Отец Игорь. Время Огня.

Когда над белым безмолвием реки раздался еле слышный звук приближающихся к нашему берегу снегоходов, то мы не поверили своим ушам. Первыми заметили подъезжающих людей Дамирыч и Сергей Коляскин, ходящие по берегу и высматривающие натуру для видеосъемок. По путику, проложенному вдоль речного берега, неслись три снегохода, таща за собой корыта-волокуши, их узрели наши творческие братья и принесли эту весть остальным. Мы все высыпали на поляну, чтобы встретить приезжих - посторонних людей мы тоже давненько не видали. 21 февраля 2021 года. Берег реки Лозьва, изба Ильича. День. -Валера! - удивленно произносит командир, - На первом снегоходе едет. И впрямь, наш как бы проводник, без слов прощания удалившийся с берега Малой Тошемки, теперь приближается к избе Ильича с приличной скоростью и не один. Снегоходы бодро подкатывают к нам и поравнявшись с избой останавливаются. На первом «снежике» Валерий, на двух других по двое мужичков, характерной для народа манси внешности - ростиком невысокие, с плосковатыми лицами - видно как характерно для северных народов выступают на лицах скула, рты большие, но почти безгубые, глаза у всех как видно острые, глядят настороженно. Самый молодой парень русый, остальные все темноволосые; одеты лесные люди просто, но добротно. К среднему «Бурану» прицеплено корыто-волокуша, где под несколькими оленьими шкурами кто-то шевелится. Я заглянул в волокушу и увидел старушечье лицо. Пожилая мансийка, в нескольких цветастых зимних платках, в нагольном меховом тулупе, сидит под шкурами в обнимку с курковой двустволкой. -Здравствуйте, бабушка, - сказал я. Старуха молчала в ответ, только головой слегка кивнула. Тут Памир подскочил. -Это у нас отец Игорь, - бабуле говорит, - священник. Взгляд пожилой таежной дамы резко меняется. Она теперь не сводит с меня своих черных и очень пронзительных глаз. -Ты поп, что ли? - хрипло и низко спрашивает старуха, с большим недоверием разглядывая мое военное облачение. Киваю утвердительно ей в ответ. Старуха кряхтя выбирается из волокуши, смотрит с вершины своего невысокого роста снизу вверх мне в глаза. Какой испытующий взгляд у нее, однако. -Куда же ты, Валера, уехал? - саркастически улыбаясь вопрошает незадачливого проводника командир. Валерий улыбается. -Дела были, - говорит уклончиво он. Командир отпускает свою коронную ухмылку в обиндевевшую бороду. Ему ясно, что ничего не ясно. Он заводит с манси разговор о том, сколько горючего мы оставим, предлагает в избушку заглянуть, порядок проверить. Изба Ильича, как и еще несколько приютов в этих местах, построены и принадлежат манси. Манси следят, чтобы эти домишки не разоряли и не крушили приезжие. Люди пришедшие сюда очень быстро и хорошо понимают подобное, потому то в избушке Ильича всегда порядок и припасы оставлены. Валерий своего рода приглядывающий за тем, как соблюдаются в здешнем краю правила таежной жизни, порой кровью написанные, как воинский устав. Среди этих непреложных, крепких как ледяной надолб положений есть и самое главное: водку манси (местные произносят - «мансям») не давать. Даже если очень сильно просить будут. Валера напоминает об этом именно мне. -У тебя будут клянчить, - потихоньку говорит он, - ты старший они думают. Едва они уходят с Иваном Васильевичем в избушку, как ко мне тут же подваливает манси-блондинчик и представившись Николаем, живо интересуется наличием «огненной воды». -Откуда?! - очень натурально изумляюсь я. Коляскин достает фотокамеру. Манси беспокойно переглядываются и как-то стушевываются. Они явно не спешат попасть в прицел объектива. -Давайте на память сделаем фото, - убедительно говорит Сергей. Мужички отказываются категорически, а бабушка ничего, соглашается и даже охотно позирует вместе со мной нашему фотохудожнику, который не расстроенный отказом, снимает потом мужичков-манси украдкой. Бабушка-манси не просто пенсионерка, она живет охотой и охотится она сама. То есть, в лес ходит и зверя промышляет, лося, в основном. Крепкая бабуля. -Лось уходит, - жалуется мне она поджав тонкие губы, - все идешь, идешь за ним. Тогда добыла, разделала, да ведь беда как везти далеко.

Юность в наших краях - это ботинки типа «вибрам», их неизменно называли «трактора», треники, штормовка, абалаковский рюкзак за плечами, дым костра и ночевка под горным небом на срубленном еловом лапнике. Привычно, кажется, должно быть мне и теперь, сейчас, в этой экспедиции. И все же для меня многое в новинку и я испытываю сомнения в своих способностях, не хочу стать обузой, этаким «чемоданом без ручки». Атмосфера человеческих отношений в нашей группе удивительно дружеская и добрая, все спешат друг другу на помощь, поэтому, видя такое расположение товарищей, я предъявляю к себе повышенные требования. В таких своих раздумьях обхожу полянку вокруг, вижу всю привычную повседневную возню моих друзей - вот Старший Прапорщик хлопочет подле своего «снежного коня», а Женька, сбив танковый шлемофон на затылок ковыряется в железном снегоходном нутре; вот разливает деловито черпаком порции дымящегося варева хозяйственный Ян Иваныч, и крымчанин Володя, сидя верхом на сиденье «викинга», сосредоточенно хлебает горячущий супчик. Дамирыч и Коляскин, уже основательно подкрепившиеся, бродят с фототехникой за пазухами, Алексей Стич тоже с ними, дымит на ходу сигаретой. Саша молча и размеренно машет топором, березовые чурбаки лопаются под его ударами, разлетаются поленьями по натоптанному снегу. Командира и Памира не видно на улице, сидят в избушке, но явно не без дела. Игорю изрядно нездоровится, он всю прошедшую ночь прометался в горячечном состоянии, надсадно кашлял. Перед уходом в экспедицию я в областной нашей аптеке купил аспирин в порошке - такие прямоугольные пергаментные пакетики, которые уже давно вышли из провизорского обихода, а тут каким-то образом оказались в продаже. Пару таких порошков я дал вчера Игорю ночью. -Это что, батя? - спросил товарищ. Сам за меня ответил, что это точно колумбийский кокаин и оба пакетика употребил немедленно. Сейчас нашему другу немного полегчало, но лечение «колумбийским аспирином» надо повторить, Игорь твердо намерен идти на перевал со всей командой. Из избушки выбираются на свет Божий неунывающие Сергей Михайлович и министр Бетехтин. -Отец Игорь! - кричит министр, - Ты чего бродишь с утра? Не отметился в баре, считай что день начал неправильно! -Такой замечательный супчик, - радостно говорит Сергей Михайлович, очевидно уже не первый раз подставляя свою миску под дымящийся черпак Яна, - это просто песня! Сергей Михайлович и Алексей Валерьевич это пара необыкновенно позитивных спутников. Никогда не вижу их печальными или потерянными. -Памир сожрал опять все мясо, - делится министр. -Хорош уже! - слышен недовольный голос Памира, - я вообще мясо не трогал! Памир тоже вышел к нам, на ногах у него чуни, шапка на макушке, куртка нараспашку. Он торопится к котлу. -Я мясо в суп бросил, - признается со смехом Ян, - для густоты. -Хлеба бы, - говорит Памир. Да, было бы неплохо, поддерживают его все. Хлеба у нас нет давно, последние куски съедены еще до прибытия в избушку. Иван Васильевич появляется у костра так сказать в домашнем виде - поверх флисового термобелья наброшена куртка костюма «Арктика» (только они с Яном носят эти костюмы), капюшон на голове. В руках у командира кружка с чаем и трубка спутникового телефона. Спутниковый телефон взят как средство для чрезвычайной связи, на самый экстренный и неотложный случай. Нам на номер спутникового позвонить можно, а вот мы можем сделать максимум пару звонков. Сегодня как и вчера черная массивная трубка молчит. Немного странно, что нам не звонит никто - это мысль посещает практически каждого из нас. Я иду дальше, оставляю своих товарищей за их будничными занятиями и углубляюсь в тайгу, прохожу несколько десятков метров по зачарованному снежному лесному царству. Мне неуютно от ледяного спокойствия этого леса, слишком он молчалив.

(продолжение) «– Многое говорит за то, что перевал под наблюдением, — сказал Гэндальф спутникам. — Кроме того, мне не по душе погода. Нас может догнать снег. Идти мы должны быстро, но раньше, чем через две ночи, до перевала нам не добраться. Сегодня стемнеет рано. Как только все будут готовы — сразу выходим.» Джон Рональд Руэл Толкин «Властелин колец», часть II, глава III «Кольцо отправляется на юг» 21 февраля 2021 года. Берег реки Лозьва, изба Ильича. Утро. На одной из высоких лиственниц, что во множестве стоят вблизи избушки Ильича живет соболь. Не ахти как разбираюсь в различии у этого вида маленьких хищников между полами, но мне хочется верить, что это девочка - соболюшка. Людей она совершенно не боится, близко, разумеется, не подходит, просто сидит и смотрит на нас. Соболюшка сейчас примостилась на толстом суку дерева, глядит прямо на меня, черные бусины глаз зверька полны любопытства. Стою не шевелясь. Мне хочется, чтобы соболюшка подольше посидела на дереве, побыла со мной. Зверек почти неподвижен, работает только нос - весь в движении, много запахов, много информации. Вдруг соболюшка вздрагивает и трет лапкой мордочку. -Гостей намывает, - говорит подошедший Сергей Коляскин. Камера у него всегда наготове и он наводит объектив на зверушку, но та проворно скрывается за лиственничным стволом. Рано утром Коляскин сделал фото термометра висящего за окном. Шикарное фото: -50. -Термометр некорректно показывает, - уверенно говорит фотограф, - явно ниже температура. Хорошо хоть, что ветра нет. Возле избушки - стук топора, фырчанье снегоходов; над костром висит большой отрядный котел, пламя лижет его черные бока, Ян ворожит над котлом, помешивает большой поварешкой закипающий суп. День сегодня обещает быть немного пасмурным и это не нравится нам, любая перемена погоды может подкинуть какой-нибудь «подарочек», хотя никто из нас не против, чтобы багровый спиртовый столбик термометра поднялся вверх. Ну, хоть на чуть-чуть. С поляны, где стоит избушка, открывается хороший вид на Лозьву, видимость потрясающая, кажется, каждая точка видна на бесконечном белом покрывале, укрывающим реку. Не только мне при виде этого пейзажа вспоминаются картины, написанные тем же Джеком Лондоном о могучем Севере, о белом безмолвии, о немом зове диких и суровых мест, услышав который ты потом всю жизнь будешь внимать его голосу. «У природы много способов убедить человека в его смертности: непрерывное чередование приливов и отливов, ярость бури, ужасы землетрясения, громовые раскаты небесной артиллерии. Но всего сильнее, всего сокрушительнее – Белое Безмолвие в его бесстрастности. Ничто не шелохнется, небо ярко, как отполированная медь, малейший шепот кажется святотатством, и человек пугается звука собственного голоса. Единственная частица живого, передвигающаяся по призрачной пустыне мертвого мира, он страшится своей дерзости, остро сознавая, что он всего лишь червь. Сами собой возникают странные мысли, тайна вселенной ищет своего выражения. И на человека находит страх перед смертью, перед Богом, перед всем миром, а вместе со страхом – надежда на воскресение и жизнь и тоска по бессмертию – тщетное стремление плененной материи; вот тогда-то человек остается наедине с Богом.» Так пишет Лондон в «Белом безмолвии», одном из самы своих пронзительных северных рассказов. Кому-то мои слова покажутся пустяковым пафосом, напыщенной риторикой, преувеличением, может быть. Но мне, стоящему тогда февральским утром, на берегу закованной в лед северной реки, в лютую стужу, было совсем не пафосно. Не скрою, что думая о грядущем марш-броске на перевал, я испытывал опасения, даже страх, что моих сил может оказаться недостаточно, что не хватит опыта, что я могу подвести товарищей. Родился я и вырос в наших южно-уральских горах и впервые в лесу оказался лет в пять. Для любого уроженца Златоуста горы Таганая, Откликной гребень, вершина Круглицы это, так сказать, привычные места обитания.

Там в избушке идут жаркие беседы…

Это самое атмосферное фото по моему мнению

Изба Ильича. Как говорится, «фас и профиль»

Только вот желание работать у него появлялось не каждый раз. Долго механики на улице возились с генератором, наконец он заверещал и, о чудо, в избушке вспыхнула лампочка-переноска, немедленно названная «лампочкой Васильича». Народ развеселился и приободрился. Экран ноутбука должен был заменить домашний кинотеатр и все были в предвкушении предстоящего сеанса. «Дырчик» тарахтел, лампочка горела, ноутбук включился, а вот флешка работать отказалась наотрез. Изба не желала, чтобы мы смотрели фильмы про перевал. На флешке открывались все видеофайлы, кроме папки с сериалом, так что кинопросмотр нам пришлось с разочарованием отменить. Понимая, что культурную программу надо как-то спасать, я предложил свои услуги популяризатора исторических сведений и предложил начать лекторий на тему Всемирной истории. И меня поддержали. Иван Васильевич предложил не мучать генератор и сумерничать при свете свечи. Был вынут из чехла, собран, заправлен и приготовлен кальян, без которого наша команда не пускалась в путь. Начался упоительный вечер, относящийся к самым лучшим из моих личных воспоминаний о походе. Поскольку время в избе Ильича текло совершенно по-особенному, то вечер казался бесконечным. Собрав в кулак всю эрудицию я принялся за долгое и цветистое устное повествование о том, какое прошлое было у края, в котором мы оказались. Иван Васильевич, я сам, да и многие из нас читали замечательный роман Алексея Иванова «Сердце Пармы», вот в подобном ключе я и постарался изложить вслух свои мысли. Будучи во время студенческой поры большим поклонником Льва Николаевича Гумилева, я прочел почти все книги, вышедшие из-под пера этого замечательного историка и этнографа. И сейчас была возможность поведать своим товарищам о тех исторических персонах, которые потрясали мир. Говоря о культуре и верованиях финно-угров, о прошлом Урала, о мадьярской «великой Леведии» я незаметно «доехал» до Монголии и упомянул Тэмуджина из рода Борджигин, больше известного как Чингиз-хан. -Про Чингиз-хана поподробнее, - попросил булькая кальяном и пуская пряный дым наш командир. Все закивали и загудели. Но едва я начал говорить, как Дамирыч вдруг закричал: -Стойте! Подождите! Он метнулся к своему спальному месту, достал из кофра платформу с камерой, уселся на пол прямо напротив меня, включил софит и сказал: -Отец Игорь, давай все с самого начала! И сейчас гуляет по Сети ролик под названием «Чингиз-хан. Человек, который хотел завоевать мир». Слоган бессовестно утащен нашим оператором у Рене Груссе, французского историка, давно написавшего книгу с таким же названием. -Дали бой бескультурью и бездуховности, - сказал министр культуры Челябинской области, - только больше так долго не надо, а то чаю не хватит. Он как истый бармен переживал за ассортимент напитков придуманного им бара «У Ильича». Мы с Иваном Васильевичем вышли после духоты избушки под высокое ночное небо, хотелось подышать перед отбоем. -Завтра попробуем качнуть связь, - задумчиво сказал командир, - а то тишина такая странная, надо хоть эфир послушать. Запрокинув голову я смотрел в звездную бездну северной зимней ночи. Мне показалось, что я не на Земле, а где-то далеко от нее. Иван Васильевич тоже разглядывал небосвод, называл негромко созвездия, планеты, прекрасно видные в морозном прозрачном воздухе как в лучшем планетарии. Любуясь звездами в холоде ночи ни он, ни я даже и не подумали, что вот уже несколько дней, перемещаясь от места к месту, обживая избу Ильича мы находимся без всякой связи с внешним миром. Мы ушли из Вижая несколько дней назад и больше не подавали никаких вестей о себе. И далеко, в нашем родном городе, никто не знал где мы и что с нами. (продолжение следует)

День от утра и до вечера бывал занят прежде всего подготовкой снегоходов к предстоящему подъему на перевал Дятлова. От избы Ильича до перевала порядка тридцати километров, но это расстояние только кажется небольшим и без труда преодолимым. Это трудный путь. Если вдруг вас застигла непогода - сильный ветер со снегом, метель, туман, что и зимой случается здесь нередко, то от мысли подняться на перевал лучше отказаться. Перевал не простит и малейшего безрассудства. Если вы сильный и выносливый человек, если снегоход ваш полностью исправен и хорош на ходу, то это прекрасно, цели вы достигните, но эти факторы ничто, если нет соответствующей погоды. Путик, накатанный снегоходчиками ранее, может мгновенно исчезнуть под снегопадом, его может перемести заносами, если ветер будет порывистым и дорогу вы гарантировано не отыщете. В тайге нет прямых путей. Если предстоит объезд препятствия, то нужно приготовиться, что это будет не быстро. Глубокий снег скрывает ловушки не хуже речного заснеженного льда и утонуть в снегу вашему железному другу ничего не стоит, поверьте. Выход на перевал, как вы все уже знаете, был намечен на 23 февраля. Два дня подряд - 21 и 22 февраля температура была близка к показателю -50 днём, опускаясь в ночные часы еще ниже. Было решено отправить на перевал передовую группу во главе с товарищем Памиром и в дневное время установить у подножия горы Холатчахль (Горы Мертвецов) базовый лагерь, состоящий из палатки с печкой и расчищенной площадки для стоянки снегоходов. По замыслу командира, в ночь с 23 на 24 февраля, совершив восхождение на перевал, мы должны были заночевать в этом лагере и затем попробовать пройти какое-то расстояние в сторону горы Отортен. Выехав рано утром от избы Ильича, передовая группа поднялась вверх и поставила лагерь прямо под самым перевалом, в редколесье, на открытом месте, справа от санного пути. Глубина снега на месте установки лагеря превысила показатель в два с половиной метра. Восторженный Памир накопал в снегу окопов и радовался как дитя своей снежной фортификации. Поставив палатку, во время натяжения углов которой, Сергей Михайлович получил ожог руки тросом, так было холодно наверху, группа обследовала окрестности лагеря и благополучно вернулась в избу Ильича. Наши товарищи принесли нам новость двоякого содержания. Да, в районе перевала было очень тихо, а еще пару дней назад там гулял ураганный ветер, но это была тишина в таком холоде, что без пункта нормального обогрева, располагая только химическими теплоидами в одежде и в обуви, находится больше двух-трех часов там наши друзья не смогли. Они пытались затопить печь, но дрова не стали гореть и печь даже не дымила, она просто не «работала». Во время нахождения передовой группы на траверзе перевала, еще один снегоход, переданный для испытания и проверки, вышел из строя и был оставлен у базового лагеря. Причина поломки из-за аномального холода не устанавливалась, но и так было понятно, что снегоход этот, как говорится - «минус один». У нас в группе тоже было тревожно - заболел Игорь, явно по причине ночного купания в полынье на реке Лозьва и были весьма резонные опасения, что Игорю понадобится эвакуация. Было созвано совещание в баре «У Ильича». Иван Васильевич и Памир жарко спорили, обсуждая варианты возможного хода событий, не исключая и того варианта, что нам придется не солоно хлебавши убраться с перевала, так и не ступив на него. Командирский «мозговой штурм», поддержанный подачей идей всей группой, закончился самым оптимистичным выводом - сидим до 23 февраля, а там поглядим. Вечером мы хотели посмотреть свежий по тому году сериал «Перевал Дятлова», он был скачан Коляскиным на флешку, а у нас с собой были ноутбук и бензиновый генератор, работавший, правда, от низких температур через раз, но на показ фильма его должно было хватить. Генератор был совершенно необходимой вещью. Зарядка аппаратуры, освещение места работ в темное время, зарядка молчащих наших телефонов - связи не было никакой, но телефоны мы исправно заряжали, все это производилось ежедневно и работы «дырчику» хватало.

Мы собирались первоначально готовить на газу, но большой газовый баллон приходилось все время держать в избушке, ведь газ остывал на свежем воздухе очень быстро, поэтому большой братский котел сначала висел над костром, потом его вносили под крышу дома и «доводили» содержимое до готовности уже на газу. Меню кулинарными изысками не блистало. Старый Старший Прапорщик очень любил пельмени. Да и кто же не любит пельмени?! Как зимняя походная еда пельмени незаменимы. Понимая это, мы прихватили приличный запас этого сытного и традиционного блюда. Но если большая часть продуктов оказалась в холоде автомобильного кузова, то запасу пельменей тотально не повезло - они были загружены в капсулу одной из бронемашин. Когда на берегу Малой Тошемки мы, после неудачных попыток переправы на «Уралах», грузили продукты в ящики саней-кухни, то увидели, что сделала с пельменями огненно-горячая дизельная печка внутри капсулы легкобронированной машины. Картонные коробки, разумеется, остались целыми. Ну почти. А вот их содержимое превратилось в густую слипшуюся массу, потом ставшую на морозе камнем. От этих пельменных валунов топором откалывались фрагменты и бросались в котел. А что было делать?! Старший Прапорщик видя такую гибель обожаемого кушанья безутешно качал головой. Человек малословный и в эмоциональном плане сдержанный, тут, наблюдая картину глумления над тем, что еще вчера могло бы ароматно дымится на тарелке, Старый Прапорщик просто уходил, трагически вздыхая. Простить бесславный конец пельменей просто так и смириться с их потерей он был не в силах.

Поскольку проводного электричества в избушке не было, наше утро начиналось с момента, когда утренний свет из окна уже освещал наше жилище. Первым делом проверялись показания термометра, висевшего за окном и все, кто вскакивал первыми топали на реку, за водой. Министр, человек культурный и креативный, уже на другой день нашего житья-бытья, обнаружив на столе бутылочку монастырского можжевелового сбитня, вдруг просиял и громко заявил: -Друзья! Бар «У Ильича» объявляю открытым! В последующие дни Алексей Валерьевич, пробудившись и привалившись к столу, тут же говорил: -Бар «У Ильича» открыт! Тут же начинался гул голосов и шум газовых горелок. На момент похода все участники имели наборы походной посуды, примусы, работающие на газу, именуемые «джет бойлами», термокружки, хорошо держащие температуру налитого в них напитка и прочие, существенно облегчающие походный быт, вещи. Утренней порой ароматы чая и кофе смешивались в непередаваемый запах, появлялись запасы харчей, начинался неспешный завтрак. Рачительный Ян Иванович скептически обозревая жалкое, на его взгляд, галетно-печенюшно-вафельное «изобилие», покидал на краткий миг застолье и возвращался с улицы в парах морозного воздуха с чем-то более существенным. Согласитесь, дорогой читатель, что дома вы вряд ли станете есть копченую лосятину с вафлями вприкуску. Хотя… В момент появления охотничьих деликатесов, очень важно было не подпускать сразу к столу товарища Памира. Памир с урчанием бросался на копчености и мог как росомаха, то есть отгоняя прочих желающих полакомиться, сожрать все сам; как сказал кто-то из наших острословов - «сточить в одно жало». Его никто за это не попрекал, гурмана понимали и только деликатно намекали, что, мол, не один же ты в избушке. Приготовление пищи в условиях суровых температур было делом непростым. Во-первых, костер. Высота снежного покрова была серьезной, мы копали полдня, чтобы организовать площадку для костра. Когда огонь уже горел нужно было все время его поддерживать, так как, я уже упоминал, что дрова все время были сырыми и неважно разгорались. Дров решено было заготовить с запасом сразу в первое утро, об этом я сказал в начале этого рассказа. Несколько человек на снегоходах отправились искать упавшие лесины и прочий сухостой. Парни поехали по реке, держась как можно ближе к берегу, так как проехать по тайге нечего было и думать. Они скрылись из поля нашего зрения и их не было довольно долго, так долго, что на их поиски были отправлены еще два снегохода и трое наших товарищей. Наконец, спустя час или более вернулись все и по разговорам и по внешнему виду было понятно, что заготовка дров едва не обернулась трагедией. Высмотрев здоровенный поваленный ствол, лежащий на берегу, Саша подъехал к нему поближе и ушел целиком со своим снегоходом в воду - коварные своей незаметностью речные ловушки были расставлены теплыми ключами, бьющими из глубины, повсюду. Снегоход, а у Александра это был его собственный «снежик» и пилот были спасены, но ситуация была очень близка к критической. Она осложнилась и тем, что вытянув машину из воды, Саша обнаружил потерю крышки бензобака. Это попросту означало, что его снегоход превращался из транспортного средства в экспонат на полянке. Благо, что друзья не отчаялись, а хорошенько огляделись вокруг и крышка была найдена в снегу, недалеко от промоины, чуть не поглотившей снегоход. Как крышка вдруг отвинтилась и незаметно улетела в сугроб - понять было трудно. «Лесорубы» вернулись к избушке Ильича с триумфом - несколько толстых и длинных, поломанных ветрами и бурями стволов были волоком доставлены на место стоянки. Мы вооружились топорами, раскочегарили бензопилу и принялись сучковать деревья, пилить их на чурбаки, колоть, и складывать в поленницу готовые запасы топлива. На сильном морозе чурбаки лихо разлетались на несколько частей и было видно, что дерево промерзло до сердцевины, значит гореть оно будет так себе.

Рюмки изначально было взято всего четыре (а нас было четырнадцать) и рюмки постигла анекдотическая история: одну рюмку мы сразу разбили, еще до момента начала эксплуатации предмета, вторую потеряли, третья лопнула пополам на перевале, четвертой повезло и она уцелела. Но довольно об этом. Возвратимся к центру избы Ильича и к железной печи, средоточию избушечного ночного мира. Ночью в избушке начиналась форменная чертовщина. Наши вещи начинали произвольно пропадать и неожиданно появляться. Днём этот эффект ослабевал, но не прекращался совсем. Это было так впечатляюще, что все всегда приходилось держать не просто под рукой, а носить в карманах, застегнув их. Войдя в избу, вы снимаете шапку и кладете ее, допустим, на край стола. Вы отворачиваетесь, даже совсем не надолго, хотите шапку взять, но ее уже на этом месте не оказывается. Она может вдруг появиться на изголовье чьего-то спальника и вы впадаете в ступор, от того, что можете поклясться, что никто эту вашу шапку не трогал, но все же она переместилась. Я уже упоминал о таком предмете экипировки как чуни. Чьи-нибудь чуни покидали на ночь своего владельца, а утром обнаруживались и так происходило постоянно. Куда уходили ночью чуни и откуда они утром возвращались понять было решительно невозможно. Дамирыч даже утверждал, что утром его чуни, когда он сунул в них ноги, хранили чье-то чужое тепло, то есть, их недавно надевал кто-то. Если учесть, что чуни были у него под головой (чтобы не потерялись!), то это все выглядит несколько необъяснимо. В самое первое утро, встреченное нами в гостеприимной избушке, Иван Васильевич положил на стол свою складную ложку-вилку. Через несколько минут, пока командир брал галеты для завтрака, ложка-вилка исчезла. Испарилась со стола прямо под носом. Не подозревая в тот момент, с какими сюрпризами и чудесами нам придется столкнуться, Иван Васильевич попросил тех, кто в этот момент тоже был у стола, чтобы они не шутили и вернули столовый прибор. Его уверяли хором, что ложку-вилку никто не брал. Складной прибор, правда, никто не брал, никому в голову бы не пришло посмеяться над командиром. Нашлась ли пропажа? Да, нашлась, причем, в последнее утро, проведенное в избушке Ильича, перед самым нашим отъездом. Столовый прибор вернулся ровно на то место, откуда он загадочным образом исчез несколько дней назад. От этих «чудес», хочу заметить, у нас у всех четко выработался иммунитет против рассеянности и невнимательного отношения к вещам. Опыт полезный.

После бессонной ночной гонки по реке, добравшись до относительно тёплого ночлега - в избушке всегда прохладно, железная печурка не в состоянии отопить даже такое малое помещение, больно лют мороз снаружи - мы проспали тяжелым сном до позднего утра. Когда я проснулся, то в оконце весело заглядывал погожий зимний день, в избушке было довольно светло. «Лежбище морских котиков» постепенно оживало, просыпался личный состав экспедиции. Два паренька-снегоходчика, оказавшиеся нашими земляками , и вот тебе на, из Миасса, собрали свои вещички и готовились отчаливать. Они несколько дней сидели в избушке и ждали, когда на перевале стихнут снег и ветер, чтобы подняться туда. Без сожаления, что перевал «не принял» их, они решили ехать дальше, оставляя избушку в нашем полном распоряжении. Командир уже у стола, сидит, окутываясь табачным дымом из походной трубки. Трубка - это для него не вредная привычка, а традиция наших странствий. Я замечаю, что Иван Васильевич пристроил икону святого праведного Симеона Верхотурского к уголку замерзшего оконца. Так она там, говорят, и стоит до сих пор… Как был устроен наш быт все эти дни, мы до сих пор вспоминаем с удовольствием и с юмором. Итак, ты ложишься почивать, в тесноте, но не в обиде. Лежали все впритирку, на нарах и на полу. На полу было холодно от хлипкой двери, на нарах от щелястых бревенчатых стен, поэтому, укладывая себя в спальный мешок, важно было поддеть еще слой флиса и носки посвободнее. На голове у тебя всегда была шапка, в том числе и в качестве ночного колпака. Когда все угомонились, то свечу, стоящую на столе у окна в жестяной банке, задували. Свечи были самой большой ценностью и их экономно расходовали. У железной буржуйки остается истопник, ночь разделяется на череду нарядов. Дрова там всегда не шибко сухие, поэтому следить за огнём надо в оба. Под рукой истопника постоянно газовая горелка и что-то на подтопку - щепа, хворост, лучины. Истопник бдит еще и для того, что если кто-то выходит, как у нас говорили, «посты проверить», то бодрствующий страж сопровождает товарища. Переться в одиночку в ночную тайгу это такое себе занятие, вот и присматривали друг за другом. На горящей печке в любое время суток стоял чайник, тут же отогревалась замерзшая провизия и водка. Водку мороз тоже одолел. Избенка была махонькая, а нас было слишком много, поэтому все коробки и ящики круглосуточно стояли под открытым небом. Из них доставали необходимое для еды и сразу несли к печке. В тепле находилась только фото и видеотехника, измерительные приборы и радиостанция. И все так, раз и задумались, что за приборы, зачем они, а не привирает ли автор. Повторю то, что говорил уже не раз. У нас была полноценная экспедиция, поэтому, мы кроме транспорта, имущества, снаряжения, всего, что мы испытывали, еще и наукой немного занимались, проводили исследования и даже заносили это в отдельный дневник. Материалы наших испытаний и исследований были потом переданы всем заинтересованным организациям и ведомствам. Короче говоря, колбаса могла и замерзнуть, а вот точную технику следовало беречь. Теперь несколько слов о водке. Не скрою, у меня были сомнения рассказывать об этом, или оставить по умолчанию, но сама ситуация, когда, как писали потом в прессе - «у них на перевале замерзла водка», настолько забавна, что про водку напишу. Водка была и водки было достаточно. Конечно, брали водку не для пьянства, попойки в задачи экспедиции не входили. Не собираюсь популяризировать тему алкоголя, но и ханжой быть не могу. Как говорил один персонаж новеллы О. Генри «Родственные души»: «Только одна вещь на свете помогает. Добрая, старая, горячительная, веселящая сердце выпивка.» Водка при экстремальных температурах стала дополнительным источником калорий, народная схема - «это для сугреву» - неплохо работала. Повторю - за все экспедиционное время пьян не был никто и ни при каких обстоятельствах.

продолжение) «Зимние горы неприветливы нынче ко мне, голос мой глушат...» Мацумото Такаси Я стою на коленях на речном льду и орудую топориком - вырубаю прорубь, чтобы начерпать воды для чайника и котла. Послушание монашеское, так как требует немалого терпения и внимания. Прорубь называется прорубью, потому что ее именно прорубают. Взять рыбацкий бур с собой ума ни у кого не хватило. Приходится чикать лед топориком, принимая в лицо острую ледяную крошку. Лед толст, крепок, лед неподатлив. Под лезвием топорика появляется прозрачная кашица, вода совсем близко. Еще несколько ударов и лунка готова. Выбираю шугу и эмалированной кружкой начинаю наполнять десятилитровую флягу. Oro et labora - так говорили в древности монахи - молись и трудись. Времени потраченного на прорубь «на минималках» и работу водолея хватило бы на чтение акафиста, даже и на распев. С берега неспешно спускается Старый Старший Прапорщик с неизменной сигаретой в углу рта. Несколько минут созерцательно смотрит на мои труды, потом говорит: -Дай я. Лунку быстро затягивает ледок. Снова раздаются чавкающие глухие удары топорика, журчание и плеск слышен из горловины белой фляги; видно как льдинки кружатся на поверхности налитой воды. Наполнив емкость мы вдвоем несем ее к избушке, а наши товарищи уже на улице, во всяком случае те, кто готов отправиться за дровами - Сергей Михайлович, Игорь, Саша, Володя, Евгений. Дров нам нужно много. Во-первых для себя, а во-вторых, если ты встал на постой в избе Ильича, то оставь после себя не только чистоту и порядок, но и дрова, продукты, спички, свечи (это вообще на вес золота), горючее. Когда в избу придут другие путешественники, то они смогут восполнить свои недостатки ресурсов твоими дарами, а уходя обязательно оставят что-то жизненно необходимое. Таков закон этих мест. Друзья-лесозаготовщики запускают снегоходы, те, на которых поедут за топливом. Снегоходы фырчат, подкашливают, не хотят заводиться. Да, мороз, не ослабевающий ни на минуту, делает свое дело. Технику постоянно приходится прогревать, иначе есть риск остаться без транспорта.

Благодарю челябинскую редакцию «Комсомолки» за внимание к моим публикациям! Не расходимся! Будет интересно! https://t.me/chelkp/45480

Дорогие мои! С праздником Сретения Господня и с Неделей о Страшном Суде! Сретение Господа нашего Иисуса Христа. Тропарь, глас 1. Ра́дуйся, Благода́тная Богоро́дице Де́во,/ из Тебе́ бо возсия́ Со́лнце Пра́вды, Христо́с Бог наш,/ просвеща́яй су́щия во тьме./ Весели́ся и ты, ста́рче пра́ведный,/ прие́мый во объя́тия Свободи́теля душ на́ших,/ да́рующаго нам воскресе́ние. Неделя о Страшном Суде. Кондак, глас 1. Егда́ прии́деши, Бо́же, на зе́млю со сла́вою,/ и трепе́щут вся́ческая:/ река́ же о́гненная пред суди́щем влече́т,/ кни́ги разгиба́ются, и та́йная явля́ются:/ тогда́ изба́ви мя от огня́ неугаси́маго/ и сподо́би мя одесну́ю Тебе́ ста́ти, Судие́ пра́веднейший. За годовщину прилета метеорита промолчу. Прославим Господа и Пречистую Матерь Его!

Ночной марш по льду реки. Холодно и опасно.

Боже, какая зловещая и дикая красота! Изумительное по чистоте, высоте и звездности ночное небо. Убывающая луна, волшебным серпом сияющая сквозь небольшую облачную дымку. Лес по берегу выглядит совершенно ирреально, будто это не живая природа, а декорация к высокобюджетному фильму, настолько красиво все. Иду медленно, впитываю в свои ощущения этот пейзаж, да и устал от рывков и толчков, от вони выхлопа, радуюсь пешей прогулке. Мы здорово гнали и остальные снегоходы порядочно отстали от нас. Сани нахожу только через километр. Памир подкатывает к месту находки, цепляем сани и слышим моторы нагоняющих нас товарищей. Памир не желает уступать первенства и вот мы, взяв с места в карьер, уже на предельной скорости несемся вперед. Когда же тот поворот реки и берег с базой?! Далеко ли нам еще?! Спросить я не могу, Памиру есть чем заниматься кроме того, чтобы ответствовать мне. Сколько времени еще проходит я понять не могу, лед делается все неровней, снегоход мотает, приходится намертво вцепиться в рукоятки пассажирского места и нет возможности посмотреть на светящийся циферблат моих часов. На одном, самом чувствительном толчке, на полном ходу, приподнимаюсь на согнутых ногах и явственно, отчетливо вижу ряд из трех ярких огней, невысоко над линией горизонта. Светящиеся неподвижные шары, они висят наискосок в ночном небе над Лозьвой. -База! - радостно ору я. Бесконечно длинный день, холод и страхи непростого пути, мое воображение - все это усилило впечатление от увиденного небесного явления (как потом выяснилось, это видели и мои товарищи, догоняющие нас) так, что я нафантазировал себе настоящую базу, типа, нашей Солнечной долины в Миассе. Святые отцы афонские такое состояние называют «псилофизмом» - «мечтанием», искушением, приходящим к тому человеку, чьё духовное состояние рассеяно. Памир мотает головой и выжимает из снегохода все, что можно. Через несколько километров река уходит на изгиб, летим в поворот и прямо становится видна темная полоса берега. Мы первые из нашей команды резво выносимся на берег со льда Лозьвы. Памир гасит скорость и глушит снегоход. -База, - глухо говорит он, стаскивая с головы шлем. Берег, два небольших бревенчатых строения, одно с односкатной крышей, совсем миниатюрное, вторая избушка под высокой крышей, перед избушкой, прямо на улице стоит в снегу грубый стол сбитый из горбыля. Из трубы избушки чуть вьется дымок, на полянке между домишками дремлет чей-то снегоход с корытом-волокушей. Тайга непроходимой стеной стоит за избами, вплотную подступив к берегу. -Вот она база Ильича, - говорит Памир, - ну, как база, изба просто. -Так я видел огни, - растерянно говорю я, - три больших огня. -Огни? - удивленно произносит мой товарищ, - Тут нет электричества. На берег выезжают все наши «снежики», пилоты выстраивают машины в линию, выключают натруженные моторы. Старший механик Евгений просто падает с сиденья на снег и лежит минуты две, раскинув руки и ноги, отдыхает. Товарищи прыгают, приседают, разминают сведенные долгим сидением ноги, стаскивают на снег рюкзаки. Прибыли! В избе - той самой избе Ильича, мирный сон двух путешественников нарушается нашим вторжением. Вхожу в избушку. Как же она мала! Железная печка посередине, убогие нары напротив входной двери, очень хлипкой, тонкой, несерьезной; слева у малюсенького оконца три доски на двух ножках, прикрепленные к бревнам стены - это стол. На гвоздях набитых в стены развешана одежда приехавших раньше нас двух молодых парней. Вон они ворочаются в своих мешках, щурясь от света наших фонарей. Вваливаемся в жилье, тягаем рюкзаки, располагаемся на ночлег, кто где, вползаем в спальники. Гляжу на часы: 3:40. Проваливаюсь в сон едва успев осенить себя крестным знамением. (продолжение следует)

Гонка со скольжением по реке так захватила меня, что будь я Джеком Лондоном, то я бы верно написал: «Лозьва зимой — это не река, а спящий страж гор, поймавший в свои ледяные оковы даже духов тайги. Поверхность реки, изъеденная торосами и трещинами, похожа на спину чудовищного зверя, застывшего в вечном сне. Безжалостный мороз сковал воды, заставив могучие потоки, что летом катят с гор камни, замереть и онеметь. В неподвижном воздухе висит звонкая, режущая тишина, изредка разрываемая сухим скрежетом — это лед шевелится под своей тяжестью, подобно костям земли. Сквозь прозрачные окна надувов мерцает темнота подледной пучины, где спит таймень. Вдоль берегов встали черные стены хвойного леса. Они не шелестят — они молчат, обремененные снежными шапками. Только редкий, зловещий скрип вековой лиственницы нарушает гнетущий покой. Снежный наст, покрытый ледяной коркой, поскрипывает под лапой одинокого волка, запах которого несет ветер. Эта природа не враждебна — она равнодушна, и в ее бесстрастии таится главная угроза. Холод здесь — не просто стихия, а живое существо. Он медленно высасывает тепло изо всего живого, как пиявка. Он замораживает дыхание, превращая его в ледяную пыль, и сушит легкие ледяными кристаллами. Смерть здесь не драматична — она похожа на усталое погружение в сон, как это случилось с путником, который когда-то "заснул и умер от переохлаждения", обманутый обманчивым покоем. Лозьва зимой — это испытание для духа, встреча с первобытной сущностью Севера, где нет места человеческой суете. Есть только река, лес, лёд и вечный, испытующий холод.» Этот ночной марш по Лозьве я вспоминаю и до сих пор, во всех деталях, во всех подробностях, будто заново переживаю это зимнее приключение. Езда по льду реки занятие для очень внимательных и выдержанных людей. Тут места браваде и лихачеству быть не может. Вот снегоход Игоря понесся справа от нас с Памиром, Игорь стоя на «Буране» в рост, решил обогнать нас сбоку, разметав снежную целину. И с ходу ушел под воду огромной и скрытой полыньи! Благо товарищ Памир заранее все машины оснастил тросиками с крючками, предвосхищая подобные происшествия. Вытаскиваем быстро друга и его «снежик» в прямом смысле из бездны; Игорь не напуган, хохочет, вода, прочитавшая одежду и обувь превращает его ноги в ледышки, снегоход заглох, но фара светит, значит, электрика не коротнула. «Буран» повален набок, его резиновая гусеница обледенела моментально. Лед сбивают резиновым молотком, лихач переодевается в сухое. Иван Васильевич ничего не говорит, не ругается, по его лицу видно, как он потрясен происшествием, едва не стоившим нашему другу жизни. Менее чем через полчаса мы с Памиром испытываем на себе коварство реки - снегоход с шумом рассекает выступившую на речном льду воду, мы чувствуем толчок и валимся на левый бок, на лед, покрытый водой. Промоина. Соскочив с сиденья падаю почти навзничь, раскинув руки замираю на льду, не делаю резких движений. Вижу как мои правое плечо и рука погружаются под черную воду и вода прибывает, заливает меня, я вот-вот и начну тонуть. Крик товарищей, свет фар, меня вытаскивают, тут же тащат тросиками снегоход, задняя часть которого под водой наполовину. Встаю на ноги. В обувь и внутрь одежды вода не попала, слава Богу. Минус превращает бок, плечо и рукав в бесформенное произведение из воды и холода. Даю влаге замерзнуть и просто стряхиваю с ветровлагонепроницаемого материала куртки ледяные кусочки. Отличная вещь этот зимний комплект ВКПО! Памир энергично машет рукой: поехали, мол! Наш снегоход уже «под парами» и мы опять скачками, ровному движению мешают ледяные наросты, небольшие торосы, надутая кое-где снежная масса. Я не просто еду вторым, я тоже лавирую всем телом, балансирую и слушаю как стучат сани, мы раз уже их потеряли. Памир «наваливает», вот взят хороший скоростной режим, но я колочу его по шлему. Стой! Он тормозит, оборачивается, мотая головой по-злому. -Ты чего?! - орет он мне сквозь забрало шлема. -Сани не стучат! - кричу в ответ я, - Отцепились! Спрыгиваю с снегохода и иду обратным путем по льду реки, оглядываясь на ходу.

Темнота падает пологом. Вереница снегоходов с прицепленными санями и волокушами упорно ползет по проторенной снежной дороге. «Наваливаем!», - кричит командир проносясь с головы в хвост колонны. Темнота наш недруг, вечер нам не помощник, а ночь принесет с собой падение температуры. На последней остановке электронная метеостанция показала -45. И это когда вечерело. А сейчас уже стемнело окончательно. Пилоты ускоряются. В прыгающем свете фар все начинает мельтешить, в глазах двоится, сопротивление морозного воздуха заставляет втягивать голову в плечи, отворачиваться от хлещущего потока стужи. «Наваливаем!» Сани идущего впереди снегохода мотает и заносит, тент парусит, грозя сорваться. Оборачиваюсь. Сани, которые везем мы, несколько раз заваливались на бок, приходилось спрыгивать и поднимать их, теперь крепления груза ослабли, надо бы перевязать, но надвигающаяся ночь гонит нас вперед. Прямо у меня на глазах срывается и уносится навстречу снегоходу Сергея Михайловича один из больших черных пластиковых кейсов. Не представляю как успел Сергей Михайлович уйти от «снаряда», свалить снегоход в глубокий снег обочины и не получить добрых килограмм тридцать прямо в лобовое стекло своего «викинга». Останавливаемся. Сергей Михайлович спокоен. Потерял очки для зрения, они улетели в снег; достает запасные. Коляскин и Памир ищут в темноте чемодан. Трудно искать черный чемодан в черной тайге, особенно, когда его обязательно нужно найти. «Что у вас опять?!», - это командир. Он уже «на взводе», слишком часто мы делаем вынужденные остановки. У двух снегоходов потухли фары, потом самопроизвольно зажглись; с одного из «Буранов» улетело что-то во тьму, искали, нашли - мелочи доводят до исступления на жестоком морозе. Только Коляскин спокоен по-олимпийски и успевает делать фотосъемку во время остановок. Водворен на место «убежавший»кейс, перетянуты крепления, заправленный тент перестал полоскаться и хлопать. Вперед! -48. Именно такую температуру показывала электронная метеостанция командира, когда наш снегоходный караван поравнялся с поселком Ушма. Поздний вечер переходил в ночь и мы собравшись вокруг снегохода Ивана Васильевича ждали решения. Памир был против дальнейшего движения и предлагал разбить лагерь прямо здесь, в чистом поле, так сказать. Мнения остальных разделились: продолжать путь, когда ты уже порядком потрудился, понятное дело, что нелегко, но и ночью, при минусовом «сороковнике», разворачивать бивак, тоже не сильно просто, да и отнюдь не быстро. -Тихо! - рявкнул вдруг Иван Васильевич, - Дайте мне пожрать! Поем и скажу все! Несколько рук протянули ему очень оригинальный «сухпай» - шоколадный батончик, несколько квадратиков поломанного печенья, подмороженную сосиску, кусок хлеба (тоже ледяной) с салом. Иван Васильевич начал уничтожать это все, а мы стояли и молча смотрели. Пар от дыхания четырнадцати человек столбом уходил в темную стынь. -А есть еще шоколадка? - спросил командир, явно довольный перекусом. Тут же перед ним появилась половина плитки «Аленки». Закончив шуршать фольгой Иван Васильевич трубно высморкался и смахнув иней с бороды и усов сказал лаконично: -Едем до базы Ильича. Нам предстояло выехать по относительно пригодному для езды спуску с берега на лед реки Лозьва и шпарить прямо по реке до пресловутой базы, которую все до этого называли «избой», но сейчас Иван Васильевич сказал «базы» и теперь иначе как «база Ильича» мы избушку не называли. Как ни странно, но слово «база» как-то вселило в многих из нас, особенно, ранее здесь не бывавших небывалый оптимизм. База. Это уже не халупа, не вигвам, не конура, без удобств и привилегий. База это крыша над головой, постель, музыка и прекрасные условия. Вот такое магическое действие произвела на наши умы это «волшебная» оговорка Ивана Васильевича. Командир провел короткий инструктаж по правилам следования по льду реки и мы стали спускаться на Лозьву. Походный порядок теперь был изменен, мы с Памиром стали головной машиной, нам была поставлена задача первыми достичь желанной цели - «базы» Ильича.