимать собственное чувство или тут же отправляет его по ведомству влечения – - вот, перечитывая не так давно с дочерью «Детство», «Отрочество» и «Юность» - любовался тем, как описывает Толстой любовь Николеньки к приятелю, динамику этого чувства, смену объекта и проч. – - проблема в том, что по нынешним временам написать так – значит либо попасть в категорию ЛГБТК+, либо не написать – - счастье, что Толстой давно в классиках, а произведения школьной программы перечитывают нечасто – - либо порождает исследовательские тексты вроде «гомоэротические мотивы/сюжеты в…» - - но засада в том, что нет там подразумеваемого «потаенного» - как раз потому, что для Толстого, как для Герцена, напр., в «Былом и думах», нет ничего запретного и странного в любви двух отроков или юношей – - равно как для Герцена предметом его гордости, и гордости справедливой, является то, что эта любовь пережила десятилетия, составила всю жизнь – - они – и Толстой, и Герцен – могут называть вещи своими именами – - ровно от того, что любовь для них не просто не является непременно сексуализированной – это было бы слишком просто, на деле как раз они ещё и довольно хорошо сознают эту сексуальную линию – - но что она отнюдь не обязана разрешаться в секс – - и потому, кстати, для того же Толстого его «тетушка», которая ничуть не тетушка, прожившая почти всю жизнь в их доме, прообраз Сонечки из «Войны и мира» - ничуть не история «неслучившееся жизни» от того, что она сначала посторонилась, пустила вперед Марию Николаевну, поскольку Николаю Ильичу требовалось жениться на богатой невесте чтобы хоть как-то поправить совсем уж приведенные в расстройство отцом дела – а потом, после смерти Марии, так и не вышла замуж, отвергнув предложение – - то есть то понятный путь, но не единственный – - есть отношения полов, есть любовь – где-то они пересекаются, где-то сплетаются – но не более того – - и это даёт возможность в том числе намного многообразнее и точнее видеть любовь – не только как обрамление случки, что бы ни говорил одно время столь любезный Льву Николаевичу Шопенгауэр

а тем временем - появилась вторая часть нашей с Дмитрием Вебером (РНБ, МПГУ) беседы об комментарии к "Метафизике" Аристотеля, что послужил материалом для переплета парижского издания его же "Риторики"

добрые вести с книжных полей -

в антракте

Люди так устроены, что, когда мы можем не рассуждать – обычно мы не рассуждаем. Там, где мы можем положиться на авторитет, мы не тратим время и силы на рациональное доказательство. А кризис общества – это всегда кризис авторитетов. В новом письме к дочери философ Андрей Тесля рассуждает о том, как родилась Греция спорящая, и как появилось рациональное мышление. 🌐 Читать на сайте Подписывайтесь на СТОЛ в Telegram

+6

с воды и около

📚«Толстой. Шесть этюдов» - новый цикл лекций Андрея Тесли в Доме китобоя! О Толстом написаны библиотеки, и будут написаны ещё по меньшей мере несколько. Он великий писатель, который никак не желал быть только писателем – и имел к тому все основания. Ведь редко когда большой автор видится больше своих книг, и уж тем труднее это представить в отношении таких книг, как «Война и мир» и «Анна Каренина». И тем не менее в случае с Толстым это так. Так что предстоящая серия лекций – серия зарисовок, комментариев на полях как произведений Толстого, так и его биографии, часть бесконечного разговора… 📌Расписание: 7 октября - «Толстой до литературы» Билеты 21 октября - «Молодой Толстой: первая слава» Билеты 4 ноября - «Война и мир» Билеты 18 ноября - «Педагогика: возвращающаяся страсть» Билеты 2 декабря - «Анна Каренина» Билеты 16 декабря - «Учитель» Билеты Автор - Андрей Тесля, к.филос.н., научный руководитель Центра исследований русской мысли ИГН БФУ им. И. Канта. Начало в 18.30. 16+ Вход - 300 р. Билеты - на сайте музея. 📍Дом китобоя, пр-т Мира 9.

и ещё одно письмо - о рождении Греции

в родном городе

+3

👉#события 📚Дмитрий Вебер о раритетах Валленродтской коллекции Гостем нового выпуска проекта «Материальность книги» вновь стал приглашенный эксперт Дмитрий Вебер — с.н.с. центра восточнославянских исследований ОРК РНБ, доцент филиала МПГУ в г. Черняховске и доцент НовГУ. Совместно с руководителем проекта Андреем Теслей (кандидат философских наук, руководитель НМО «Гуманитарные и социальные науки» БФУ им.И.Канта) наш гость детально изучил уникальные издания. В ближайших выпусках будет представлена информация о: 📜критериях отбора экземпляров; 📜их уникальных особенностях; 📜значении этих книг для современной науки. Съёмочный процесс завершен. Премьера выпусков с участием Дмитрия Вебера состоится в ближайшее время. Следите за обновлениями! Делимся с вами эксклюзивными кадрами со съёмок

уже совсем скоро - в эти выходные в родном Хабаровске

К перепосту выше от прекрасного Андрея Александровича, яхонта разума моего. Строго говоря, признание любого более или менее образованного человека, который говорит, что не помнит, когда читал в последний раз книгу, – это своего рода приговор. Приговор самому себе: я сдался, я капитулировал, ипотеки и кипиаи оказались сильнее меня. И я бесконечно далека от намёка даже на осуждение: мiр и повседневность берут за горло так, что не продохнуть. Полтораста лет назад это называли "среда заела". Сегодня это, наверное, выброшенный белый флаг перед чудовищами успешности и эффективности. Не осуждаю; грущу; рецептов преодоления не имею. Просто чувства Адсона, который всё бродит и бродит по тому пепелищу, силясь в обрывках книг найти хоть какую-то надежду. #тексткакжизнь

попутное – каждый раз, когда слышу расхожее, слова какого-нибудь университетского руководства – что, мол, они и вспомнить не могут, когда последний раз читали книгу – - не в смысле «развлечения», отдыха, а по своей специальности – - когда сидели с карандашом и размышляли – - мол, темп жизни такой, что не до того – и как, например, славно, что есть вдумчивые рецензии, возможность составить мнение за пятнадцать минут, не тратя времени на саму книгу, тем более, что и времени нет – - и как AI облегчает жизнь в этом отношении, давая выжимки – где нет нужды ждать рецензента и особенностей его восприятия – - вот каждый раз в такой момент мне интересно – понимают ли сами говорящие, что этим они со всей определенностью свидетельствуют о ненормальности устройства тех университетов, которыми руководят, о глубокой ненормальности – в смысле соответствия норме как предназначению – сложившегося положения – - ведь если в университете, руководя и обустраивая его, нет возможности читать книги – то чем тогда будет само это руководство и обустройство? ведь если и есть место, созданное для чтения и перечитывания книг – то это университет, не случайно веками строившийся и даже по сей день продолжающий строиться вокруг библиотеки…