ВИЗИОНАРИУМ | Мария Салихова

Моя подруга поехала в Стамбул. Первые два дня она добросовестно смотрела мечети, гладила упитанных котов и ела пахлаву, а на третий день поехала в IKEA. Сколько людей до сих пор оплакивает Икею. Она была обещанием, что человек может жить не среди вещей, доставшихся от мёртвых родственников, а среди вещей, которые выбрал сам. Пусть из прессованных опилок. До нее русский человек жил в интерьере, составленном историей. Потом она пришла и сказала: выброси это. И русский человек, потрясённый такой интимной дерзостью, выбросил. IKEA научила нас, что дом можно не терпеть, а устраивать. Что простыня может подходить к пододеяльнику. Что у мусора бывает отдельное симпатичное ведро, у ложки собственный лоток, у свечи прекрасный стеклянный подсвечник. Что жизнь улучшается не только от великих свершений, но и от энергоемко организованной кухни, хороших доводчиков, от удобного крючка для полотенца. Даже самый криворукий мужик, которому от рождения было дано только лежать на диване и критиковать устройство государства, мог прилагающимся шестигранником собрать шкаф из IKEA. А еще каждая семья ела фрикадельки. За окном дорожала нефть, дешевел рубль, выбирали, переизбирали, запрещали, разрешали и снова запрещали. Но фрикадельки лежали на белой тарелке - круглые, румяные. Рядом желтело картофельное пюре, темнел брусничный соус, и мир ещё держался на простых человеческих ценностях. Можно было не любить IKEA, презрительно называть её мебель картонной, а покупателей стадом. Но для многих из нас именно эти картонные шкафы стали декорациями нашей взрослой жизни. Мы въезжали в свои первые квартиры, выбирали одинаковые чашки, ссорились над инструкцией к кровати, мирились уже на собранной кровати и производили на ней детей, которым потом покупали деревянную железную дорогу. Так вот, моя подруга поехала в Стамбуле в IKEA, как люди приходят к бывшим возлюбленным: якобы забрать книгу, зарядку и резинку для волос, хотя прекрасно понимают: ничего им не нужно, кроме подтверждения, что прошлое действительно существовало. Вот они, знакомые жёлтые сумки. Вот стрелки на полу. Вот комнаты с заботливо раскрытой книгой, клетчатый плед и две чашки, будто хозяева только что вышли и скоро вернутся. Она шла по этим комнатам и узнавала вещи. И плакала. Она плакала по прежней жизни, в которой можно было всерьёз размышлять, подходят ли серые салфетки к голубым тарелкам. По будущему, которое представлялось длинным, мирным и обставленным в светлых тонах сканди. По наивной уверенности, что самое страшное, что может случиться с домом - это неправильно просверленная стена. Мы приручали жизнь - медленно, упрямо, по одной полочке. Нам казалось, если у каждой вещи будет своё место, то и у нас оно тоже будет. А потом случилась история. Прошла грязными сапогами прямо по светлому ковру. Села за наш стол. И сказала, что отныне всё мелкое должно умолкнуть перед великим, и пора перестать жаловаться на пустяки. Потому что человеческая жизнь рядом с ним всегда недостаточно велика. Человек тоскует именно по пустякам: по знакомой чашке, по дешёвой полке, по фрикаделькам, одинаковым в любую погоду и при любом курсе валют. Что говорить себе, когда у тебя отнимают налаженную взрослую жизнь? Назвать потерю потерей. Не стыдиться её масштаба. Не позволять никому объяснять, что твоя боль слишком мелкая на фоне великого. Великие события вообще охотно пожирают частное горе, а потом ещё требуют благодарности за историческую значимость. Я несмотря ни на что продолжаю устраивать свой дом. Меняю бокалы и текстиль к сезону. Зажигаю свечи. И завтра, собирая стеллаж на балкон, я буду пользоваться шестигранником - маленьким инструментом мирного человека. Человек, пока собирает стеллаж, всё ещё верит в будущее.