Рембодлер

Недавно упомянул, что пишущим людям из-за ИИ теперь нужно доказывать, что они собственно люди, а тут Wired выступил с конкретными примерами: 🔵Редактор Aeon Ричард Фишер просит авторов быть более человечными и использовать разговорный стиль. «Мы не хотим сглаживать шероховатости, потому что ИИ не способен писать такую же колючую и идиосинкратичную прозу, как человек». 🔵Журналу Playboy тоже нужен человеческий опыт от первого лица. Главред Филипп Пикарди ждет более смелое письмо «вроде Фуко или, знаете, белл хукс, которая бросала вызов языку уже тем, что отказывалась писать свое имя с заглавной буквы. Нам нужен именно такой тип письма, который ИИ не может воспроизвести». 🔵Журнал Pitchfork разослал авторам памятку: запрещено использовать ИИ для написания рецензий, редакция поощряет мнения от первого лица. 🔵В LinkedIn можно увидеть инструкции о том, как избежать ИИ-стиля. «Я всегда настаиваю на использовании первого лица в контенте, потому что хочу видеть кровь, пот и слезы, которые были в него вложены», — говорит основатель маркетингового агентства Dslx Рэй Слейтер Берри. В компании есть постоянно обновляемый документ, чтобы писать «не как ИИ». 🔵Венчурный инвестор Бен Горовиц создал приложение Sinceerly, которое допускает опечатки в электронных письмах и подписывает сообщения пометкой «отправлено с моего iPhone». Он проводил эксперимент: руководители компаний из списка Fortune 500 открыли только те письма, тема которых была написана строчными буквами и с ошибками. «Сейчас люди стремятся к чему-то необычному и к отсутствию единообразия», — говорит Горвиц 🔵Писательница Эллена Сэвидж жалуется, что ИИ украл у нее любимые приемы: длинные тире и правило трех (три элемента вместе звучат убедительнее, ритмичнее и лучше запоминаются, чем один или два). Теперь она отказывается от того, что раньше любила: «А теперь что — правило двух? Пяти? Семи? Десяти?» https://www.wired.com/story/more-typos-fewer-em-dashes-writers-are-creating-an-anti-ai-literary-counterculture/

Пока был в отпуске, узнал о существовании сайта FoodNeverComes. Это доставка еды, тут кухни 11 стран, красивые фотографии, можно выбрать несколько валют для оплаты. Хот-дог, например, стоит 3,7 доллара (уже учтена скидка 10%), а классический круассан — 3,3. Сайт не требует привязки банковской карты. После клика «оплатить» открывается привычный прогресс-бар со статусами заказа («готовится», «скоро доставим»). Появляется карта, время доставки примерно 3 минуты, но никаких хот-догов, конечно, не приходит, потому что это несуществующая доставка. В шапке сайта указано «Доставка ноль минут… или никогда. А кто считает?». Сервисом воспользовались более 1 млн человек, если верить информации на сайте. Есть еще маркетплейс Dopamine-shop. Цены отображаются в рублях, можно выбрать из десяти тысяч товаров: телевизоры, кроссовки, приставки, часы, компьютеры, лего — полный набор. Каждый товар подробно описан. При добавлении товара в корзину автоматически начисляются допы: сбор за реальность — 0 рублей, доставка «в никуда» — бесплатно. После оформления заказа приходит подтверждение и чек: «Ты почти потратил 100 654 рубля» (я выбрал большой телевизор), а реально — ноль». «Спасибо, что не потратился». Иногда сбоку появляются пуши: «Кто-то из Сиэтла сделал вид, что купил…» и потом название конкретного товара. На сайте написано: «Здесь все ненастоящее — в этом и смысл». The Conversation пишет про дофаминовые сайты и приложения: люди получают удовольствие от покупок, не тратя деньги. Психотерапевт объясняет, что дофамин выделяется уже на этапе ожидания удовольствия, а не только при его получении. Тренд зародился в Южной Корее, но такие сервисы уже есть и в США. Безумная идея: чересчур поздний капитализм, гиперреальность, мы не хотим товар, а хотим желание товара.

Как искренность стала обязательной Какое-то время назад стало казаться, что в медиапространстве растет доля личного. В первую очередь я говорю о тг-каналах, но не только о них. Даже авторы предельно информативных и утилитарных каналов все чаще рассказывают о себе и вплетают личные истории. Часто за этим стоит (честно обозначенная) реклама: бренды обожают сторителлинг, а в интеграциях у блогеров зайти через личную историю — самый естественный путь. Но этот персональный нарратив все заметнее и в других медиа: от нон-фикшна до новостных порталов. Личные истории всегда были основным форматом, например, блогов, но теперь кажется нет места, где бы их не было. Это, пожалуй, не только внешнее наблюдение. Я не бог весть какой создатель цифрового контента, но и сам периодически вплетаю личный опыт в информационные тексты или отдаю под байки целые посты, и это я себя еще сдерживаю — иначе рубрика мемуары вытеснила бы все остальные. Помимо внутренней мотивации — раз есть аудитория, сложно удержаться и не рассказать анекдот, — я воспринимаю это как внешнюю потребность. Как будто публикация текстов теперь требует человеческой атрибуции: это моя рука, мой голос; своеобразный налог на ведение канала. Кто-то скажет — понятно, искусственный интеллект, у работников медиасферы появилась теперь новая обязанность — доказывать, что ты человек. На ИИ действительно сейчас удобно вешать всех собак (самый наглядный пример ии-вошинга — увольнения: людей сокращают по каким-то своим причинам, а объясняют ии-оптимизацией) и почти всегда небезосновательно: ИИ — мощная сила, которая дестабилизирует систему и швы рвутся во многих местах. Но в этой истории ИИ просто еще один шаг в той перестройке медиа, которая началась задолго до этого. Возросшее влияние личного — это хвост того информационного слома, начавшегося в десятых с распространением соцсетей и породившего в первую пятилетку термины фейкньюс и постправда. Уже подросло поколение, не помнящее эпохи, когда Догма «Ведомостей» была непререкаемым стандартом не только для газеты «Ведомости». Растет поколение людей, для которых новости — это тот или иной вид пропаганды. Информационная беспристрастность окончательно уступила место информационной чуткости, на первый план в медиа вышли аутентичность и социальная репрезентация. Безличная речь стала какой-то подозрительной. Мне нравится формулировка из эссе Анны Толстовой о Фрэнсисе Бэконе, который писал свои мясные тела без изучения анатомии: правда чувства вытесняет правду знания. Мне кажется, с некоторыми оговорками она подходит и здесь. Точность информации важна, но ее ценность — а вместе с ней и значение фактчекинга — снизилась. Читатели и зрители продолжают делегировать фактчекинг медиа и выбирают каналы, блогеров и инфлюенсеров прежде всего по их ценностям и позиции. Люди привыкли воспринимать информацию как проявление личности или характера автора. В общем, не обязательно в постах регулярно рассказывать автобиографию, но периодически нужно останавливаться и доказывать, что тебе можно верить. Повсеместный персональный нарратив — новый этап новой искренности. Дэвид Фостер Уоллес в своем знаменитом эссе E Unibus Pluram жаловался на постмодернизм и предсказывал, что новые литературные бунтари будут избегать иронии и рассказывать скучные, честные и сентиментальные истории. Теперь в смежном лагере — медиа — искренность становится обязательной процедурой для авторов, механизмом заработка доверия.

Ноябрьской ночью молодой человек вышел на балкон элитного ЖК на берегу Темзы. Его зафиксировала камера МИ-6 — штаб-квартира разведки расположена напротив, на другом берегу реки. Парень подошел к углу балкона, посмотрел вниз, потом — к другому углу. После этого вернулся в середину и прыгнул через перила в реку. Его тело нашли через несколько часов. Парня звали Зак Бреттлер. В своей новой книге Патрик Радден Киф пытается разобраться, что случилось с ним, а что — с городом, для которого эта смерть была не то, чтобы характерна, но показательна. Киф использует падение Бреттлера, чтобы описать падение Лондона — следует признать, метафора эффектная. Книга так и называется London Falling — название классное, я во многом из-за него и взялся. Что случилось с Лондоном? Его погубил иностранный капитал: из промышленного центра он превратился в позолоченный город — роскошный, но пустой и бессмысленный. Пустой в прямом смысле: миллиардеры скупают огромное количество элитной недвижимости через офшоры, в них никто не живет и свет не горит. Таким же зданием был ЖК Ривероук, с балкона которого прыгнул Бреттллер. «Лондон для миллиардера — то же самое, что джунгли Суматры для орангутана. Мы этим гордимся», — говорил мэр Борис Джонсон в 2014 году. Киф считает, что гордиться тут нечем. Следует уточнить, что это не антикапиталистическая книга, «погубил капитал» — конечно, очень грубая формулировка и только отчасти правда (но это тг-пост, могу себе позволить). Киф рассказывает, как изменилась социальная среда — как она позволяет одним лгать, а другим верить и как маленькие шаги приводят к большой трагедии; прежде всего London Falling — это тщательное расследование смерти. Лондон погубил иностранный капитал и отгадайте какой именно. Бреттлер учился в частной школе Mill Hill, которую окончил сын олигарха Александра Лебедева, а после него многие другие дети миллиардеров из постсоветского пространства. Они носили роскошную дизайнерскую одежду, устраивали вечеринки в клубах и плевали на все условности. А еще — вызывали такси, чтобы доехать из общаги до учебного корпуса, хотя там несколько минут ходьбы. Бреттлер рос в эпоху инстаграма и показной роскоши, но эта безумная русская версия его совершенно заворожила. Притворяйся, пока не станет получаться: Бреттлер стал рассказывать новым друзьям и знакомым, что он Зак Исмаилов — сын то ли русского, то ли казахского уранового магната, который на короткой ноге с Владимиром Путиным. Да и сам Зак не промах: делает дела, находит варианты, решает проблемы. Какую-то часть в начале книги Киф рассказывает не про Лондон, а про Лондонград. Честно скажу, книгу я не дочитал, но не потому что она плохая — книга хорошая. Патрик Радден Киф — журналист Нью-Йоркера, большой автор, написал много признанных бестселлеров (как-то писал, что он выступил моделью для бренда одежды и над ним все шутили). Во-первых, мне сложно было подключиться к лондонским проблемам, несмотря на всю их понятную универсальность. Во-вторых, нарративный нон-фикшн — за некоторыми исключениями — не мой любимый жанр, когда речь заходит про расследования преступлений, мое внимание рассеивается, я теряю нить. Но не исключаю, что вернусь к этой книге. Это имеет смысл хотя бы из-за всех этих удивительных деталей. Зак Бреттлер-Исмаилов обзавелся почтой на домене ru. Он изображал густой русский акцент. Однажды он пришел на футбольную тренировку в блатных татуировках, как у Вигго Мортенсена в фильме «Порок на экспорт»: купола, десятиконечные звезды под ключицами (предположу, что все-таки восьмиконечные и Киф напутал), надпись «За святую Русь». Друзьям он сказал, что братва делает такие начинающим бандитам. Друзья только закатили глаза. После смерти Зака мать нашла чек из интернет-магазина за набор переводных татуировок «Русская тюрьма».

Не совсем по теме канала, но в последнее время от друзей и знакомых из крупных компаний все чаще слышу одну мысль: стоит научиться ручному труду — сантехнике, отделочным работам или освоить, например, ремонт холодильников. В некоторых технологических компаниях либо идут, либо планируются сокращения, не только из-за ИИ, но и по «экономическим причинам», а ручной труд всегда прокормит. Такие разговоры, разумеется, нужно делить на два, конкуренция среди исполнителей на платформах тоже высокая. Кроме того, люди гуманитарного склада часто испытывают странный, непонятный мне зов «реального сектора». Правда в большинстве случаев он так и остается на уровне идей. Есть исключения — мой друг, журналист с профильным образованием, вышел из редакции посреди рабочего дня, потому что понял, что не может этим больше заниматься, не может даже дописать абзац. Он устроился крановщиком на металлургическом заводе, вот уже несколько лет там работает. Тяга к вещественности в последние годы обрела дополнительные культурные причины. Смартфоны и компьютеры отдалили нас от мира осязаемых наслаждений, которые дарят громоздкие механизмы и фактурные строительные материалы, пишет Иэн Богост в своей книге «The Small Stuff» (из рецензии «Нью-Йоркера»). Поэтому людей завораживают ролики на ютьюбе, где люди медленно чинят крышу или облицовывают плиткой ванну. Богост в книге воспевает рыбалку нахлыстом, вязание и резьбу по дереву — занятия, способные дать насыщенный сенсорный опыт. А на днях прочитал статью, что молодые высококвалифицированные специалисты с дипломами MBA в США отказываются от работы в корпорациях и ищут небольшой локальный бизнес с физическим трудом. Популярны как раз сантехника, отопление, электромонтаж, производство воздуховодов. Так они пытаются застраховаться от рисков, связанных с развитием ИИ. В среде выпускников топовых бизнес-школ стало модно не создавать стартапы, а покупать работающий бизнес. Лучше владеть сантехнической компанией в провинции, чем работать в Кремниевой долине. В США это еще поддерживается целевыми кредитами на покупку таких компаний. В 2024-м был прорыв в выдаче таких кредитов, а в 2025-м — исторический рекорд. Наживу почувствовали и фонды прямых инвестиций. Крупный капитал тоже начал активно скупать компании в сфере HVAC (отопление, вентиляция и кондиционирование) — такие услуги нужны людям независимо от экономических кризисов и технологических циклов. Я слушаю друзей про высокий рыночный потенциал отделочных работ и вспоминаю, что сам недавно купил себе новый перфоратор, когда вешал карнизы — и, признаться, получается неплохо.

Генрих Манн решил уехать из Германии в феврале 1933 года. Его только что вынудили уйти с поста президента секции изящной словесности Прусской академии искусств, а знакомый французский посол на одном приеме прямо предупредил, что ему пора бежать. Чтобы не привлекать внимания, он пришел на вокзал без вещей, только с зонтом. Чемодан принесла его подруга Нелли Крегер, как бы между делом она закинула его на полку в купе и вернулась обратно домой. На перекладных Генрих Манн добрался до Карлсруэ, а оттуда до пограничной станции Кель. Поезда наверняка контролируют строже, подумал он и решил перейти границу с Францией пешком. Между двумя КПП — немецким и французским — 234 метра, Генрих Манн выдохнул, лишь когда французский пограничник поставил штамп, ему он наврал, что приехал на пару дней развеяться. Читаю книгу Флориана Иллиеса «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари» (перевод Михаила Рудницкого). Это совместный проект Яндекс Книг и Ad Marginem. Не поклонник Иллиеса, но повествование, надо сказать, бойкое. Уже на следующий день Генрих встретился со своим братом Томасом Манном в Париже, но разговор вышел недолгим — братья не ладили. Томас Манн в это время был на гастролях с докладом «Боль и величие Рихарда Вагнера», он и не собирался бежать из Германии. После гастролей они с женой планировали отдохнуть в «лесном отеле» в швейцарском Арозо, который послужил частичным прообразом санатория в «Волшебной горе», а потом вернуться домой. Пока Томас Манн ездил с лекцией, ситуация в Германии изменилась. Прессе не понравилось, как он отозвался о творчестве Вагнера: «дилетантизм, возведенный в степень гениальности». В апреле вышла статья «Протест Мюнхена — города Рихарда Вагнера», где против Манна выступили 45 деятелей культуры, включая Рихарда Штрауса. Они подписали письмо, где говорилось, что Манн принижал немецкий дух перед иностранцами. Ему стали присылать угрозы, полиция заблокировала его счета и конфисковала машины. В июне был выдан ордер на превентивный арест Томаса Манна. Возвращаться было нельзя, гастроли превратились в изгнание. В тот февральский день, когда братья Манн встретились в парижском ресторане, будущую жену Генриха Нелли Крегер в Берлине допрашивает гестапо. Ее отпустили только через три дня, но допросы продолжаются в марте, во время одного из них она получает сотрясение мозга. Ей не дают визу из-за долгов (вроде как генриховских — за квартиру). Она решает бежать из Берлина в Ниндорф на Балтийском море, а затем в Засниц на острове Рюген. После этого на какой-то лодке добирается до Копенгагена, а оттуда уже до Парижа. С Генрихом она встречается только в июне — спустя пять месяцев. В версии Иллиеса, подвыпивший Генрих Манн смотрит на ввалившуюся в его номер исхудавшую Нелли и выпучив глаза спрашивает: «Нелли, дорогая, как ты смогла, как ты сумела сюда добраться?».

❗️ Минюст признал иноагентом видеопроект «Ромб». В список иностранных агентов также включены: 🔵литературный критик Галина Юзефович, 🔵руководитель программ Школы гражданского просвещения Инна Березкина, 🔵журналист Екатерина Аренина (Алалыкина). ▪ Подписывайтесь на «Ъ» в MAX | в Telegram

Галине Юзефович — моя искренняя и безоговорочная поддержка

Когда мы перестаем слушать новую музыку Все чаще предательский стриминг-алгоритм в машине включает песни нулевых/десятых годов и все реже рука тянется переключить их — пока в этой борьбе бигтеховский продукт одерживает победу. Наткнулся на подходящий текст о том, когда наступает «музыкальный паралич» — момент, когда человек перестает искать и слушать новую музыку. Информация, может, и не самая новая, но собрано много статистики — читайте оригинальную статью, в ней красивые графики. Подростки открыты новым музыкальным впечатлениям — музыка глубоко переплетается с эмоциональным и личностным формированием в юности. Поэтому песни детства оказывают огромное влияние на музыкальные вкусы на протяжении всей жизни. Данные Spotify показывают, что люди чаще всего включают именно те песни, которые впервые услышали в возрасте с 13 до 16 лет. Отсюда же и другой эффект — каждое поколение считает, что музыка «была лучше в мои времена». Это уже данные опроса YouGov. Исследование сервиса Deezer показывает, что в 24 года человек слушает максимально разнообразную музыку – он достигает музыкального пика. После этого следить за новыми трендами в музыке становится все тяжелее. В 31 год музыкальный вкус окончательно стагнирует. Похожие результаты содержатся в данных для внутреннего использования Spotify. Чем старше человек становится, тем сильнее его предпочтения удаляются от текущего мейнстрима. Spotify утверждает, что музыкальный паралич наступает в 33. Это результат биологических закономерностей и бытовых ограничений. Опрошенные Deezer люди жалуются, что новую музыку мешают слушать слишком большой выбор (19%), напряженная работа (16%), уход за маленькими детьми (11%). Грустно звучит: музыка больше значит для молодых и только они могут себе позволить в ней разбираться; чем человек старше, тем больше времени занимает рутина. В конце текста автор — дата-журналист Дэниел Паррис — вспоминает классическую дилемму исследования-эксплуатации (explore-exploit tradeoff). Что лучше — тратить ресурсы на поиск нового, чтобы в будущем найти что-то лучшее, либо использовать то, что уже хорошо известно? Большинство жизненных ситуаций — это постоянный баланс между этими двумя стратегиями. Вы выберете новый ресторан или вернетесь в проверенный? Посмотрите новый фильм или пересмотрите любимый? Возможно, 30 лет — это оптимальная точка на музыкальном пути. Человек потратил столько времени на изучение новой музыки и заработал право отдохнуть — теперь ему достаточно тех альбомов, что он накопил. Важная информация: музыкальный паралич — это не приговор. Исследования говорят, что открытость к новой музыке можно развивать. Это не так просто, как в юности, для этого нужны дополнительные усилия и время. Но если не поддаваться коварной ностальгии, если вовремя выключать стриминги, то можно поддерживать интерес к новой музыке; как поется в одной старой песне — если не закрыть вовремя глаза, можно подсмотреть эти чудеса. https://www.statsignificant.com/p/when-do-we-stop-finding-new-music

Интересная концепция — в Токио есть книжный магазин Morioka Shoten, который продает только одну книгу в неделю. Это по сути одна комната, в ней несколько экземпляров одного издания, иногда продажу совмещают с мини-выставкой, посвященной текущей книге — картины, видео-арт и другие проявления искусства. Выглядит невероятно стильно. Магазин расположен в районе Гинза, в здании Suzuki Building, признанном историческим памятником. Suzuki Building — яркий пример японского модерна конца 1920-х годов. После Великого землетрясения Канто в 1923 году (была разрушена половина города) Токио отстраивался и создавал прочные, функциональные и при этом эстетически выразительные здания. До того, как открыть Morioka Shoten, владелец управлял классическими книжными и букинистическими магазинами. У магазина есть слоган, который печатают на визитках, шоперах, футболках: «Morioka Shoten — одна комната с одной книгой».

Моральная экономика. От проституции до продажи органов: что говорят спорные сделки о работе рынков Читал не так давно книгу с таким названием (Moral economics: from prostitution to organ sales, what controversial transactions reveal about how markets work). Ее автор — лауреат Нобелевской премии по экономике Элвин Рот —пишет про рынки, которые вызывают моральное осуждение и которые не могут регулироваться только деньгами. Это секс-услуги, суррогатное материнство, наркотики, продажа органов, эвтаназия и так далее. Моральное отторжение — это социальное ограничение для рынков, которое нужно учитывать, вопрос в том — каким именно образом. Рот описывает «отталкивающие сделки». Это такая ситуация, когда все стороны сделки хотят в ней участвовать, но третьи лица считают, что им нельзя позволять это делать по моральным или религиозным причинам, даже если сделка не наносит им прямого измеримого вреда. Это не относится к отвращению, потому что это биологическая реакция, отторжение — социальная. Классический пример отталкивающей сделки — однополый брак. Неклассический — конина в Калифорнии. Продавать конину в качестве еды в этом штате — уголовное преступление, 60% жителей проголосовали против этого на референдуме в 1998 году. Само по себе поедание конины не обязательно вызывает отвращение, но одним людям не нравится, что другие считают конину подходящей едой. Запреты моральных рынков неэффективны, пишет Рот. Лучше настроить их, провести дизайн. Собственно, за это ему дали Нобеля: он вместе с коллегами предложил теорию стабильных распределений и практику дизайна рынков. А ее уже применили к рынку почек. Продажа органов запрещена во всем мире (кроме Ирана), многие готовы пожертвовать почку близкому, но некоторые биологические параметры (один из них — группа крови) могут не позволить этого сделать. Рот предложил цепочки обмена, например, когда две несовместимые пары меняются донорами, а также более длинные и сложные комбинации. В книге вообще многое объясняется на почках. Здесь много исторических исследований моральных рынков, есть интересные кейсы, как минимум одно описание незапланированного эксперимента. Депутаты случайно декриминализировали проституцию в американском штате Род-Айленд. Приняв поправку к закону, они непреднамеренно определили проституцию как оказание услуг на улице. Продажа секса в помещении неожиданно стала легальной. Заметили это только в 2003 году и пользовались до 2009. За это время значительно снизились случаи изнасилований, пишет Рот. Эксперименты — одно из решений, которое он предлагает. Нужно протестировать легализацию проституции и продажи легких наркотиков: провести пилоты, собрать данные и фидбэк, настроить правила, пишет Рот. Проституцию и наркотики пытаются запретить десятки лет, но на эти услуги существует неустранимый спрос, а запреты не работают. Рот вспоминает кантовский принцип моральной философии «должен» значит «можешь»: если мы считаем, что должны следовать какой-то моральной норме, то эта норма должна быть осуществимой. Но если десятилетия запретов не работают, то наш моральный долг — найти альтернативное решение. Рот предлагает взять на вооружение data driven подход. Это слабое место, которое признает сам Рот: рациональные аргументы и ставка на данные не работают в моральной сфере. Даже доказавший эффективность почечный обмен подвергается критике и запрещен в некоторых странах. Моральную ценность чего-либо крайне трудно объективно измерить, как например, оценить человеческое достоинство? Люди испытывают моральное отторжение не из-за недостатка данных: даже множество убедительных графиков не способны изменить их эмоции. Язык эффективности не всегда работает, да и не везде нужен. В этом смысле название книги можно читать как оксюморон: экономика учит сравнивать варианты, последствия и выгоду, мораль отказывается признавать сам выбор допустимым.

Читаю «Краткую историю этики» Аласдера Макинтайра. Макинтайр — один из крупнейших современных философов (умер в мае 2025 года). Центральный тезис книги в том, что моральные понятия не вневременны: они связаны с конкретными историческими формами социальной жизни и частично эту жизнь образуют. Например, Платон считал, что справедливость — точнее, самое близкое к ней греческое понятие — это такое положение дел, при котором каждый человек занят своим делом и выполняет возложенную на него функцию; несправедливость же возникает тогда, когда этот порядок нарушен. Сейчас это звучит, кхм, странно, но и форма общественного устройства другая. Макинтайра обвиняли в релятивизме, сам он его отвергал. По его мнению, каждая крупная философская школа или эпоха все-таки претендовала на обладание универсальной истины о природе морали. Книга ценна не столько доказательством главного тезиса, сколько собранной для этого доказательной базой: Макинтайр рассказывает всю историю моральной философии, начиная с Древней Греции. Это сборник лекций, увлекательный учебник — подойдет всем, кто уже подзабыл предмет или — чего уж там — никогда его не изучал. По этому поводу вспомнил одно исследование — попытку понять, делает ли этическое знание человека лучше. Люди, которые больше других разбираются в этике и много об этом размышляют, — профессора этики — насколько они морально ответственны в реальной жизни? Чтобы это выяснить, ученые Эрик Швицгебель и Джошуа Раст исследовали почти 600 профессоров: 198 этиков, 208 философов другой специализации и 167 преподавателей с других кафедр (физики, химии и пр.). Анализ проводили по восьми направлениям: голосование на выборах, благотворительность, вегетарианство, донорство, поддержание связи с родителями, отзывчивость на вопросы студентов и др. Ни по одному пункту этики не продемонстрировали более высоких стандартов поведения. Они чаще признавали некоторые действия аморальными — например, отказ от благотворительности, — но на практике вели себя так же, как их коллеги. Более того, самую высокую оценку по моральному поведению получили профессора с других кафедр: 4,5 из 7 возможных против 4,4 у этиков и 4,3 у других философов. Впрочем, исследователи считают эту разницу статистической погрешностью. Философское размышление может быть инертным, говорят исследователи: человек признает долг, но продолжает вести себя так же, как если бы он об этом не задумывался. Большинство людей стремятся быть морально посредственными, объясняет Эрик Швицгебель. Они хотят быть примерно такими же нравственно хорошими, как их сверстники: не особенно лучше, но и не особенно хуже. Они не хотят быть единственным честным человеком в классе мошенников. Кроме этого этики считают несправедливым требовать от них более высоких стандартов поведения только из-за их профессии. «Если вы хотите, чтобы я тоже был примером для подражания, вам следует платить мне больше», — ответил один из профессоров. Для чего же нам нужны моральные размышления, задается вопросом Швицгебель в одном из своих эссе. Возможно, не для самосовершенствования, а для того, чтобы точнее откалибровать свой уровень посредственности: «Я сижу на диване и отдыхаю, пока моя жена убирает посуду после ужина. Я знаю, что с моральной точки зрения было бы лучше помочь, чем продолжать отдыхать. Но насколько, собственно, плохо было бы с моей стороны не помочь? Очень плохо? Совсем чуть-чуть плохо? Не так уж плохо, но и не так хорошо, как хотелось бы, если бы я не ленился? Вот вопросы, которые не дают мне покоя. В большинстве случаев мы уже знаем, что такое хорошо. Чтобы понять это, не требуется особых усилий или навыков. Гораздо интереснее вопрос, насколько нам комфортно быть далекими от идеала».

Несколько месяцев назад прогнозировал в колонке для Reminder падение прикладного нон-фикшна из-за развития ИИ, а тут писатель Тим Феррис, который занимается созданием такого нон-фикшна, заявляет: это уже произошло. Продажи его книг в 2025 году упали на 46%, в 2026 динамика усиливается — уже минус 57%. До этого книги Ферриса продавались стабильно и спустя десять лет после выпуска. Впервые продажи упали (-5%) в 2022 году — в год запуска ChatGPT. Его литагент убежден, что причина именно в ИИ: «2025 год стал первым крупным падением, в 2026-м стало ещё хуже. Единственное реальное изменение за этот период — это скачок в развитии искусственного интеллекта». Тим Феррис — гуру селф-хелпа, на русском выходили его книги «Как работать по 4 часа в неделю», «Совершенное тело за 4 часа», «4-часовой шеф-повар». Книги Ферриса — это практические инструкции, как улучшить свою жизнь. Лучшим медиа для инструкций в 2019 году были книги, сейчас — чат-боты. ИИ, прочитавший тысячи книг, способен всего за 15 секунд составить персонализированный протокол с учетом вашего веса, расписания, травм и неприязни к творогу, пишет Феррис. Под угрозой весь контент, где основная ценность — передача инструкции: ролики, подкасты с советами, онлайн-курсы, рассылки, блоги. ИИ становится интерфейсом ко всему этому, исходный контент превращается в сырье, с которым пользователь не взаимодействует напрямую. Но Тим Феррис продолжает верить в силу книг. Он говорит, что секрет его методики в описании последовательности событий и ярких личных историях, которые убеждают людей менять привычки, чат-боты на такое не способны. В 2010 году он выпустил 608-страничную книгу о том, как получить супер-тело за 4 часа в неделю «The 4-Hour Body». Ее купили миллионы людей, но некоторые друзья писали Феррису такие сообщения: «Старик, я тебя люблю, но читать такой огромный текст нет времени. Отправь, пожалуйста, пару быстрых советов, как сбросить 20 фунтов» Стал ли кто-то из этих друзей ближе к супер-телу хоть на один шаг? Нет. Зато тысячи читателей книги сбросили более 100 фунтов, говорит Тим Феррис, вот, посмотрите сами, фотографии до и после. И Тим Феррис понял, что он хочет писать книги для 10 тысяч человек, а не снимать шортсы для 10 миллионов. Некоторые его ролики к подкастам набирали 50-100 млн просмотров или 50 тысяч лайков, отгадайте, пишет Феррис, как это отразилось на загрузке самих подкастов, где были все важные нюансы? Абсолютно никак. Происходит трансформация медиаполя, но место, где можно будет обстоятельно поразмышлять над интересной темой, останется. Оно станет меньше, но не исчезнет. Совет Тима Ферриса (а давать советы — его основная работа) такой: найдите свою заинтересованную аудиторию — удивляйте и радуйте ее. Гори оно все огнем, говорит Феррис, я буду верен длинному формату. https://tim.blog/2026/06/12/has-ai-already-killed-nonfiction/

Люди устают от мира, где все объяснено Это тезис из тренд-репорта The Unknown Unknowns 2026 компании Nextatlas. Компания ищет так называемые слабые сигналы — ранние культурные явления, которые еще не стали массовыми. Для этого она проводит семантический анализ, сравнивает новый сигнал с типичным языком категории. Замеряет динамику: если тема растет, ее считают важной. Все это делают нейросети. Компания также продает различные платформы для тренд-аналитики на базе ИИ. С подобным контент-маркетингом нужно быть осторожным: скачаешь отчет один раз, потом компания будет отправлять тебе письма и подписывать их «с уважением к Вам и Вашему бизнесу». Под яркой формулировкой в отчете могут быть собраны совсем разные явления. При всех «но», мне кажется, тезис про meaning fatigue довольно любопытен. Люди страдают от смысловой усталости — состояния, когда любой вопрос решается мгновенно, пишет Nextatlas. Гладкая коммуникация все больше становится товаром, поэтому внимание переключается на двусмысленность: нелинейные системы, загадочную эстетику, незавершенные нарративы. Люди скучают по усилию, которое они раньше тратили на поиск и раскрытие смысла. Поэтому они тянутся к поэтической эстетике, поп-сюрреализму, метафорическим высказываниям — тому, где есть пространство для интерпретации. В 2025 году люди стали чаще искать «poetic», «hidden meaning», «ambiguity». Сильнее всего потребность в неоднозначности проявляется у зумеров. Области, где этот тренд ярче заметен: искусство и дизайн, графика, архитектура. В документе есть еще несколько рыночных кейсов, но они кажутся не очень убедительными. Концепция, описанная в отчете, легко ложится на теорию расколдовывания мира. Последний этап был связан с распространением цифровых платформ и упором на большие данные — мир стал более прозрачным, но менее содержательным. Теперь новый этап расколдовывания — ИИ. Из мира пропадает аура, дистанция, загадка. Это вызывает культурное сопротивление.

Тем временем журналы «Рембодлер» доехали до всех магазинов, для удобства закреплю список: ▪️Москва: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский», «Чехов и Компания» ▪️Петербург: «Подписные издания», «Все свободны». ▪️Новосибирск: «Карта мира». ▪️Казань: Смена ▪️Екатеринбург (Верхняя Пышма): Книги и другие измерения Появляются отзывы от книжного сообщества (читать их чертовски приятно): Анастасия Шевченко: «И как будто напрашивается вопрос из зала, зачем сейчас бумажные журналы, да еще и с эссе. Но, например, вчерашний именинник Бродский говорил: «литература в конечном счете есть хроника того, как накапливаются неприятности и как человек противостоит им». А толстые литературные журналы — дайджест этой хроники, реальный артефакт этого виртуального противостояния». Екатерина Петрова: «Если говорить о новых литературных журналах, которые появились в последнее время, — не беру старые издания с длинной историей и своей спецификой, — то, на мой взгляд, «Рембодлер» пока выглядит самым интересным и самым достойным проектом. Круто. И очень рада, что этот номер у меня теперь есть».

Неожиданно попалась под руку книга про мам-инфлюенсеров (которых почему-то чаще называют «мамочками») и их детей — тема, про которую до этого момента я вообще ничего не знал. Книга называется «Like, Follow, Subscribe», написала ее журналистка Фортеса Латифи. Интересна она как минимум по двум причинам: она ярко показывает, как технологии и системы монетизации влияют на контент и нарративы — и как они же вытаскивают самых темных демонов из глубин человеческой души. Судя по книге, у мам-инфлюенсеров чудовищная репутация. Фортеcа Латифи не демонизирует их, а честно пытается разобраться, какая у них на деле жизнь: книга основана на сотнях интервью с детьми, родителями и экспертами. Но и у писательницы в какой-то момент сдают нервы. Первые мамы-блогеры были революционерками. Начало нулевых — они писали в своих блогах о том, о чем было принято молчать: послеродовая депрессия, ненависть к мужьям, о том, «что делать, когда ты начинаешь — чуть-чуть, только иногда — жалеть о том, что стала матерью». Это был способ интеллектуального существования во время декрета. Никто тогда не предполагал, что за это могут платить деньги. А потом пришел инстаграм (признан в РФ экстремистским): глубокие размышления оказались не нужны, людей привлекала эстетичная картинка. Появилась системная монетизация и спонсорские посты. Бежевые мамы стали бежевыми, потому что невозможно монетизировать «все это дерьмо», как говорит одна из героинь книги о ранних искренних блогах. Инстаграм-инфлюенсеры теперь могли зарабатывать сотни тысяч долларов, семья превратилась в бизнес-проект с наемными редакторами. Произошло радикальное смещение — в ранних блогах героинями контента были матери, в инстаграме больше лайков получали дети. Теперь они стали главными героями постов. Но чтобы получать большие деньги, дети должны вести себя как нужно. Латифи описывает систему эксплуатации детей, когда игры и реальные моменты из жизни реконструируются ради нужного кадра. Детей шантажируют и подкупают. Дети становятся активом, еще не родившись: мамы делают рекламные интеграции во время беременности. Также работал и ютьюб: родители поняли, что ролики могут приносить больше денег, чем обычная работа, и стали уходить из офисов, чтобы стать продюсерами своих детей. Латифи показывает, как меняется атмосфера в семье: когда ролики не набирают нужного количества лайков и просмотров, взрослые начинают злиться на родных. Детей могут травить в школе, потому что каждый может посмотреть ролики с их участием — как, например, их приучали к горшку в детстве. Пора сделать оговорку, что апелляция к страданиям детей — запрещенный во всем мире прием. Да и книга Фортеcы Латифи — не повод для моральной паники, она рассматривает проблему системно, это я сперва пересказываю жуткое. Так вот, пожалуй, самое страшное — это момент, когда мамочки поняли, что лучше всего заходят посты, где ребенок страдает. Это, например, может быть разбитый нос или сломанная рука. Блогеры объясняют это эффектом rubbernecking — непреодолимым желанием смотреть на автомобильную аварию. Так начинают появляться видео из больниц с названием «12-летнему ребенку нужна экстренная операция в полночь», в котором мама снимает приходящего в сознание сына после анестезии. Иногда родители используют кликбейт. Например, видео с плачущим ребенком «Наш первый питомец умер» набрало 34 миллиона просмотров. В этой семье была собака и все думали, что умерла она, потом оказалось, что ролик про золотую рыбку. Латифи пересказывает еще один видеоролик. У четырехлетнего мальчика приступ, ему тяжело дышать. Отец снимает, как у него синеют губы. Мать начинает паниковать и просит позвонить его по номеру 911. Да-да, говорит он и отходит чуть дальше, чтобы увеличить угол обзора — теперь в кадр попадает плачущая сестра. «Пожалуйста, звони в 911», — повторяет мать. Отец снимает на телефон, но вместо того, чтобы набрать неотложку, спрашивает на камеру у жены: «Где твой телефон?». «Звони в 911!», — в третий раз повторяет она. После этого видео, наконец, прерывается.

Прочитал историю популярной писательницы Исабель Альенде (продано более 80 млн книг). Двоюродный брат ее отца — бывший президент Чили Сальвадор Альенде. Его убили в 1973 году в результате военного переворота, к власти пришел Аугусто Пиночет. Исабель продолжала жить в стране, писать сатирические колонки для феминистского журнала и вести юмористическую программу на ТВ. Потом она начала укрывать политических беженцев в своем доме и даже помогать им перебираться через стены иностранных посольств. В 1975 году после угроз она сбежала в Венесуэлу и устроилась там администратором в школе. 8 января 1981 года ей позвонили и сказали, что её дедушка в Чили умирает. Она не могла вернуться, чтобы навестить его, поэтому начала писать ему длинное письмо, которое позже превратилось в ее первый бестселлер «Дом духов». Как ни странно, это история про творческий метод: с тех пор Исабель Альенде начинает писать свои книги именно 8 января. Не обязательно каждый год — в среднем на одну книгу уходит полтора года. У нее вышло порядка 30 книг. Сейчас ей 83 года, и она продолжает писать. У Альенде есть четкий ритуал: 7 января она убирает всё, что связано с предыдущей книгой, расставляет фотографии родных, кладет книгу Пабло Неруды под компьютер — вдруг вдохновение проникает в мир через осмос и сразу попадет в машину? С 8 января она изолируется. Работает в стерильно белом кабинете (+ подушка с принтом Антонио Бандераса) и не разрешает никому входить. Ритуал Альенде — классический механизм добровольного самоограничения (commitment device), пишет Дэвид Эпштейн. Виктор Гюго прятал штаны, чтобы у него не было соблазна переодеться и выйти на улицу во время работы. Эпштейн приводит такую статистику: в 2002 году офисный работник переключался между задачами каждые три минуты, в 2012 году — каждые 75 секунд, в 2022 году — каждые 45 секунд. Создать что-то глубокое и осмысленное при таком режиме почти нереально. Психолог Глория Марк называет это «постоянным, постоянным многозадачным сумасшествием».

Когда в этом году объявляли шорт-лист премии «Лицей», напротив одного из авторов вместо города стояло: «Зона СВО». Автор — Кирилл Минин; это псевдоним, фотографии тоже нет. Эта строка многих насторожила, появились предположения, что книга попала в шорт-лист методом Симоньян: теперь понятно кто победит. Поэтому от нее меньше всего ждешь текста, который с первых же страниц выглядит как злой и саркастичный репортаж изнутри армейского абсурда: бронежилеты выдают не всем, автомат на стрельбище не работает, вся учебка длится четыре часа, после чего людей отправляют на передовую. Там хаос: стрекочут дроны, бьют танки, никто ничего не понимает. Вместо объяснений прилетает мина — прямо в человека, и его разносит по листьям и траве. Чудом выживший Минин после мясорубки тащит труп сослуживца («мертвые тяжелее живых»), пьет ржавую воду из батареи, а потом получает приказ возвращаться туда, откуда они только что отступили. После будет описано еще много ужасающих деталей, ближе к концу книги героя пытает военная полиция. Книга Минина «Доброволец. Письма не о любви» вышла в редакции Прилепина «КПД» (издательство «АСТ») и вызвала скандал в лагере патриотической литературы. Ее обвиняли в том, что она антивоенная и деморализует дух солдат. По форме «Доброволец» — исповедальная окопная проза, восходящая скорее к Селину, чем к Ремарку. Мне не кажется эта книга антивоенной в публицистическом смысле — едва ли кто-то мыслит войну принципиально иначе. Да и подобные знания не конвертируются в политическую позицию. Но она и не провоенная, ее оптика — это взгляд сквозь стекла страха: война показана как беда, как физиологический ужас, она противоестественна для человека. Помимо художественного описания Минин регулярно проговаривает это вслух — никто не заслуживает войны. Обычно после этого ждешь каких-то «но», здесь их нет, они вынесены за скобки. Сложно считать эту книгу и независимым свидетельством — для этого у нее как минимум неподходящий заголовок. Минин — не наблюдатель, а доброволец — участник событий, который пытается объяснить себе свой выбор. Если попробовать отложить в сторону статус книги и автора и посмотреть на роман по-бартовски, то это очень неровный, но талантливый текст, ему не нужна никакая протекция. Вот герой мерзнет, лежа на палете, и мечтает обнять бывшую девушку, которая скоро выйдет замуж. В этой фантазии у нее температура — чтобы ему было теплее. Мне кажется, это сильный образ и таких здесь достаточно. Книга еще ждет своего психоаналитика — Минин тщательно воспроизводит десексуализированные отношения с девушками, он все время оказывается с ними пьяным, усталым или плачущим — и ищет в них не эротическую близость, а утешение, убежище. С самого начала у него путаются образы женщины и Родины, они смещаются и просвечивают друг через друга как в бреду (поэтому, например, финальный трюк с подменой писем уже не очень работает). Минин рассказывает классический сюжет: человек пытается справиться с внутренним расколом, помещая себя во внешний. Легче, понятно, не становится — один хаос не уравновешивает другой и его не объясняет. Читать военную прозу нелегко по многим причинам. Я вряд ли взялся бы за этот роман, не будь он обязательным заданием. Тем не менее, я считаю, что это один из сильнейших текстов этого сезона «Лицея». Здесь слишком много предельных состояний, которые описаны без нажима и заглавных букв: холод, страх, боль, отчаяние, тоска по человеческому, смерть. Показано все это с критически близкой почти невозможной дистанции, как поется в одной песне: лежи и смотри, как горлом идет любовь.

Довольно масштабно обновился проект «Слово Толстого», вчера был на презентации. Это «Социальная сеть Толстого»: там собраны люди, с которыми Толстой общался в разные периоды жизни. Что еще важнее — оцифрованы более 9000 фотографий писателя, изображения собраны из фондов музея, многие никогда не публиковались. Дневники, письма тоже оцифрованы, но они появились на сайте раньше в сервисе «Календарь»: можно нажать на конкретный день и узнать, что о нем писали Николай Гусев (секретарь), Душан Маковицкий (врач), Софья Андреевна в своих дневниках и Толстой — в своих (или письмах). Иногда их версии событий расходятся. «Социальная сеть» мне немного напомнила схемы в СПАРК Интерфаксе: журналисты знают, что этот сервис — трясина. Зайдешь на пять минут и очнешься через три часа — если позволят коллеги — изучающим выручку за третий квартал прошлого года компании «Вектор Гарант». Что, зачем — непонятно, все происходит, как в тумане. Здесь похожий эффект, но читать про людей интереснее.

Не раз замечал, что когда человек много читает Платонова, то непроизвольно начинает даже в повседневной речи использовать этот избыточный, вывернутый язык. Говорит, например, не «они суетятся», «они суетятся без пользы, показывая свою готовность к любому усердию». Не «спи», а «ты спи, закрой глаза кожей и спи» и так далее. Книга Антона Ермолина «Поэма будущих пролетарских снов» вся написана таким языком, она посвящена Платонову и глубоко стилизована под его прозу. Если вы любите Платонова, читать ее — чистое удовольствие, тем более, что она не сводится к банальному подражанию, Ермолин и сам по себе достойный писатель. Книга — в шорт-листе премии «Лицей», спасибо Ridero, что в этом году снова позвали в жюри блогерской номинации. Это производственная фантасмагория — цикл сюжетов, которые разворачиваются вокруг большого завода. Герои устраивают сеть бань в цеховых подпольях, проваливаются в станки и становятся механизмами, летают на экстра-мухе по микромиру и вообще постоянно находятся где-то снаружи всех измерений, а сквозь них проникают тайком звуки, взгляды, ножи и пули. Это книга о том, как труд переделывает человека в великую силу; ода метафизике и метаматериаловедению. В центре сюжета — война. Из локальной она перерастает в экзистенциальную борьбу «с Сатаной», до завода долетают дроны, власть берут неандертальцы с большими затылками. Теперь здесь на китайских станках собирают снаряды, а на проходной толпятся хлюпики, пришедшие за бронью от призыва. Есть выдающаяся сцена, когда неандертальцы выселяют одного из героев «дурацкого Алексеича» из подвала, чтобы установить там еще одну производственную линию. Они пьют предложенный им самодельный чай: он хорош, но неуместен. Не время для вкусного чая. «Нури сейчас нужней, горечь его обволакивает рябиною и вязнет, как вязнет во рту юрьевская груша в детстве». Над героями висит тягучая земная обусловленность. Каждый из них по-своему пытается сквозь нее прорваться — сбежать из горизонтальной необходимости в вертикальную свободную вечность. Например, так. Одна из героинь Наталья на все скопленные на ипотечный взнос деньги устраивает концерт на стадионе: «и все напивались, вытравливая накопленную усталость, и таскали Наталью на руках; и слышен был жуткий громкий дебош со стороны стадиона, смех, крикливые песни, и стемнело потом, и звездный космос освещал эту грандиозную пьянку». Многим знаком подобный прорыв. Пожалуй, стоит оговориться — я был на этом стадионе. В журнале «Наш современник» сказано, что Антон Ермолин работает слесарем на челябинском заводе ЧКПЗ, я жил в этом же районе, там действительно рядом с проходной стадион. Ермолин же — важнейший участник литературной жизни Челябинска: он организовывает встречи и проводит мастер-классы. «Поэма будущих пролетарских снов» — странная, остроумная, очень человечная проза. Буду за Антона Ермолина болеть в этом году.