ВИЗИОНАРИУМ | Мария Салихова

В какой ночи, бредовой, недужной, какими Голиафами я зачат – такой большой и такой ненужный? В фитнес-клуб я пошла посмотреть на мужчин. С антропологическим любопытством. Мне всю жизнь попадались мужчины среднего размера. Нормальные, стандартные, выпущенные большими партиями. Возле меня они почему-то быстро начинали казаться хрупкими. Я высокая, крупная, с плечами, бёдрами и тем особым экстравертным размахом, который невозможно скрыть даже в чёрном. Меня всегда было много. В детстве - дылда. В юности - каланча. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется. Позже, когда люди научились выражаться деликатно, крупная, статная женщина. Статная женщина - это дылда, которой исполнилось сорок. Рядом со мной мужчины мельчали не только телом, но и духом. Сначала смотрели с интересом, потом начинали втягивать живот, вставать на носки и рассказывать, сколько они зарабатывают. Один всё время держал меня за руку, словно боялся, что я поднимусь и унесу его в гнездо. Другой просил не надевать каблуки. Третий уверял, что высокий рост для женщины – это минус, хотя я его об этом не спрашивала. Мне хотелось встретить равного. Не в смысле духовного развития - хотелось простого, телесного равенства: чтобы мужчина занимал место. Чтобы у него были плечи, спина, ноги. Чтобы рядом с ним я не чувствовала себя портовым краном или боингом. И я отправилась туда, где, по моим представлениям, водились большие мужчины: в дорогой фитнес-клуб. Они действительно там водились. Ходили по залу стадами, пили что-то из огромных бутылок и имели такие руки, будто каждый лично задушил по медведю. Их майки трещали на груди. Их шеи начинались прямо от ушей. Они поднимали железо, бросали железо, кричали и смотрели на себя в зеркало с нежностью, которой мне не оказывал ни один мужчина. Я смотрела на них и думала: вот. Наконец-то. Подходящая весовая категория. Через месяц я поняла, что атлетические мужчины нравятся в основном самим себе. Они приходили в клуб не знакомиться, а служить культу собственной ягодицы. Между подходами они фотографировали плечо. После тренировки обсуждали белок. Если бы к ним спустилась обнажённая Афродита, они попросили бы её отойти от зеркала. Оставалась зона джакузи. Там человек был вынужден хотя бы ненадолго оставить гантели, телефон и представление о собственном величии. Там вода размягчала мышцы, хлор уравнивал запахи, а пузырьки придавали происходящему лёгкую непристойность. Все сидели почти голые, мокрые и временно честные. Я пошла в джакузи вечером, после тренировки. Оно было почти пустым. В дальнем углу сидел мужчина. Я заметила гладкие тёмные волосы, тонкое лицо, узкие плечи и решила, что он худенький. Худенькие мужчины меня больше не интересовали, поэтому я постаралась на него не смотреть. Это очень женская форма высокомерия: усиленно не смотреть на человека, чтобы он непременно заметил, как сильно ты на него не смотришь. Я села напротив. Он был странноватый. Я подумала, что он музыкант. Или ювелир. Его ноги и руки скрывала пена. Мои тоже. Под водой все люди устроены приблизительно одинаково, особенно если не вглядываться. Он один раз посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный и оценивающий. Не восхищённый, не испуганный, не тот торопливый мужской взгляд, который пробегает по женщине, как вор по чужой квартире. Он посмотрел медленно, без суеты, и слегка приподнял бровь. Я расправила плечи, провела рукой по мокрым волосам. Он чуть заметно улыбнулся. Бурление прекратилось. Мы одновременно упёрлись руками в бортик и встали. Сначала из воды поднялась я. Плечи, живот, бёдра. Моё большое, белое, мокрое тело восходило над джакузи медленно и торжественно, как новый материк. Вода стекала по нему ручьями. Купальник разбух до предела. Одновременно напротив начал движение он. И всё никак не поднимался. Я ждала продолжения. Продолжения не было. Он стоял в воде во весь рост и оказался мне по пояс. Передо мной стоял лилипут. Маленький, стройный, прекрасно сложенный мужчина. Узкие плавки. Тонкие ноги. Немного вогнутая грудь. Золотая цепочка. Всё при нём - только в другом масштабе. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Он - снизу вверх. Я - сверху вниз. Я почувствовала себя огромной. Не просто высокой или крупной. Я была Гулливером в купальнике. Северной богиней, случайно зашедшей помыться к смертным. Если бы я протянула руку, то могла бы взять его под мышки, вынести из воды и поставить сушиться на полотенце. Самое ужасное - он был красив. У него был прямой нос, тёмные глаза, сильные руки и совершенно взрослое мужское выражение лица. Только теперь это лицо находилось возле моего живота. Я втянула живот. Он поднял бровь. И вдруг я поняла, что всё это время он прекрасно знал, что произойдёт. Сидел в воде, смотрел на меня, слегка улыбался и ждал момента истины. Это было его джакузи, его сцена, его маленький, безупречно поставленный спектакль. Я поднялась по ступенькам, завернулась в полотенце и обернулась. Он всё ещё стоял в джакузи. Маленький, мокрый, насмешливый. Смотрел на меня без страха и без той привычной мужской просьбы стать пониже, потише, полегче. Впервые в жизни мужчина был мне по пояс - и при этом совершенно не казался маленьким. Маленькой почему-то чувствовала себя я.

В 13 лет у меня была подружайка - Экзема Невротическая. Красиво звучит, правда? Как Элеонора Невмержицкая почти. Она была со мной целых три подростковых года. Прилипчивая такая. Схватила меня за руку – и не отпускает. Но незаразная. Это я всем сообщала с разбегу, потому что больше всего на свете меня волновало, не заражу ли я кого-то собой. Я стеснялась всей себя (высокая худая девочка, белая, как комар, ноготь-урод), но больше всего стыдилась неловкой, праздной левой руки, на которой Э. расположилась. Некрасивая подруга всегда бросает тень и на твою честь тоже, так ведь? В ровные периоды Э. была бледная, поросячье-розовая, сухая, спокойная, сморщенная. Но стоило приблизиться контрольной, экзамену, важной оценке - вспыхивала яростью и одевалась в багровое, яркое, мокрое. Слизистая, отечная, с крупными жидкими пузырьками, моя рука в эти периоды выглядела так, будто её ошпарили. Да я сама была тогда ошпаренная жизнью и взрослением. Лечение было незамысловатое, как и те, собственно, времена. Цинковая мазь и кипяток. -Держите руку под очень горячей водой, пока терпит, - говорили дерматологи с выражением спокойного садизма, узаконенного медициной. Я держала, пока кожа не переставала быть кожей. Пока боль не переходила в странное онемение и даже оцепенение. Экзема подсыхала, затягивалась корочкой. Дальше начиналась самая важная часть - не разгибать запястье. Потому что если разогнёшь – корка трескается. Из трещин сочится сукровица. Экзема плакала, но без звука. Иногда я не могла уснуть. Лежала и дула на гнойные корки. Это был не зуд. Это было ощущение ожога, но не кожного. Ожога души. Страна уже катилась в пропасть, родители пили беспробудно, ходила я в дырявых ботинках, на завтрак пила воду из-под сваренных вчера дешевых пельменей, на учебники деньги не сдавала. Мир был тогда ко мне враждебен, и даже этот мир сжимался. Меня болтало посреди жизни, ныла и зудела бесприютная неумелая душа. "Из-за вас я посмешище, глупые вы, мерзкие, уродливые" – хотелось крикнуть мне самым близким людям, но молчала и глотала. В меня вложили любовь и ненависть, страх и тоску, жалость и стыд, а слов не дали: украли речь, запечатали рот, наложили железные засовы и выбросили ключи. В груди вертелся колючий шар, невысказанные слова пузырились на губах, размазывались слезами. Анатомически кожа - та же нервная система, только вывернутая наружу, кожа-граница. То, чем мы отделяем себя от мира. Я была подростком, которому нельзя злиться, отказываться, проваливаться, быть слабым. Кожа не выдерживала там, где психике запрещено реагировать. Экзема вспыхивала, когда тело говорило раньше рта: я горю. Огонь ярости разъедал меня изнутри, находя выход через кожу. "Ты злишься но молчишь, поэтому я злюсь вместо тебя", - кричала мне Э. "Я – твоя тень. "Я - ярость, страх, беспомощность, которые нельзя никому адресовать". В трансперсональном смысле Экзема - это инициация через кожу, а кипяток, которым я поливала свою бедную руку - ритуал. Жестокий, но символический. Как в древних практиках очищения огнём. Я сама себя «обжигала», чтобы остаться функциональной. Экзема ушла к шестнадцати. Как уходят обиженные подруги - без прощаний. Но я знаю: она не исчезла. Она сменила форму. Благодаря ей я научилась чувствовать границы другого, читать тело, видеть, где человек горит, даже если кожа у него целая. Иногда болезнь - это не поломка, а способ не сгореть целиком. И если честно, лучше уж рука, чем душа.