ВИЗИОНАРИУМ | Мария Салихова

Я собирала груди. В раздевалках, банях, на пляже, в больничных палатах, где женщины переодевались, я аккуратно подмечала, как выглядят их железы. Я складывала формы и образы внутрь себя и потом уже спокойно пересматривала в собственном кинотеатре. Вот тёмные соски, почти баклажанные, с достоинством. Рядом светлые, едва розовые, невинные, будто потерялись по дороге из детства. Но невинность у них была лукавая: стоило коже остыть, как они собирались и становились серьёзными. Были соски глуповатые, смешливые, игривые - косили в сторону, как дети, задумавшие шалость, были с родинкой - маленькой запятой у края ареолы. Ареолы тоже не повторялись. Большие и сморщенные, гладкие, круглые, будто крошечные блюдца, с прожилками -тонкими синими речками под кожей, были смуглые и шершавые, словно их припорошили тёплой пылью. Были сердитые, пузатые, чванливые, смотревшие на мир сверху вниз. И у каждой груди была своя жизнь. Одна держалась бодро, высоко, словно весь день побеждала. Другая клонилась к земле, усталая, домашняя, не желавшая больше никому ничего доказывать. Третья расползалась в стороны. Грудь могла быть круглой, каплевидной, тяжёлой, плоской, упругой, мягкой, и всякий раз казалось, что передо мной не часть тела, а отдельное существо со своим нравом. Моя грудь молчала. … Я родила детей, и моя грудь получила работу. Не символическую, не декоративную, а настоящую. Она набухала, наливалась, становилась горячей и тяжёлой. Мне хотелось кричать: смотрите, я такая же, как все! Когда приходило молоко, грудь менялась на глазах: дрожала, теплела, становилась разбухшей и важной. Кожа натягивалась, соски делались такими чувствительными, что даже ткань отзывалась прикосновением. У нее был характер: стоило задержать кормление, как она начинала ныть и напоминать о себе. Плаксивая была: могла потечь от детского крика, от его запаха, от одного движения, которым я поднимала младенца на руки. Сентиментальная: слышала ребёнка раньше меня и уже готовилась ответить. Мне было важно это чувство. Не только то, что грудь кормит, но и то, как она откликается: тяжелеет, наполняется, отпускает; как будто между мной и ребёнком протянута тёплая невидимая нить. Я, оказывается, чувствительная и чувственная! И какая красивая в зеркале… я стояла там часами, любуясь голубыми прожилками и текущим молоком. Это был апогей моего самосознания собственной красоты. Я кормила каждого ребенка до двух лет (на фиг мне секс и жизнь и работа, когда я заново обрела себя) и, если быть честной, хотела сохранить не только близость с детьми, но и эту живую связь с собственной грудью. Она, наконец, не молчала. Дети выросли, грудь снова стала не нужна. Или я опять не знала, что с ней делать, когда ей больше не требовалось никого кормить. После кормления троих детей я получила два висящих мешочка – симпатичных, не скрою, не совсем убогих, но весьма скромных. Мешочки затёрты прокладками и пуш-апами, измусолены и изжёваны детскими ртами. Один сосок прогрызан годовалой дочкой и слегка подкравливал при сильном воздействии. Спасать внешнее не имело для меня смысла, и я бросила это занятие, ходила без лифчика. Так честнее: ничего не подложено, не подперто, не выдумано. Не зрелище, не обещание, а просто грудь, с её тихим нравом и собственным упрямым молчанием. Я долго переживала грудь как немую, неживую, не отвечающую ни на чей взгляд. И ждала принца, который оживит её: увидит, возжелает, подтвердит, что она настоящая. В моей придуманной сказке принц должен был принести не только любовь, он как будто должен был дать телу разрешение существовать. На пути к своей целостности я 1. нашла образ, в котором моему телу не нужно оправдываться. Я присвоила себе образ греческой атлетки. Не той, которую поставили на пьедестал и велели быть прекрасной, а той, которая выбегает на рассвете: ступни встречают пыль, бёдра знают дорогу, лёгкие берут воздух полной грудью. Её тело создано для движения - бежать, метать, поворачивать, удерживать равновесие, снова бежать. Плечи не обязаны быть мягким обрамлением для украшений, а грудь - заполнять чашку. 2. я полюбила в груди аккуратность. Я сама себя часто называю расхлябанной: у меня мысли разбегаются, вещи оседают в неожиданных местах, планы расстраиваются по дороге. Я могу начать одно, вспомнить другое, пойти за третьим и вернуться с чашкой, которую искала вчера. А грудь аккуратна. В этом есть что-то почти смешное: самая собранная часть меня - та, которую я долгие годы считала недостаточной. Раньше эта скромность казалась мне отсутствием, а теперь я вижу в ней границу. Моя грудь не стремится стать больше, чем она есть, не старается занять пространство за счёт соседних частей тела. В ней есть характер, который я раньше не замечала: спокойный, неброский, не нуждающийся в аплодисментах. 3. я немножко разозлилась. На всех, кто пытался подавить меня представлением о некоей «правильной» женщине и на себя, что повелась на это. Я не помещаюсь в маленькую, хрупкую, предусмотрительно округлую фигуру. Я занимаю пространство. У меня широкие плечи, высокий рост, тело не просится в ладони и не складывается в удобную миниатюру. Моя грудь не подтверждает привычный шаблон, а нарушает его, и потому часто становится местом, куда можно направить неудовольствие. Мое тело не обязано складываться в заранее выбранный кем-то фасон. В нём нет ошибки сборки. Есть моя конкретная композиция, кто-то сочтет ее неудачной, ну и что с того? Тут для меня случилось важное смещение. Раньше я думала, достаточно ли грудь соответствует мужскому идеалу, чтобы меня выбрали? Теперь появляется другой вопрос: может ли близкий мужчина увидеть меня целиком, не сводя к несоответствию своему идеалу? И ещё один, уже про мое собственное авторство: если никто не увидел и не оценил мою красоту, останется ли она видимой мне? Останется ли? Посмотрим...