ВИЗИОНАРИУМ | Мария Салихова

Я собирала груди. В раздевалках, банях, на пляже, в больничных палатах, где женщины переодевались, я аккуратно подмечала, как выглядят их железы. Я складывала формы и образы внутрь себя и потом уже спокойно пересматривала в собственном кинотеатре. Вот тёмные соски, почти баклажанные, с достоинством. Рядом светлые, едва розовые, невинные, будто потерялись по дороге из детства. Но невинность у них была лукавая: стоило коже остыть, как они собирались и становились серьёзными. Были соски глуповатые, смешливые, игривые - косили в сторону, как дети, задумавшие шалость, были с родинкой - маленькой запятой у края ареолы. Ареолы тоже не повторялись. Большие и сморщенные, гладкие, круглые, будто крошечные блюдца, с прожилками -тонкими синими речками под кожей, были смуглые и шершавые, словно их припорошили тёплой пылью. Были сердитые, пузатые, чванливые, смотревшие на мир сверху вниз. И у каждой груди была своя жизнь. Одна держалась бодро, высоко, словно весь день побеждала. Другая клонилась к земле, усталая, домашняя, не желавшая больше никому ничего доказывать. Третья расползалась в стороны. Грудь могла быть круглой, каплевидной, тяжёлой, плоской, упругой, мягкой, и всякий раз казалось, что передо мной не часть тела, а отдельное существо со своим нравом. Моя грудь молчала. … Я родила детей, и моя грудь получила работу. Не символическую, не декоративную, а настоящую. Она набухала, наливалась, становилась горячей и тяжёлой. Мне хотелось кричать: смотрите, я такая же, как все! Когда приходило молоко, грудь менялась на глазах: дрожала, теплела, становилась разбухшей и важной. Кожа натягивалась, соски делались такими чувствительными, что даже ткань отзывалась прикосновением. У нее был характер: стоило задержать кормление, как она начинала ныть и напоминать о себе. Плаксивая была: могла потечь от детского крика, от его запаха, от одного движения, которым я поднимала младенца на руки. Сентиментальная: слышала ребёнка раньше меня и уже готовилась ответить. Мне было важно это чувство. Не только то, что грудь кормит, но и то, как она откликается: тяжелеет, наполняется, отпускает; как будто между мной и ребёнком протянута тёплая невидимая нить. Я, оказывается, чувствительная и чувственная! И какая красивая в зеркале… я стояла там часами, любуясь голубыми прожилками и текущим молоком. Это был апогей моего самосознания собственной красоты. Я кормила каждого ребенка до двух лет (на фиг мне секс и жизнь и работа, когда я заново обрела себя) и, если быть честной, хотела сохранить не только близость с детьми, но и эту живую связь с собственной грудью. Она, наконец, не молчала. Дети выросли, грудь снова стала не нужна. Или я опять не знала, что с ней делать, когда ей больше не требовалось никого кормить. После кормления троих детей я получила два висящих мешочка – симпатичных, не скрою, не совсем убогих, но весьма скромных. Мешочки затёрты прокладками и пуш-апами, измусолены и изжёваны детскими ртами. Один сосок прогрызан годовалой дочкой и слегка подкравливал при сильном воздействии. Спасать внешнее не имело для меня смысла, и я бросила это занятие, ходила без лифчика. Так честнее: ничего не подложено, не подперто, не выдумано. Не зрелище, не обещание, а просто грудь, с её тихим нравом и собственным упрямым молчанием. Я долго переживала грудь как немую, неживую, не отвечающую ни на чей взгляд. И ждала принца, который оживит её: увидит, возжелает, подтвердит, что она настоящая. В моей придуманной сказке принц должен был принести не только любовь, он как будто должен был дать телу разрешение существовать. На пути к своей целостности я 1. нашла образ, в котором моему телу не нужно оправдываться. Я присвоила себе образ греческой атлетки. Не той, которую поставили на пьедестал и велели быть прекрасной, а той, которая выбегает на рассвете: ступни встречают пыль, бёдра знают дорогу, лёгкие берут воздух полной грудью. Её тело создано для движения - бежать, метать, поворачивать, удерживать равновесие, снова бежать. Плечи не обязаны быть мягким обрамлением для украшений, а грудь - заполнять чашку. 2. я полюбила в груди аккуратность. Я сама себя часто называю расхлябанной: у меня мысли разбегаются, вещи оседают в неожиданных местах, планы расстраиваются по дороге. Я могу начать одно, вспомнить другое, пойти за третьим и вернуться с чашкой, которую искала вчера. А грудь аккуратна. В этом есть что-то почти смешное: самая собранная часть меня - та, которую я долгие годы считала недостаточной. Раньше эта скромность казалась мне отсутствием, а теперь я вижу в ней границу. Моя грудь не стремится стать больше, чем она есть, не старается занять пространство за счёт соседних частей тела. В ней есть характер, который я раньше не замечала: спокойный, неброский, не нуждающийся в аплодисментах. 3. я немножко разозлилась. На всех, кто пытался подавить меня представлением о некоей «правильной» женщине и на себя, что повелась на это. Я не помещаюсь в маленькую, хрупкую, предусмотрительно округлую фигуру. Я занимаю пространство. У меня широкие плечи, высокий рост, тело не просится в ладони и не складывается в удобную миниатюру. Моя грудь не подтверждает привычный шаблон, а нарушает его, и потому часто становится местом, куда можно направить неудовольствие. Мое тело не обязано складываться в заранее выбранный кем-то фасон. В нём нет ошибки сборки. Есть моя конкретная композиция, кто-то сочтет ее неудачной, ну и что с того? Тут для меня случилось важное смещение. Раньше я думала, достаточно ли грудь соответствует мужскому идеалу, чтобы меня выбрали? Теперь появляется другой вопрос: может ли близкий мужчина увидеть меня целиком, не сводя к несоответствию своему идеалу? И ещё один, уже про мое собственное авторство: если никто не увидел и не оценил мою красоту, останется ли она видимой мне? Останется ли? Посмотрим...

У меня всегда была маленькая грудь, почти условная. Глянешь так – и хочется спросить: и это все? Я стеснялась её – мерзкая, недоразвитая, несуразная. На флюорографии прикрывалась до последнего прикосновения к металлическому аппарату, иногда руки мне выпрямляли вниз силком. Выбирая купальник, шутила на весь магазин: я - доска, два соска, дайте что-нибудь на минус два. Я была неудачно собранной версией той, которая всем бы нравилась. В воображении большинства сверстников девушка должна была быть маленькой, худой, титькастой. Так показывали в фильмах со Шварцнеггером и Сталлоне. Я же - сто восемьдесят сантиметров роста, крупная, широкоплечая, с маленькой грудью. Будто меня собирали по разным инструкциям: от одной достался рост, от другой плечи, а грудь выдали в последнюю минуту, и та оказалась не того размера. Я долго примеряла на себя это несоответствие как вину. Мне казалось, что я неправильно сложена: слишком много тела там, где хотелось бы тонкости, слишком мало там, где ожидалась женственность. Сексуальности моей нормально развиться шанса не было. Мама-трикстер, которая любила ходить по дому топлес, периодически приподнимая рукой грудь вверх: «вон какие уши спаниеля») Корректирующие боди, комбинация с корсетом, лифчик с поролоном, вкладыши в чашечки, иногда свернутая пара носков (подпереть бок, сдавить нижнюю часть, вытолкнуть верхнюю на поверхность): уже к 15 годам я завела целый театральный гардероб. Перед мальчиками, с которыми встречалась, не раздевалась. Как только их руки спускались ниже шеи, я их грубо одергивала. Обман не должен был раскрыться. Объясняла это загадочностью и особым душевным складом. Мол, грудь – это сакральное, берегу ее как зеницу ока. До свадьбы ни-ни)) Чувствительность в груди пропала за ненадобностью. Кожа отказывалась различать ткань, холод, прикосновение, а нервные окончания в сосках и ареоле вообще перестали сообщать мне, что происходит снаружи. В институте я нашла себе подругу на всю жизнь. С настоящей грудью. Не такой, что обозначена на чертеже двумя точками, а с весом, округлостью, характером. Полная, высокая, собранная в крепкую пару: даже когда она молчала, грудь за неё как будто что-то говорила. Однажды у подруги поднялась высокая температура. Я обтирала её водой - плечи, шею, живот, грудь. Полотенце теплело у меня в руках. Под кожей двигалось живое тепло, и пахло от неё нутряным, кожаным, сливочным. Моя грудь так не пахла. С этим человеком мы вместе взрослели, узнавали жизнь, переживали тяготы безденежья - ближе неё у меня никого не было. Я любила ее, и я ненавидела её грудь - отдельно, ревниво, злобно-завистливо. Подругу без груди я перенесла бы легче. Если до нее в компании можно было блистать хотя бы умом, то с появлением груди ум перестал хоть чего-то стоить. На неё восхищенно смотрели мои друзья, мои знакомые, даже мой парень не всегда мог вовремя отвести глаза. Я следила за его взглядом и чувствовала себя несчастным существом, которому не выдали хотя бы немного выпуклости. Мою грудь мир больше почти не видел. Если раньше я использовала реквизит для ее имитации, то теперь решила просто спрятать. Водолазки под горло, черная мешковатая одежда, куча складок - да любое прикрытие, которое отвлекало от зоны декольте. Год я даже пила гормоны, надеясь, что тело прочтёт мои требования и внесёт поправки. Поправок не было. Я поправлялась - грудь оставалась прежней. Жировая ткань, из которой во многом складывается объём, приходила в другие места. Грудь жила отдельной жизнью, отказывалась тянуться за остальным организмом. Когда я встретила будущего мужа, я подумала: чего оттягивать неизбежное, и, напившись дешевого коньяка, совершила камин-аут. Мол, так и так, есть за мной грешок, под майкой тебя ждет сюрприз. Но сначала я сделала на ней татуировку: узор по контуру, уходящий в бок. Моя грудь стала чуточку пикантнее для новой биографии. Будущий муж отметил, что я с изюминкой, и это была лучшая похвала для моих изгнанных из светского общества титек. Продолжение следует 👇🏻

Есть театр с обозом: музыка, массовка, кордебалет, костюмы, все движется, сверкает, играет. Глазам есть куда бежать, ушам есть что ловить. Я пересмотрела в Казани много таких постановок. Всё стало предсказуемым. Я уже знаю, в каком амплуа увижу знакомого артиста, где будет эффектный выход, где публика начнёт хлопать. Мой внутренний Станиславский давно уже не вскакивает с места с криком «Не верю!». Он сидит в темноте и морщится: не слишком ли старательно сейчас вызывают чувство, не подталкивают ли меня к нужной слезе, не подменяют ли правду красивым жестом. Весной я оказалась на спектакле «Поцелованные воздухом» с Русланом Январёвым. Там почти нечему было отвлекать. Минимум антуража и два человека. Небольшой зал, где ты сидишь почти неприлично близко. В тишине слышно, как актёр дышит. Как смыкаются губы. Видны влажные подмышки, трещинки на руках, блеск пота у виска. Тело не отредактировано светом до безупречности и не спрятано за гримом. Оно работает, устаёт, волнуется, живёт. Поначалу от этого не по себе. Обычно театр сам заботится о дистанции: вот рампа, вот музыка, вот условность, которая вовремя напоминает, что это игра, можно не подходить слишком близко. А тут расстояние короткое. Видно, как человек сглатывает, прежде чем сказать фразу. Как в паузе чуть меняется его лицо. Как воздух входит в грудь и выходит обратно. Ты замечаешь не только актёра - начинаешь чувствовать собственное тело: как сидишь, куда смотришь, не слишком ли громко дышишь. И мозг, конечно, принимается за работу. Сейчас собьётся. Сейчас прозвучит фальшиво. Сейчас будет место, где станет неловко, и зал дружно захлопает, чтобы неловкость прикрыть. Мы ведь умеем аплодировать не только от восторга, но и от облегчения: наконец можно пошевелиться, пошуметь, снова стать публикой. Но спектакль продолжается. Не подмигивает, не подстилает соломку. Никто не подсовывает тебе подсказку, в какой момент пора восхищаться. Простая человеческая история разворачивается перед глазами без трагического грома, без великих речей, без обязательного надрыва. И вдруг именно эта простота начинает действовать. Ты следишь за двумя людьми и замечаешь, как обычный разговор медленно превращается в судьбу: слово задерживается, взгляд меняет направление, пауза становится длиннее, чем ей положено. Мне сейчас нужно это голое присутствие, потому как слишком уж много всего, что старается нас занять. Картинка, звук, скорость, яркий поворот, ещё одна эмоция на вырост. Все ловит нас за рукав: смотри сюда, чувствуй вот это, сейчас будет сильный момент. А здесь тебя не ловят. Тебе оставляют тишину, и в ней становится слышно, что происходит с тобой. Я давно не доверяю собственным мурашкам. Моя внутренняя драматическая система, кажется, перенасмотрелась человеческих историй. Я много вижу и много слышу в работе, в собственной жизни, в рассказах людей. Иногда даже сильное на сцене проходит мимо, как будто эмоциональные вкусовые сосочки притупились. И этот спектакль тоже не заставил меня вскочить с места или немедленно заговорить о великом искусстве. Он сделал другое: снял с меня привычную одежду зрителя. Не было восторга и катарсиса. Хотелось идти домой молча. Не заболтать то, что открылось. Внутри было и неудобство, и стыд за какие-то свои повороты, и благодарность, и тихое благоговение перед тем, как просто и точно можно работать с человеческим материалом. И ты сидишь рядом с этой работой актеров почти без защиты. Если вам захочется попасть в тишину, где чужая история вдруг отзывается собственной, сходите на «Поцелованных воздухом». Это ром.комедия без лишней позолоты и шумных обещаний. Просто два человека, стол, стул и пара часов, после которых захочется немного помолчать.

В этом году я довольно сильно изменила материальную норму своей жизни. Я переехала в жилье бизнес-класса с подземной парковкой. Сделала ремонт не просто «хороший», а такой, какой хотела видеть вокруг себя. Стала покупать меньше случайных вещей и больше качественных. У меня появились много бытовых гаджетов, и я внезапно обнаружила, что бытовое страдание вообще не является обязательной частью приличной женской жизни. Я стала иначе относиться к качеству того, чем пользуюсь каждый день. Весь год внутри меня понемногу передвигалась какая-то невидимая отметка нормы. То, что раньше было «дорого», «зачем», «можно попроще», постепенно становилось: мне так удобно. мне так красиво. мне так нравится. я так хочу. И дорогой фитнес-клуб должен был, кажется, завершить этот переход. И тут есть важная разница. Квартира не спрашивала, достойна ли я подземной парковки. Сушильная машина не интересовалась моим социальным происхождением. Ресторан не требовал доказать, что я достаточно хороша для стейка. А фитнес-клуб населен людьми, и встал вопрос: могу ли я спокойно находиться среди людей, для которых такой уровень жизни является обычным? Я вошла в новое пространство старым способом. Стала хорошей. То есть вместо простого: я хочу → выбираю → плачу → пользуюсь у меня незаметно включилось старое: я хорошая → я полезная → меня примут → я своя. Я решила растить внутри себя подход: «Я выбираю, подходит ли мне это место». Приду туда еще раз, посмотрю объективно хороший ли здесь бассейн? Нравится ли мне зал? Удобно ли мне? Соответствует ли сервис цене? Хочу ли я проводить здесь свое время? Хочу ли отдавать сюда свои деньги? И если да - я останусь. Нет – уйду. Я уже научилась позволять себе качественные вещи. Теперь мне нужно научиться не чувствовать себя гостьей внутри качественной жизни.

Есть у этой истории еще один слой, о котором я сначала не хотела думать. Этот фитнес-клуб был для меня немножко не по чину. Дорогой. Из тех мест, куда я покупала абонемент не только ради бассейна, но и как будто примеряла другую жизнь. И почти сразу пространство начало вести себя как иммерсивный театр. Сначала я сижу в джакузи с мужчиной-лилипутом. Потом появляется Старуха. Для одного трехмесячного абонемента драматургия, прямо скажем, плотная. Но самое точное старуха сказала мне сама, когда я спросила, с чего это она на меня подумала: «Все остальные там были свои. А ты чужая». А ведь какая-то часть меня и сама чувствовала себя там чужой. Я пришла в место чуть дороже той жизни, к которой привыкла. Еще не вполне уверенная, что мне сюда можно. Еще рассматривающая интерьеры с тайной мыслью: а я вообще из этих? И пространство как будто ответило: Нет. Ты чужая. В предыдущем среднеценовом попроще. Там я точно соответствую декорациям. Получился бы безупречный маленький миф: женщина попыталась перейти в следующий социальный слой, на пороге встретила Старуху-привратницу, та ее вытолкнула обратно. Но вот этот финал мне как раз не нравится. Я не хочу делать из одной странной старухи фейс-контроль собственной жизни. И тем более не хочу решать, что дорогая жизнь мне «не по зубам». Возможно, мне действительно нужен другой проход. Похоже, следующий социальный слой вообще осваивается иначе. Не как чужая территория, куда меня должны принять. А как пространство, которым я спокойно пользуюсь, потому что выбрала его и заплатила за него. Без экзамена на принадлежность. Без желания стать «своей». Без выдачи тапочек в качестве вступительного взноса. И вырасту социально я не тогда, когда все меня, наконец, признают своей. А когда я сама перестану спрашивать пространство, достаточно ли я для него хороша.

Как я расшифровала это для себя с точки зрения архетипики и мифологии. Сначала я переступаю социальный порог: прихожу в клуб, который мне пока не очень по карману. Я здесь еще гость. В мифе герой почти всегда сначала покидает знакомую территорию. Только здесь лесом оказывается не лес, а элитный фитнес-клуб. Очень современно: Баба-яга теперь живет не в избушке, а имеет премиальный абонемент. Потом я выхожу из воды. Это второй порог. Вода в мифах и обрядах перехода связана с очищением, смертью прежнего состояния, рождением, бессознательным. Я выхожу из нее голой. Без одежды, без социальных знаков, без защиты. И именно такой встречаю Старуху. Позже она сама подчеркнет мою наготу: «загородила меня собой голой». То, что для меня было естественной телесностью после бассейна, в ее версии становится частью преступления. И здесь возникает тема женского тела во времени. Напротив друг друга оказываются два женских тела: Женщина и Старуха. Причем Старуха не может войти в воду. У нее нет обуви и шапочки. Она стоит перед водой, но пройти туда не может. И я даю ей свою обувь. Обувь в сказках вообще особенная вещь: сапоги-скороходы, хрустальная туфелька, красные башмачки. Обувь всегда немного про путь: в чем я иду и куда я могу пройти. А потом рассыпается лицо. Пудра предназначена для лица, которое мы предъявляем миру. И именно в момент встречи со Старухой она разбивается и рассыпается. Позже Старуха превратит это в улику. Получается красивый мифологический ход: сначала рассыпается мое косметическое лицо, а потом Старуха пытается дать мне другое. Лицо воровки. Я говорю: «Я не такая». Она отвечает: «Такая». И тут возникает вопрос: а кто вообще имеет власть назвать женщину? Потом исчезает золото. Для меня это центральный символ всей истории. Старуха говорит: «Ты забрала мое золото». Если на секунду забыть реальную ситуацию и услышать эту фразу как реплику из сна, она становится почти архетипической. Очень старая женщина говорит женщине середины жизни: «Моя ценность теперь у тебя». И происходит это именно тогда, когда я сама переживаю переход от идентичности Девушки к Женщине. Возникает цепочка: Девушка → Женщина → Старуха. Что происходит с женским золотом при переходе от одной к другой? У Девушки свое: молодость, возможность, эротическая власть, ощущение бесконечного будущего. У Женщины другое: способность выбирать, создавать, зарабатывать, владеть, отказываться, занимать место и выдерживать последствия собственных решений. У Старухи третье: знание, опыт, свобода от многих иллюзий, близость к конечности. Но если переход не состоялся, следующая женщина может казаться грабительницей. Молодая забрала у старой красоту. Новая женщина заняла место предыдущей. Чужая получила то, что когда-то принадлежало мне. И тогда обвинение «ты украла мое золото» становится гораздо страшнее и красивее бытового. Но среди золота лежит крест. И здесь миф делает еще один оборот. Старуха уже готова оставить мне остальное: «Хотя бы крестик верни». Крест культурно нагружен совсем иначе, чем украшение. Это вера, судьба, страдание, долг, ноша. И, может быть, взросление как раз в том, чтобы научиться разделять: я могу наследовать женскую силу, но не обязана наследовать женскую судьбу. Мне не обязательно нести все, что несли женщины до меня. И моя совершенно бытовая фраза: «Мне не нужен ваш крестик» вдруг приобретает второй смысл. Мне не нужен ваш крест. А потом появляется яблоко. После обвинений Старуха вдруг снова становится ласковой и предлагает мне яблоки. Вот здесь история окончательно становится сказкой. Яблоко в сказках слишком подозрительный подарок. Оно связано со знанием, желанием, искушением, смертью, сном. В «Белоснежке» и в пушкинской сказке старуха приносит молодой женщине именно яблоко, после которого та засыпает. Я яблоки беру, но не ем. И для меня это тоже оказалось важным: я не принимаю внутрь то, чем кормит меня эта Старуха. Ее версию меня. Ее обвинение. Ее страх. Ее крест. Ее представление о том, кому принадлежит золото. Но самое интересное во всей этой истории для меня даже не Старуха. Интересно, что делаю я. Сначала я отчаянно пытаюсь доказать ей, что хорошая. Что обеспеченная. Что честная. Что мне не нужно чужое. То есть я все еще прошу Старуху правильно меня назвать. А потом перестаю. И остаюсь на территории, где меня назвали чужой. Может быть, мне действительно больше не требуется, чтобы предыдущий мир признал меня своей. У меня как у Девушки было свое золото. У Старухи есть свое. А мне, Женщине, кажется, предстоит найти третье. Не украсть. Не получить в наследство вместе с крестом. Не заслужить хорошим поведением. Найти свое. P. S. Абонемент закончился. Сижу, думаю, продлевать ли. А как бы вы поступили?

Спасибо всем, кто участвовал в этом стихийном следственном эксперименте. За сутки у нас появились версии: деменция, мошенничество, реальный вор, которого я случайно прикрыла своим голым телом, золото, которого никогда не существовало, и, конечно, моя тщательно спланированная преступная операция с рассыпанной пудрой. Конечно, если в истории появляется старуха, которая протягивает яблоки, русская женщина, читавшая в детстве сказки, должна хотя бы немного насторожиться. Тут с одного края кровати уже привстает Белоснежка, с другого Александр Сергеевич шепчет: «Не ешь». Я и не съела. Я нашла четыре места, где свернула куда-то не туда. Первое. Я подобрала чужую проблему и понесла ее как свою. Человек потерял золото. Нормальная человеческая реакция: посочувствовать, сказать, куда обратиться, при случае спросить на ресепшене. Я же довольно быстро внутренне поступила на должность помощника следователя. Спрашивала, искала, уточняла. Хотя золото потеряла не я. Но у меня есть удивительный рефлекс: если рядом лежит бесхозная проблема, я иногда принимаю ее за свою. Второе. Я незаметно взяла на себя еще и ее чувства. Она переживает - надо успокоить. Хочет меня отблагодарить - надо принять яблоки и огурцы, хотя мне совершенно не нужны ни яблоки, ни огурцы. Чтобы ей было приятно. Чтобы она не чувствовала себя обязанной. А потом, даже когда она обвинила меня в краже, я продолжала думать о том, как ужасно, если пожилая женщина после этого случая перестанет верить людям. В какой-то момент я перестала различать сочувствие и ответственность. Сочувствовать чужому страху можно. Нести его вместо человека - необязательно. Третье. Я несколько раз услышала собственное «не хочу» и каждый раз решила, что это недостаточно веская причина. Я не хотела продолжать эту историю. Не хотела встречаться. Не хотела этих овощей. Не хотела заниматься поисками. Но рядом каждый раз находилось чужое «ей хочется», «ей важно», «ей тревожно», «она пожилая», «она хочет отблагодарить». И чужое желание почему-то автоматически весило больше моего нежелания. Вот это для меня, пожалуй, один из главных выводов всей истории: «Я не хочу» - это уже информация. Для отказа не обязательно ждать, пока человек превратится в старуху-оборотня с кровавыми клыками (я так ее увидела, клянусь) обвинит тебя в краже золота и предложит совместный поход на детектор лжи. Можно выйти из контакта значительно раньше. И четвертое. Когда меня обвинили, я стала доказывать, что я хорошая. Вот здесь я особенно себя узнала. Я не брала. Мне не нужно чужое золото. У меня все нормально с деньгами. Я помогала вам. Я спрашивала. Я искала. То есть вместо простого: «Я ничего у вас не брала. Если вы считаете, что произошла кража, обратитесь в полицию и администрацию клуба», я стала предъявлять справки о собственной порядочности. Как будто где-то внутри меня все еще существует суд, в котором недостаточно знать, что ты невиновна. Нужно, чтобы другой человек тоже признал тебя хорошей. А вот это уже ловушка. Потому что другой человек имеет полное право составить обо мне совершенно идиотское мнение.

Этим летом я купила абонемент в дорогой фитнес-клуб на три месяца. Мне хотелось попробовать эту жизнь на вкус и решить, моя она или нет. В один из августовских дней я вышла из бассейна и пошла переодеваться. Возле шкафчиков плакала очень пожилая женщина. Она забыла шлепки и шапочку. Расстраивалась совершенно по-детски: говорила, что теперь не сможет попасть в бассейн, а приезжают они сюда с дедом всего раз или два в неделю. Мне стало ее жалко. Возьмите мои шлепки и шапочку, я уже поплавала, - говорю. Она обрадовалась, стала благодарить, представилась Людмилой. Обещала привезти моим деточкам яблочек с сада за мою доброту. Я переодевалась рядом, уронила новую пудру. Она разбилась и рассыпалась по полу, было ужасно жалко. Я собрала то, что осталось, попрощалась с Людмилой и уехала. На следующий день она позвонила. Оказалось, она потеряла какую-то небольшую сумочку или футляр. А внутри было золото. Много украшений и крестик. Я ничего не видела. Людмила очень расстроилась. Что же теперь делать? Я стала ее успокаивать. Сказала, что в клубе наверняка есть бюро находок, что люди приносят забытые вещи, что я поспрашиваю, кому же нужно в элитном клубе чужое золото. И действительно спросила: на ресепшене, у сотрудника, который выдает полотенца. Потом еще раз через несколько дней в комнате находок, и еще раз по кругу везде. Ничего не нашли. Потом я почти месяц не ходила в клуб (жрала себя ужасно, деньги ведь уплочены). За это время у меня еще и пропал с телефона макс. Я установила его на ноутбук и только тогда увидела ее сообщения. Людмила время от времени писала мне и спрашивала, когда я буду в клубе, чтобы встретиться (ох уж эти бабушки, все им передать яблочки надо) Мы договорились встретиться, я приехала, позанималась. Людмила ждала меня. Я вышла к ней из раздевалки, готовая на все на свете несчастные яблоки с огурцами. Она выдержала паузу и громко и четко сказала. - Давайте договоримся. Хотя бы крестик отдайте. Я не сразу поняла. - Какой крестик? - Ну мой. Из золота. -Людмила, я не понимаю. Она посмотрела мне прямо в глаза. - Ну ты же, тварь, сперла мое золото, ловко все провернула. Крестик верни. …Я наконец нашла голос. -Людмила, я вашего золота не брала. Я его даже не видела. Бабуля немного помолчала. А потом вдруг снова стала почти той самой милой старушкой из раздевалки. - Ну яблоки-то хоть возьми. И огурчики. Я вам и деткам привезла. И мы пошли к ее машине. Я на автопилоте и в каком-то трансе. Она что-то щебетала по дороге. Дала мне пакет с красными красивыми наливными яблоками, под которыми лежали один к одному травянисто-зеленые пупырчатые огуречики, запах – отвал башки. Домой я пакет не повезла. Притащила на работу и поставила на общей кухне. Через несколько дней Людмила прислала мне сообщение: «У тебя все очень-очень хорошо получилось. Смахнула очечник, рассыпала пудру, загородила меня собой голой вплотную, что мне очень неприятно было, по телефону обещала и успокаивала, что завтра пойдёшь с утра и всех знаешь там и... Пропала, в телефоне мычала, не можешь говорить-то, Макс пропал, на ресепшене девочки записку передали, не возмутилась. Дождалась когда прошел месяц, на камерах ничего не сохранилось... Можно включать дурочку, очень обеспечена, ничего не видела... Поверю, если пройдем детектор лжи, согласна?» Я прочитала. Потом еще раз. И мне стало не столько страшно, сколько странно. Я вдруг вспомнила всю эту историю целиком. Воду. То, что я вышла из бассейна совершенно голая и беззащитная. Старуху, которая плакала возле шкафчиков. Свои шлепки, которые я отдала ей, чтобы она могла пройти к воде. Рассыпавшуюся пудру. Пропавшее золото. Крестик, который я якобы должна вернуть. И красные яблоки, которые Старуха принесла мне в конце. И подумала: Господи. Да в какую сказку я вообще умудрилась вляпаться? Какие у вас варианты? Что за архетипический сюжет? По чью душу инициация?

вот так видит гпт меня в 60 и в 70 соответственно. А вы пробовали себя виуализировать? делитесь)

Мужчины стареют по-другому. После сорока они начинают звучать. Молодой мужчина ещё старается быть собранным, контролирующим. А потом тело постепенно выходит из-под цензуры. Мужчины начинают кряхтеть, сопеть, бухтеть себе под нос. Садятся с тяжёлым выдохом, встают со звуком старого дивана. Ночью храпят, посвистывали носом, кашляют утренним рыхлым кашлем курильщика. Подолгу прочищают горло. Шумно втягивают чай. Стонут, натягивая носки. Их организм всё громче комментирует собственное существование. В молодости кажется, что личность живёт отдельно от мяса. Что есть «я» и есть тело как транспорт. А потом тело показывает другое. Суставы щёлкают. Живот бурчит, газы ищут выход. Дёсны кровят. Мочевой пузырь диктует маршруты и длительность поездок. Сон становится хрупким. Но душа до последнего отказывается признавать, что живёт внутри биологии. В этом, возможно, и есть главная человеческая драма. Бог создавал человека не как статую, а как временное, шумное, пахнущее, смешное животное, которому зачем-то дали душу. Только вот животное не стыдится физиологии. Кошка не переживает из-за старения живота. Собака не впадает в экзистенциальный кризис от запаха собственного тела. А человек одновременно тело и сознание, которое на это тело смотрит. Мы не просто живём. Мы ещё и наблюдаем себя живущими. И когда-то начинаем понимать: тело не подчиняется полностью нашей личности, оно рыгает на гастроскопии, течёт кровью, хочет секса в неподходящий момент, не хочет секса в подходящий, издаёт звуки, болеет,устаёт. Внутри при этом живёт идея о себе как о чём-то более высоком, красивом, разумном, контролируемом. Человек хочет быть душой, смыслом, характером, талантом, любовью, идеей. А тело всё время напоминает: «ты ещё и мясо». Отсюда столько сложных чувств вокруг физиологии: стыд, отвращение, контроль, идеализация молодости, культ чистоты, страх старости. Особенно тяжело людям, у которых идентичность строится вокруг интеллекта, эстетики, контроля, духовности, социальной роли, желания быть «выше животного». Они пытаются «пересобрать» себя как чистый разум: жить головой, контролировать тело, постоянно его «латать», не замечать его потребности, презирать слабость, бояться запахов, выделений, медленности, дряхления. Но если тело слишком долго воспринимать как позорный контейнер, оно начинает говорить громче: тревогой, паникой, симптомами, усталостью, отвращением, ипохондрией, расстройствами питания. Все-таки зрелость часто начинается именно там, где человек перестаёт требовать от себя быть бесплотным существом. Когда видишь собственное тело в зеркале утром, охаешь, но не падаешь в обморок. Потому что это не поломка жизни. Это и есть жизнь.

В сорок два тело вдруг перестаёт быть чем-то личным. Раньше я смотрела на себя в зеркало как на себя. Теперь всё чаще ловлю себя на том, что рассматриваю в людях не красоту даже, а стадии. Как врач смотрит рентген. Как археолог рассматривает культурные слои. С этой целью недавно я ходила в общественную баню. Там старые татарки с крепкими и тяжёлыми телами сидели на мокрых лавках, не стесняясь ничего. Их груди лежали на животах. Волосы редкие, сквозь кожу проступают голубоватые сосуды. У одной апы на бедре темнело старое родимое пятно, похожее на карту небольшой страны. Вторая шумно дышала и поливала себя кипятком. Третья тёрла пятки пемзой с сосредоточенностью монаха. В общественной раздевалке они распространяли особенный запах. Запах старости невозможно спутать. Он не от грязи, хотя люди часто пытаются объяснить его именно так. Не от бедности и не от лекарств. Это не запах нафталина, времени, старой ткани, таблеток в картонных блистерах, залежавшейся пыли, старого дерева, шерстяной кофты – хотя в таком чувствуется что-то сладковато-тревожное, отвратительное и тоскливое одновременно. Есть вещество, с так называемым «запахом старости» - соединение под названием 2-ноненаль (2-nonenal). С возрастом кожа начинает выделять больше определённых продуктов окисления липидов, и именно 2-ноненаль даёт тот самый специфический запах, который многие описывают как: затхлый, жирновато-травяной, старой бумаги, влажной ткани. И вот они сидели с грудями-грушами, чесали волосы, терлись и мазались, и пахли, и пахли… И всё это почему-то не было уродливым. Без бюстгальтеров, без фильтров, без спец.света женские тела похожи на старые деревья: перекрученные, мягкие, с дуплами, складками, потемневшей корой. Я смотрела на них и одновременно видела своё будущее. Вот так однажды моя кожа начнёт стекать вниз, согнется шея, уйдет запах женщины, груди перестанут держать гравитацию. А когда я ходила на татарский юбилей, я в сотый раз приятно удивилась, что старые женщины умеют и смеяться и плясать. Тетеньки 80+ с молодецкой удалью танцевали татарские танцы. Медленнее, тяжелее, с уже непослушными коленями. У одной дрожали руки, у другой почти исчезли губы, провалились внутрь рта, как будто время постепенно втянуло лицо само в себя. Но они, бледные, мучнистые, всё равно выходили в круг и отплясывали под Салавата «салкын чэй». Тело уже разрушалось, а внутри каждой все ещё жила девочка, которая любит музыку. Все- таки человек не стареет. Стареет оболочка. А внутри всё ещё: стыдно, хочется любви, хочется нравиться, хочется танцевать, обидно, ревниво, смешно. Только тело уже не успевает за душой. Вернулась после домой, укладываюсь спать. Рядом со мной легла дочь. От неё пахло подростком. Тёплым сладковатым пОтом, шампунем, немного кислой кожей после улицы. Волосы у корней быстро жирнились. На лбу созревал большой прыщ с белой головкой, наглый, сияющий, как маленький вулкан. Ноги длинные, ещё нескладные. Колени острые. Движения резкие, козьи, как у молодого жеребёнка, который ещё не знает размеров собственного тела. Во сне дочь дёргалась, вздыхала, чесала нос, ворчала, переворачивалась всем телом сразу, шумно и нерасторопно, как растущее животное. И я лежала между двумя мирами. Между банной старостью и этим пахнущим гормонами будущим. Это мое время.

Вы давно смотрели на черепаху? По мне так жуткое зрелище. Она слишком медленная. У неё нет мимики. Нет привычного «лица». Только древняя биология: влажные глаза, складки кожи, медленное жевание, неторопливое движение головы. Я недавно ходила в казанский зооботсад с детьми, и дернуло меня посмотреть черепахе в глаза. Светло-голубые, почти мутные, как разбавленное молоко. С тонкой водянистой плёнкой поверх. Не человеческие глаза и даже не звериные. В них не было личности. Только тихая древняя жизнь, смотрящая сквозь стекло времени. Черепаха моргнула медленно-медленно, также как старый фотоаппарат закрывает диафрагму. Мы вышли из террариума. Во дворе сидели старики на облезлой лавке. Маленькие, сгорбленные, в одинаковых тёмных кофтах. Они почти не разговаривали. Просто сидели рядом и смотрели перед собой. И у одного из них были такие же глаза. Водянистые. Светлые. С прозрачной старческой пленкой. Когда он поднимал лицо к солнцу, казалось, будто глаза его медленно заполняются водой. Неповторимый взгляд. Ещё с детства его боялась. Бабуля брала меня с собой в поликлинику, и в очереди вокруг сидели одни старики. Они пахли лекарствами, шерстью, чем-то кислым и пыльным. Их тела уже плохо слушались хозяев. У кого-то дрожала голова. Кто-то тяжело сглатывал. Кто-то сидел с полуоткрытым ртом, словно забыл закончить движение. Но страшнее всего были глаза. Эти бледные выцветшие глаза людей, которые слишком долго прожили внутри собственного тела. Похоже, старость - это болезнь, при которой человек постепенно превращается в черепаху. Нет, я не про нарратив «мудрой старости с благородной сединой в висках», а про телесное ее проявление: слюна, водянистые глаза, медленные реакции, запах, дрожание кожи, беспомощность. Вот тебе 80, и ты медленно двигаешься, подолгу жуёшь, смотришь мутным взглядом. Становишься древним, почти рептилией. Противно? Отвращение очень часто охраняет границы Я. Психика говорит: «не подпускай это близко, не становись этим, не впускай это внутрь». Это и мои страхи: утратить контроль, стать зависимой, стать медленной. И одновременно там есть тень другой вещи: зависть к существованию без человеческой сложности. Черепаха не строит личный бренд. Старик с деменцией иногда уже не держит социальную маску. А мы всё время пытаемся быть «кем-то». Реакции брезгливости и ужаса часто возникают у людей с очень сильным сознанием, самоконтролем, интеллектом, внутренней организацией. Их пугает всё, что напоминает: жизнь вообще-то не обязана быть красивой, разумной и оформленной. Она может быть: медленной, слюнявой, дрожащей, хаотичной, неэстетичной, но всё равно живой. Интересный период, когда человеческая форма начинает осыпаться. Когда социальная маска, должности, характер, гордость - всё уходит. Остается просто жизнь. Голая, медленная, уязвимая. Та самая, которую я плохо переваривала в птицах, в паразитах, в беременном шевелении, в стариках, в черепахах... Жизнь без человеческого костюма. Но лично для меня это почти лавкрафтовский ужас: не страх смерти, а страх того, что над человеческой личностью все еще дышит древний океан.

Любовь она такая… Спали они вместе. Она сперва открывала один глаз, потом другой, некоторое время смотрела на него, затем обнимала всем тёплым телом и сладко зевала ему в лицо. Потягивалась изящно: прогибала спину, трясла ногами. Потом шла на кухню. Завтракали молча. Он пил кофе и читал новости. Она политикой не интересовалась. Просто сидела рядом и наблюдала. Потом он собирался на работу. При виде ключей она мрачнела. Ходила следом, мешала одеваться, - Надо, - объяснял он, чмокал и уходил. Когда дверь закрывалась, она несколько минут сидела в прихожей. Потом возвращалась в комнату и - на диван. К вечеру она начинала ждать. Сначала подходила к окну. Потом к двери. Снова к окну. Прислушивалась. Из сотни шагов на лестнице она безошибочно узнавала его. Ключ ещё только касался замка, а она уже неслась встречать. Они шли гулять. Медленно, размеренно, в любую погоду. Вечером она лежала рядом - тёплая, сытая, довольная. Не требовала поговорить. Не спрашивала, любит ли он её. Не хотела в отпуск, ресторан и на Бали. Не собиралась искать себя, потому что прекрасно знала, где находится. Он гладил её по голове и думал: зачем мужчине женщина, когда есть сука? Тем более породистая.

Моя подруга поехала в Стамбул. Первые два дня она добросовестно смотрела мечети, гладила упитанных котов и ела пахлаву, а на третий день поехала в IKEA. Сколько людей до сих пор оплакивает Икею. Она была обещанием, что человек может жить не среди вещей, доставшихся от мёртвых родственников, а среди вещей, которые выбрал сам. Пусть из прессованных опилок. До нее русский человек жил в интерьере, составленном историей. Потом она пришла и сказала: выброси это. И русский человек, потрясённый такой интимной дерзостью, выбросил. IKEA научила нас, что дом можно не терпеть, а устраивать. Что простыня может подходить к пододеяльнику. Что у мусора бывает отдельное симпатичное ведро, у ложки собственный лоток, у свечи прекрасный стеклянный подсвечник. Что жизнь улучшается не только от великих свершений, но и от энергоемко организованной кухни, хороших доводчиков, от удобного крючка для полотенца. Даже самый криворукий мужик, которому от рождения было дано только лежать на диване и критиковать устройство государства, мог прилагающимся шестигранником собрать шкаф из IKEA. А еще каждая семья ела фрикадельки. За окном дорожала нефть, дешевел рубль, выбирали, переизбирали, запрещали, разрешали и снова запрещали. Но фрикадельки лежали на белой тарелке - круглые, румяные. Рядом желтело картофельное пюре, темнел брусничный соус, и мир ещё держался на простых человеческих ценностях. Можно было не любить IKEA, презрительно называть её мебель картонной, а покупателей стадом. Но для многих из нас именно эти картонные шкафы стали декорациями нашей взрослой жизни. Мы въезжали в свои первые квартиры, выбирали одинаковые чашки, ссорились над инструкцией к кровати, мирились уже на собранной кровати и производили на ней детей, которым потом покупали деревянную железную дорогу. Так вот, моя подруга поехала в Стамбуле в IKEA, как люди приходят к бывшим возлюбленным: якобы забрать книгу, зарядку и резинку для волос, хотя прекрасно понимают: ничего им не нужно, кроме подтверждения, что прошлое действительно существовало. Вот они, знакомые жёлтые сумки. Вот стрелки на полу. Вот комнаты с заботливо раскрытой книгой, клетчатый плед и две чашки, будто хозяева только что вышли и скоро вернутся. Она шла по этим комнатам и узнавала вещи. И плакала. Она плакала по прежней жизни, в которой можно было всерьёз размышлять, подходят ли серые салфетки к голубым тарелкам. По будущему, которое представлялось длинным, мирным и обставленным в светлых тонах сканди. По наивной уверенности, что самое страшное, что может случиться с домом - это неправильно просверленная стена. Мы приручали жизнь - медленно, упрямо, по одной полочке. Нам казалось, если у каждой вещи будет своё место, то и у нас оно тоже будет. А потом случилась история. Прошла грязными сапогами прямо по светлому ковру. Села за наш стол. И сказала, что отныне всё мелкое должно умолкнуть перед великим, и пора перестать жаловаться на пустяки. Потому что человеческая жизнь рядом с ним всегда недостаточно велика. Человек тоскует именно по пустякам: по знакомой чашке, по дешёвой полке, по фрикаделькам, одинаковым в любую погоду и при любом курсе валют. Что говорить себе, когда у тебя отнимают налаженную взрослую жизнь? Назвать потерю потерей. Не стыдиться её масштаба. Не позволять никому объяснять, что твоя боль слишком мелкая на фоне великого. Великие события вообще охотно пожирают частное горе, а потом ещё требуют благодарности за историческую значимость. Я несмотря ни на что продолжаю устраивать свой дом. Меняю бокалы и текстиль к сезону. Зажигаю свечи. И завтра, собирая стеллаж на балкон, я буду пользоваться шестигранником - маленьким инструментом мирного человека. Человек, пока собирает стеллаж, всё ещё верит в будущее.

У нас жила белая кошка Дуся. Мама принесла её с улицы, как притаскивала в дом дохлые фикусы, сломанный (но ведь хороший!) комод, кучу подруг, чужих детей на выходные и мужчин с трудной судьбой. Мужчина с трудной судьбой у неё уже был - папа, поэтому в тот раз она ограничилась кошкой. Дуся бросилась маме под ноги возле магазина. Не подошла, не потёрлась, не попросила - именно бросилась, эта маленькая белая инвалидка (отбитые ноги), решившая погибнуть под колёсами единственного человека, способного её спасти. Так у нас появилась Дуся. Она прожила с нами 16 лет, любила маму, кусала нас и ненавидела папу. Папа тоже её ненавидел. Это была большая, взаимная, деятельная ненависть - не та ленивая неприязнь, при которой две стороны просто стараются не встречаться на кухне. Папа и Дуся были друг другу по-настоящему интересны. Они следили за передвижениями противника, устраивали засады, изучали слабые места и никогда не упускали случая причинить мелкий, но запоминающийся ущерб. Папа называл Дусю белой заразой, шугал её тапком и кричал: - Пошла вон отсюда! Дуся уходила. Она вообще была понятливой кошкой. Ей достаточно было один раз объяснить, что её не любят, и она немедленно приступала к ответным мероприятиям. Дуся была чрезвычайно нетерпима к невзаимности. Некоторые женщины годами живут с холодными мужчинами, стараются заслужить любовь, худеют, готовят, покупают кружевное бельё и разговаривают с психологом. Дуся такими глупостями не занималась. Она ссала папе в тапки. Выбирала только его. Наши тапочки стояли рядом, но Дуся проходила мимо них с достоинством хирурга, который знает точное расположение опухоли. Она находила папины, усаживалась над ними, слегка прикрыв глаза, и совершала акт восстановления справедливости. Папа утром всовывал ногу и кричал. У папы был органайзер - телефоны нужных людей, адреса, дни рождения, какие-то суммы, фамилии, записанные гелевой ручкой. В те времена потеря органайзера означала социальную смерть. Однажды Дуся написала на него. Чернила поплыли. Фамилии растворились, телефоны смешались, шестёрки превратились в восьмёрки, восьмёрки - в жирных синих пауков. Заместитель директора соединился с сантехником, стоматолог - с любовью юности, а номер какого-то особенно важного Виктора Павловича исчез навсегда. Папа держал мокрый вонючий органайзер двумя пальцами. - Я её убью. - не кричи на женщину – парировала мама Потом в папиных ботинках стали появляться рыбные кости. Не мягкие объедки, а отборные острые хребты с иглами, тщательно уложенные поперёк носка. - все-таки убью эту сволочь! Мама возражала: - нельзя бить кошек! Мама тоже не бездействовала. Она мстила папе тихо, хозяйственно, без порчи имущества. Её месть была встроена в быт и потому почти неуловима. Кошки ели из таких же, как и все тарелок, мама могла слегка ополоснуть кошачью миску под краном и налить в нее папе суп. Если в миске оставалось несъеденное, она перекладывала его в папину порцию. - Не пропадать же добру, - говорила мама. Папа ел. Мама смотрела. Внешне это был обычный семейный ужин. Мужчина хлебал суп. Белая кошка сидела под столом и облизывалась. Только посвящённый мог бы понять, что перед ним не быт, а древний обряд унижения врага, исполняемый жрицей с половником. Хорошо, что папа ничего не знал. Он вообще многое не знал о собственной семейной жизни. Ему казалось, что он главный, потому что он громче всех кричал. Мама не спорила. Женщине, способной накормить мужа из кошачьей миски, нет необходимости спорить о власти. И вот однажды мама принесла домой вторую кошку, тоже белую. Никаких семейных советов не проводили. Папе не сообщили. Кошки заключили соглашение о разделе территории. Дуся получила кухню, коридор с ботинками и папины вещи. Новенькой досталось всё остальное. Несколько месяцев папа ничего не замечал. Он видел белую кошку на кухне. Потом белую кошку в коридоре. Потом белую кошку в ванной. Иногда ему казалось, что Дуся стала двигаться удивительно быстро. Только что сидела возле холодильника, и вот уже выглядывает из комнаты. Иногда хвост у неё был белый, иногда сероватый. Папа хмурился, протирал очки, но до настоящего подозрения дело не доходило. Человек готов объяснить многое, лишь бы не признать, что жена тайно удвоила ненавистное ему существо. Мама вела себя безупречно. - кошара твоя какая- то странная - Тебе кажется. - А хвост у неё раньше был другой. -Ты хоть иногда смотришь на тех, кто с тобой живёт? После этого папа чувствовал себя виноватым и замолкал. Так вторая кошка не только поселилась в квартире, но и постепенно стала доказательством его невнимательности, чёрствости и общего морального неблагополучия. Когда случилась развязка - две белые кошки одновременно вошли на кухню - папа перестал жевать. Сначала на нём появилось недоверие. Потом страх. Потом то страшное одиночество, которое охватывает человека, когда привычная действительность внезапно раздваивается, а все окружающие ведут себя так, будто ничего особенного не происходит. В тот вечер папа впервые по-настоящему усомнился в устройстве мира и собственном месте в нём. Возможно, он вспомнил, как Дуся одновременно оказывалась в ванной и на кухне. Как менялся её хвост. Как она то толстела, то худела. Как домашние странно улыбались, когда он говорил, что кошка ведёт себя необычно. Мама спокойно помешивала суп. На её лице лежало выражение добродетельной женщины, которая всю жизнь только и делала, что спасала несчастных животных и терпела мужскую неблагодарность. Конечно, это был настоящий газлайтинг. Но тогда мы таких слов не знали. Мы просто сидели тихо и смотрели, как папа медленно сходит с ума. А две белые кошки сидели перед ним рядом - одна настоящая, другая тоже - и ждали, когда он доест свой суп из их тарелки.

Две реальные встречи случайно встали рядом и обнаружили общий нерв. Обе оказались про «маленького человека», только не в привычном социальном смысле, а одновременно телесном, психологическом и почти мифологическом. Около вас есть «маленький человек»? А вам какую самую неожиданную встречу устраивала жизнь?

Роковой зонт В тот дождливый вечер Гуля шла в филармонию. Вернее, «шла» - слишком мирное слово. Шли другие женщины: тонкие, сухие, застёгнутые на маленькие пуговицы. Они заранее сдавали пальто, поправляли перед зеркалом губы и садились на свои места с тем тихим достоинством. Гуля неслась. На ней было мокрое пальто. За спиной подпрыгивал рюкзак, набитый вещами, в руке она держала длинный чёрный зонт с деревянным крючком. Первый звонок она услышала в гардеробе. Второй - когда обнаружила, что положила номерок не в тот карман. Третий застал её перед дверью зала. Свет уже гас. Место Гули находилось, разумеется, посередине ряда. Так всегда бывает с крупными опоздавшими женщинами: у них не бывает билетов у прохода. Судьба любит посмотреть спектакль ещё до того, как поднимется занавес. Гуля повернулась к сцене спиной и начала пробираться боком. - Простите… Извините… Можно?.. Простите… Публика вставала неохотно. В темноте поблёскивали очки, шуршали платья, втягивались животы. На коленях у людей лежали программки, сумочки и тщательно приготовленное достоинство. Гулино достоинство болталось за спиной в виде рюкзака и поочерёдно било каждого по лицу. Она прошла уже половину ряда, когда зонт за что-то зацепился. Гуля потянула его к себе. Что-то пискнуло. Она решила, что задела сумку. Или ремешок. Она потянула сильнее. Писк превратился в визг. Гуля замерла, но только на мгновение. Возможно, музыка уже началась. Современные композиторы нынче нервные. Однако публика вокруг почему-то заволновалась. - Женщина! - прошипели сзади. Гуля продолжала двигаться. - Женщина, стойте! Она прибавила шагу. Ей показалось, что её торопят. - Да держите же его! За спиной происходила возня. Крючок зонта всё ещё удерживал добычу, но Гуля, занятая собственными ногами, чужими коленями и рюкзаком, который жил отдельной жизнью, упорно продвигалась к своему месту. Гуля наконец обернулась. В полумраке она увидела маленького человека в безупречном сером костюме. На нём была белоснежная рубашка, лакированные ботинки и чёрная бархатная бабочка. Он был действительно очень маленьким. Его ноги не доставали до пола и до происшествия, вероятно, мирно покачивались над паркетом. Теперь одна из них была задрана. Штанина съехала, обнажив полосатый носок и блестящий ботинок. За этот ботинок Гулин зонт и подхватил его своим деревянным крюком. Гуля тащила лилипута. Он уже наполовину съехал с кресла. Женщина справа держала его под мышки, мужчина слева - за лацкан пиджака. Сам он вцепился в подлокотники, сучил ногами и издавал тот самый пронзительный звук. Несколько секунд они с Гулей смотрели друг на друга. Теперь от прежнего великолепия мало что осталось. Бархатная бабочка съехала набок. Волосы растрепались и встали над ушами двумя возмущёнными крылышками. Лицо налилось густой свекольной краской. Выпуклые глаза закатились, так что белки засверкали в темноте, а изо рта вывалился пухлый мясистый язык и лёг на щёку, словно тоже пытался спастись. - Ой, - сказала Гуля. Она наклонилась и сняла крючок с его ноги. Соседи водрузили его обратно в кресло, расправили пиджак и усадили как маленького низложенного короля. Женщина справа пригладила ему волосы. Мужчина слева проверил, цел ли ботинок. Ещё кто-то погрозил Гуле кулаком. - Извините, пожалуйста, - прошептала она. Лилипут не ответил. И в эту самую минуту оркестр грянул первые аккорды. Дирижёр взмахнул руками. Скрипки взвились, медные трубы загудели, литавры объявили о конце старого мира. Публика разом отвернулась от Гули и пострадавшего, потому что искусство тем и отличается от жизни, что за него уже заплачено. Гуля добралась до своего места и села. Музыка была прекрасна. Она рассказывала о судьбе, о роке, о человеческой борьбе, о мрачной силе, которая хватает маленького невинного человека и тащит его , пока все и вся пытаются удержать. Гуля старалась не проводить параллелей. В антракте вспыхнул свет, публика ожила. Люди вставали, расправлялись, тянулись к выходу за шампанским и бутербродами с икрой. Гуля не шелохнувшись сидела, прижав колени друг к другу. Зонт лежал под креслом. Рюкзак стоял на коленях. Она была собрана, безопасна и почти не занимала места. Выйти из зала она не решалась. Боялась снова пройти мимо него. Вдруг во второй раз это уже считалось бы не случайностью, а ухаживанием.