| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

Это лучшая работа в мире 🫡 Коллеги, которых сменили, оставили ценнейшие и понятные инструкции новоприбывшим 🎮👈🏻🤭🔞

❤️ривет, родные! В понедельник не успели заглянуть — так что пишем сегодня, без опозданий, но с уважительной причиной: дела у нас, сами понимаете, не всегда по расписанию ходят. Желаем вам доброй, ладной недели! Пусть всё спорится, дома будет тепло, на душе спокойно, а рядом — те, кого любите. Берегите себя и близких: здоровье, оно, как хороший чай, ценится особенно, когда за окном похолодало. Как у вас там со снегом? Уже всё белым-бело или зима пока только примеряется? У нас поговорка такая: снег снегом, а шапку лучше надеть — мороз шутить любит, да не всегда смешно. Моргнём два раза — и Новый год на пороге! Так что не откладывайте добрые слова и объятия на потом. Пусть неделя будет тёплой, даже если погода решила иначе. Обнимаем вас крепко и передаём привет — держитесь бодро, а мы тут тоже не унываем!

Невосполнимая утрата для нас Трагически оборвалась жизнь Михаила — человека с большим сердцем, несгибаемым духом и открытой душой. Он жил не для себя. Он служил людям, объединял единомышленников, укреплял братство и своим примером напоминал: настоящая сила — в верности, мужестве и способности оставаться человеком. Его голос звучал в сильных песнях, а его дела говорили громче любых слов. Сегодня трудно поверить, что его больше нет рядом. Трудно подобрать слова, способные вместить эту боль. Но память о Михаиле не умрёт — она останется в сердцах тех, кого он поддержал, вдохновил и объединил. Огонь, который он зажёг, не погаснет. Лучшей памятью о нём станет продолжение его пути и его трудов. «Северный человек» будет идти вперёд — в каждом городе, в каждом добром деле, в каждом человеке, которому небезразличны будущее нашей земли и судьба наших людей. Михаил навсегда останется с нами — в наших мыслях, в наших песнях, в нашей общей памяти. Царствие Небесное Вечная память

Колба утверждал, что ему мешают даже воспоминания о них. Пушок устраивал Фазе коробку. — Здесь спишь. На стол не лезешь. В ботинки тоже не надо. Особенно в мои: заблудишься. Белаз дождался сети и написал домой: «Устроились. Сухое место нашли. Свет сделали, поели. Всё нормально». Подумал и добавил: «Кот у нас теперь». Ответ пришёл через минуту: «Покажи». Он вернулся, присел возле Пушка и сфотографировал котёнка. В кадр попала огромная ладонь, серая макушка и краешек кружки. Дома ответили: «Совсем маленький. Берегите». Белаз посмотрел на Пушка, который придерживал коробку коленом и пытался одной рукой сложить туда мягкую тряпку. «Берегут», — написал он. *** Ночью дождь застучал сильнее. Вода журчала где-то за стеной, но до выбранного ими сухого угла не добиралась. Горелка давно остыла. Трое бойцов лежали в спальниках, подложив под бока всё, что нашлось подходящего. Тёплая лампа освещала стол и ступеньки у выхода. Гризли остаться дежурить у входа. Колба почти уснул, когда услышал шёпот: — Мужики. — Ну? — А звонок-то почему звонил? — спросил Пушок. — Электричества ведь не было. Из темноты отозвался Гризли: — Наверху провод на ветру болтается. Дёргает молоточек. Помолчал и добавил: — Или тебя увидел. Позвал подкрепление. Белаз фыркнул в спальник. Пушок хотел ответить, но у него под подбородком завозился котёнок. Из коробки Фаза выбрался почти сразу. Добрался до самого широкого человека в подвале, долго топтался у него на груди и наконец улёгся. Маленькая лапа упёрлась Пушку в щёку. — Спите уже, электрики, — прошептал он. И осторожно подтянул край спальника, оставив котёнку нос наружу. Через несколько минут Колба приподнялся на локте. — Свет мешает? Белаз уже спал. Гризли что-то невнятно пробормотал. Пушок посмотрел на стол, на четыре кружки и женщину с яблоками. — Оставь пока, — попросил он— Хорошо же. Колба убрал руку от выключателя. — Более чем, - отозвался Колба.

Когда Колба позвал всех посмотреть на результат, картошка уже сварилась. Горелку выключили. Из котелка пахло лавровым листом, мясом и таким счастьем, которое особенно хорошо понимаешь в мокрых берцах. Под потолком висела простая лампа. Провод к ней Колба закрепил аккуратно, подальше от сырого угла. На стене появилась розетка. Пушок подошёл с ложкой в руке. Фаза спал у него за пазухой. — Ну, давай, — сказал Белаз. Колба щёлкнул выключателем. Ничего. Гризли посмотрел на лампу, потом на Колбу. Промолчал. Это было особенно обидно. Колба проверил соединение у светильника, вернулся и попробовал снова. Лампа мигнула. Погасла. — Характер показывает, — шепнул Пушок. Колба постоял, глядя вверх. Потом протянул руку: — Другую лампочку дайте. Белаз полез в коробку. — А эта чего? — Эта у меня всю дорогу под ногами ездила. — И? — И я думал, что это банка паштета. Гризли сел на край стеллажа. Плечи у него затряслись. Колба заменил лампу. Щёлкнул выключатель. Подвал осветился тёплым жёлтым светом. Стали видны потёртости на столе. Пар над котелком. Четыре разные кружки. Открытка с яблоками. Пушкова рука, придерживающая котёнка сквозь ткань. Белаз снял налобный фонарь. Гризли оглядел комнату так, словно увидел её впервые. — Во, — сказал он. И больше ничего не добавил. Колба стоял у выключателя. На щеке у него тянулась чёрная полоса. Пушок посмотрел на него с нежностью сытого медведя. — Хорошо получилось. Колба кивнул. — Сейчас ещё телефоны заряжаться поставим. — Только умойся сначала. А то свет дали, и вопросы появились. *** Ели плечом к плечу. Гризли делил мясо с такой сосредоточенностью, будто от справедливости распределения зависела дальнейшая судьба подразделения. Белаз достал два пакетика чая. — О, запас стратегический, — сказал Колба. — Берёг. — Для случая? Белаз посмотрел на лампу. — Вот. Чай заварили в котелке. Сахара оставалось немного. Пушок попросил себе половину ложки. Гризли прищурился: — Ты же две кладёшь. — Сегодня организм против. Гризли молча насыпал ему полторы. Пушок тоже промолчал. Только подвинул к нему банку, в которой ещё оставалось мясо. Потом говорили о доме. У Колбы жена жарила картошку с луком так, что он ел прямо со сковородки, пока она отворачивалась за тарелкой. Белаз вспоминал хлеб из маленькой пекарни возле остановки. Горячий батон он приносил домой уже без горбушки и каждый раз пытался объяснить это особенностями производства. Гризли долго слушал. Потом сказал: — А я бы сейчас маминых щей. Пушок перестал мешать чай. — Она капусту крупно режет, — продолжил Гризли. — Я вечно ворчал. Он покрутил кружку в ладонях. — Звонила недавно. Спрашивает: тебе что приготовить, когда приедешь? Я говорю: да ничего, мам, всё равно. Никто не торопил его отвечать самому себе. Гризли потёр большим пальцем скол на ручке. — Надо будет сказать про щи. — Скажи, — отозвался Белаз. В этот момент Фаза вылез из-за пазухи и поставил лапу Пушку прямо в миску. Пушок посмотрел вниз. Котёнок посмотрел вверх. — Так, — сказал Пушок. — А вы кто по должности? Фаза лизнул картошку. — Дегустатор, — подсказал Колба. — Судя по наглости, заместитель заведующей. И все посмотрели на женщину с корзиной яблок. При электрическом свете она оказалась совсем не строгой. *** Перед сном Белаз поднялся на несколько ступенек, где телефон лучше ловил связь. Снизу доносились голоса. Гризли сушил носки на верёвке и доказывал, что они никому не мешают.

Горелку устроили в соседней комнате, у приоткрытого подвального окна. Гризли расчистил место, поставил котелок и назначил себя главным по картошке. — Почему главным? — спросил Белаз. — У меня нож. — Весомый аргумент. Пушок занялся спальными местами. Он был самым широким и тяжёлым из четверых. Разгрузка на нём выглядела так, будто её застегнули на шкафу, чтобы шкаф не простудился. Зато чужую кружку он брал двумя пальцами, осторожно. Порванную перчатку зашивал мелкими стежками. И всегда замечал, кто за день ничего толком не ел. Позывной ему подходил. Просто это понимали не сразу. В углу он обнаружил узкую раскладушку. Разложил. Посмотрел. Раскладушка тоже, кажется, оценила перспективы. — Даже пробовать не буду, — решил Пушок. — Хорошая вещь. Пущай поживёт. *** К вечеру подвал наполнился звуками. Шипела горелка. Постукивал нож. Шуршала упаковка от сухих носков. Из коридора доносились замечания Колбы в адрес давно ушедших специалистов. — Тут что, всё плохо? — спросил Белаз. — Наоборот. Тут удивительно. Я столько способов соединить два провода ещё не видел. Гризли заглянул к нему с очищенной картофелиной в руке. — Справишься? — С проводкой — да. С желанием найти того, кто это делал, — пока не очень. Пушок расчистил подоконник и обнаружил маленькую рамку. Внутри под стеклом стояла выцветшая открытка: женщина в красном свитере держала корзину яблок. Внизу значилось: «С праздником урожая!» Он протёр стекло рукавом и поставил рамку на стол. — Будет заведующая столовой. Гризли посмотрел. — Строгая. — Потому что ты картошку толсто чистишь. Сверху донёсся далёкий тяжёлый удар. Все замолчали. Белаз чуть повернул голову к лестнице. Колба опустил инструмент. Пушок замер с рамкой в руках. Они слушали несколько секунд. Потом ещё. Гризли первым вернулся к котелку. — Соли кто-нибудь видел? Пушок поставил открытку ровнее. — У меня. Сейчас дам. *** Через час фонари начали раздражать. То светишь товарищу в глаза, то отворачиваешься — и собственная рука исчезает в темноте. Белаз дважды искал ложку, которую держал. Гризли посолил картошку и на всякий случай запретил всем подходить с солью. Пушок вскрыл тушёнку. — Сегодня ужин праздничный. — В честь чего? — спросил Белаз. — Банка открылась без потерь личного состава. И тут за стеной заскребло. Негромко. Торопливо. Колба перестал работать. Снова скрежет. Пауза. Три коротких удара. Белаз поднял фонарь. Гризли выключил горелку. Несколько секунд все стояли неподвижно. Шорох доносился из бывшего архива. Между стеллажом и стеной лежал упавший щит. За ним что-то возилось. Пушок присел, осторожно взялся за край. Из-за щита раздалось тонкое, возмущённое: — Мя. Гризли медленно выдохнул. — Начальник архива. Котёнок был серый, с белым подбородком и ушами, которые пока явно опережали остальное тело. Он сидел на старой папке и смотрел на людей с неприязнью мелкого собственника. Пушок протянул ладонь. Котёнок зашипел. — Согласен, — тихо сказал Пушок. — Заходим без записи. Но у нас тушёнка. Дальше переговоры пошли успешнее. Через минуту котёнок сидел у него за пазухой. Из расстёгнутого ворота торчала маленькая сердитая голова. — Как назовём? — спросил Белаз. Колба посветил на находку и неожиданно улыбнулся. — Фаза. — Почему? — Я её весь вечер ищу.

❤️ервым ожил дверной звонок. Электричества не было. А звонок вдруг сказал: — Др-р-р. Пушок остановился на лестнице, занимая её почти целиком. — Дома кто-нибудь есть? Из темноты капнуло. Потом ещё раз. — Есть, — ответил за дом Колба. — Но человек немногословный. Белаз посветил вниз. Луч выхватил облезлую стену, ржавые перила и табличку: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». — Нам можно, — сказал Гризли. — Мы уже практически родственники. Столько лет за эту жизнь переживаем. Пушок шагнул на последнюю ступеньку и упёрся плечами в дверной проём. Помолчал. — Здание административное? — Вроде бывшее управление, — ответил Белаз. — Чувствуется. Уже на входе препятствия. Он повернулся боком, втянул живот — скорее из уважения к архитектуре — и протиснулся внутрь. Так начался их первый вечер на новом месте. *** Осень стояла такая, что мокли даже вещи, которые никто не вынимал из рюкзака. Дождь третий день просеивался сквозь голые тополя. Во дворе бывшего управления лежала вывеска с выцветшими буквами. Крыльцо заросло бурьяном, в окнах темнели пустые рамы. От прежней важности здания осталась только доска объявлений, где под мутным стеклом по-прежнему требовали соблюдать трудовую дисциплину. Четверым русским бойцам предстояло обжиться в подвале. Там оказалось несколько комнат, узкий коридор и бывший архив. На стеллажах уцелели папки с надписями «Хозяйственная часть» и «Разное». Содержимое «Разного» за прошедшие десятилетия превратилось в однородную пыль. Зато потолок был крепкий. В дальней комнате не капало. А из маленького окна под потолком виднелась полоска двора. После предыдущего ночлега это уже считалось недвижимостью с хорошими перспективами. Белаз поставил сумку на пол. — Здесь спим. В соседней готовим. Пушок посветил на стол, заваленный бумагами. — А здесь у нас столовая. Надавил ладонью на край. Стол качнулся. Пушок подложил под ножку старый журнал. Надавил ещё раз. — Столовая принята в эксплуатацию. Пушок был самым широким и тяжёлым из четверых. Когда он снимал разгрузку, казалось, в помещении стало на одного человека больше. Табуретки под ним переставали скрипеть: сразу переходили к молитве. Позывной к нему прилип намертво. Зато всё, что требовало осторожности, почему-то доверяли именно ему. Он мог вынести спящего котёнка в ладони размером с совковую лопату, ни разу его не разбудив. Мог зашить чужую перчатку так, что шов не натирал. И первым замечал, если кто-то сидел слишком тихо. *** Белаз нашёл выключатель. Колба поймал его за запястье. — Погоди. — Я аккуратно. — Здесь аккуратно уже пробовали. В восемьдесят шестом. С тех пор никто не решился повторить. Колба снял перчатку, посветил на стену и вздохнул с такой глубиной, будто ему доверили не проводку, а семейную тайну. До службы он работал электриком. Позывной получил не за это: однажды трое суток берёг в рюкзаке стеклянную колбу для термоса, а потом сел на неё сам. Но к электричеству относился серьёзно. — Что там? — спросил Гризли. — Археология. Из стены торчали провода. Над ними виднелись ещё провода. Сбоку уходил куда-то третий провод, назначение которого, судя по всему, было известно только покойному председателю местного хозяйства. Колба оглядел потолок. — Последний электрик отсюда, наверное, на съезд партии уехал. И не вернулся. — Значит, дождались сменщика, — сказал Белаз. — Осилишь? Колба посмотрел на мокрые рукава товарищей, на сумки, поставленные в лужу, на Пушка, который уже пытался пристроить на столе чайник. — Осилю. Только сначала всё обесточим. И в щиток ко мне никто с советами не заглядывает. — А с уважением? — уточнил Пушок. — С уважением можно из другой комнаты. *** Сначала Колба нашёл ввод, убедился, что можно безопасно работать, и объявил: — Старую проводку оставляем историкам. Нам сделаю отдельный свет и зарядку. — И чайник? — с надеждой спросил Пушок. Колба посмотрел на него. Пушок вздохнул: — Понял. Размечтался.

Друзья, важный опрос по поводу книги! 📚 Чтобы определиться с тиражом и оценить масштабы, нам очень нужна ваша помощь. Если вы планируете брать книгу — просто поставьте «+» в комментариях или напишите пару слов. ‼️Важный момент: те, кто уже писал в максе, черкните в комментариях «Макс», чтобы мы никого не потеряли и не посчитали дважды. Спасибо каждому за отклик и поддержку! ❤️

Братишки, с праздником! С Днём подразделений специального назначения! Передаём вам горячий, но, как положено по уставу и маскировке, максимально скрытный привет прямо с передовой! Если заглянуть в историю, то аккурат 24 октября 1950 года маршал Василевский подписал секретную директиву о создании первых 46 отдельных рот спецназа. Задача тогда ставилась простая и «скромная»: тихо появиться в тылу противника, найти ядерные объекты, навести шороху и раствориться в утреннем тумане. Прошло больше 70 лет, а концепция, честно говоря, почти не поменялась: Рюкзак по-прежнему весит всего ничего — каких-то 40–50 килограммов «жизненно необходимого комфорта». Лучший сон — это пять минут, прислонившись к сосне или в броне на ящике из-под БК. А любимая народная примета противника: «Если в лесополке подозрительно тихо, значит, спецназ уже нарезал сектора и ждёт команду». Здесь, на СВО, мы каждый день видим вашу работу. Пока мы держим рубежи и продавливаем оборону, вы работаете как тонкий хирургический скальпель. Вы — те самые «призраки» в мохе и мультикаме, благодаря которым опорники противника вдруг сами собой перестают подавать признаки жизни, склады красиво взлетают на воздух, а вражеские офицеры начинают бояться собственной тени. От всей души, от окопа до окопа, желаем вам: Удачи — нахальной, боевой и неизменной. Связи — чистой и без помех. Чтобы аккумуляторы на теплаках и ночниках жили вечно, а вражеские «птицы» слепли и падали ещё на подлёте от одного вашего сурового взгляда. Чтобы тропы всегда выводили к своим, а спина и колени прощали вам километры ночных марш-бросков. И главное наше общее правило: пусть число боевых выходов ВСЕГДА будет равно числу возвращений! Берегите себя, парни. Дома вас ждут, страна вами гордится, а мы рядом всегда прикроем спину огнём и броней. С Днём спецназа, мужики! Выше нас — только звёзды! Работаем, братья!

СВО это... Заставить противника думать, что вы уже окончательно свихнулись 😱 🪓👾 🎮🗿

Мы все помним эту историю с детства — про Расула Гамзатова, про Хиросиму, про дедов, не вернувшихся с Великой Отечественной. Но здесь, на фронте, ты начинаешь чувствовать эту историю наощупь, до мурашек, до сжатых кулаков. Когда брат, с которым ты ещё утренним чайником делился и шутил перед выходом, затихает навсегда... Нам жизненно важно верить. И мы верим: он не остаётся в этой сырой, холодной земле. Он поднимается выше. Встаёт на крыло и превращается в того самого белого журавля. Там, в бесконечном синем небе, наши деды сороковых годов сегодня принимают в свой строй молодых орлов. Ребят с позывными «Скиф», «Тихий», «Малый», «Шаман»... Совсем ещё мальчишек и седых мужиков, шагнувших в бессмертие из-под Бахмута, Авдеевки, Кременной, Крынок и Курской земли. Между нами и дедами нет расстояния в 80 лет — мы дышим одним воздухом и защищаем одну правду. Не плачьте о наших павших с отчаянием. Помните их с гордостью! Помните их смех, их простые мечты, их тихую, негромкую любовь к дому и к вам. Они отдали самое дорогое не для того, чтобы мир погрузился в скорбь, а для того, чтобы вы жили. Чтобы шумели города, чтобы рождались дети, чтобы вы любили и радовались каждому осеннему утру. Мы здесь продолжим держать строй на земле. А они прикроют нас и вас с небес. Если увидите сегодня в небе птичий клин — просто помяните наших ребят. Светлая память братьям. Вы с нами в каждом бою. До победы 🕊️🇷🇺

Каждую ночь, каждую бесконечную, ледяную секунду в темноте подвала, когда из углов доносился предсмертный бред соседа — паренька из Читы, у которого гангрена уже сожрала ступню до кости, — я видел перед собой ту самую гранату. Она стояла у меня перед глазами, отчетливая до мельчайших царапин на зеленой краске. «Зачем? — выл я беззвучно, царапая сбитыми в мясо ногтями крошащийся бетон. — Зачем ты не дернул, сука? Ты же испугался секунды боли, а теперь пьешь ее ведрами. Ты трус. Трус, пожалевший свою шкуру». Я молил Бога о смерти. Я просил охранников: «Пристрели». Они только ржали: «Ні, москалику, ти нам живий потрібен. Ти ще на камеру повинен повибачатися». *** Потом были колонии. Месяцы, слипшиеся в один бесконечный серый ком из побоев, гимна, который заставляли орать часами в любую погоду, и голода — такого, что сырая мороженая картофелина казалась слаще меда. Я видел, как ломались железные мужики. Видел, как сходили с ума. Я выжил. Не потому, что был сильным. Сильные умирали первыми — они огрызались, и их забивали насмерть в каптерках. Я выжил, потому что стал тенью. Я научился прятать глаза в пол, стал механизмом для переваривания боли и баланды. Я убил в себе Крюка. Осталась только оболочка по имени Гена, которая тупо держалась за образ бегущего сына. Почти два года. Семьсот с лишним дней ада. Обмен произошел внезапно. Нас погрузили в автобусы с завязанными глазами. Когда повязку сняли, я увидел наши белые «пазики» и парней с триколорами на рукавах, кто-то рядом упал на колени прямо в дорожную пыль и зарыдал в голос. А я не смог. У меня внутри всё выгорело. Там была пустыня, присыпанная серым пеплом. *** Сейчас я дома. Уже четыре месяца. Семья рядом. Катя плачет по ночам, стараясь не разбудить меня, когда я кричу во сне. Сын держит меня за искалеченную, криво сросшуюся руку и гордо говорит во дворе мальчишкам: «Мой папка — герой, он вернулся». А я смотрю на него и молчу. Я не герой. Герои лежат там, под Клещеевкой, под Работино, под Авдеевкой. Они дернули свои чеки. Они остались чистыми, верными своей правде до последнего миллиметра. А я выбрал жизнь. Выбрал ее через позор, через подвалы, через ток и зубовный скрежет. Я смотрю на свои руки — чужие, дрожащие, изувеченные руки — и до сих пор не знаю ответа. Стоила ли эта жизнь той цены, которую за нее пришлось заплатить? Чека осталась невыдернутой. Но взрыв внутри меня все равно произошел. Просто он оказался медленным, растянутым на всю оставшуюся жизнь. *имена и позывные изменены

❤️ человека есть предел, за которым литература кончается и начинается чистая физиология. В окопе нет красивых смертей. Там пахнет не порохом, а дерьмом из разорванных кишок, мочой и сладковатой вонью гниющего мяса, которую ты начинаешь жрать вместе с воздухом уже на вторые сутки. Меня зовут Гена, позывной — Крюк. Пошел сам в двадцать втором, потому что внутри свербило: мужики там, а я тут на складе баранку кручу. Правильный был, принципиальный аж до тошноты. Гранату в разгрузке носил не для галочки. «Эфку». Я ее каждый вечер протирал промасленной ветошью. Знал: если прижмут — пальцы в кольцо, зубы лстиснуть, секунда боли, и всё. Чистая смерть солдата. Красивая точка. Господи, как же дешево стоит человеческая спесь, когда тебе в упор сносит пол-лица товарища. *** Это было под ***. Месиво из перепаханной глины, щепок и дождя со снегом. Нас долбили четыре часа без передыха. Сначала ствольная, потом кассеты. Земля ходила ходуном, как живая, в ушах стоял сплошной железный гул, из носа текла густая темная кровь от контузии. Пашку — пацана двадцатилетнего, которого я обещал матери живым вернуть, — посекло прямо в ячейке. Осколок снес ему челюсть и горло. Он не умер сразу. Он хрипел, пускал кровавые пузыри, возил ногами в жидкой жиже и руками пытался зажать то, чего уже не было. Я держал его за плечи, мои ладони скользили в его теплой слизи, а он смотрел на меня круглыми от ужаса глазами, пока не затих. А потом топот. Чужие голоса. Быстрые, деловитые, злые: — Чисти нору! Гранату туди, давай! — Стій, там рух! Живий, сука! Они уже стояли над ямой. Я сидел на корточках в луже, где плавали Пашкины внутренности. Пальцы левой руки вцепились в гранату. Вот оно. Выдернуть. Прижать к животу. Забрать их с собой. Дернуть! Ну же! И в этот миг тело меня предало. Это не было мыслью. Это был слепой, скотский спазм мышц. Дрожь пробила колени так, что застучали зубы. Желудок скрутило, и меня вырвало желчью прямо под ноги. Я увидел перед собой не флаг, не подвиг. Я вспомнил запах мокрых волос жены, когда она выходит из душа, смех сына, запах жареной картошки на нашей кухоньке в хрущевке. Жить. Любой ценой, хоть червем, хоть куском гнилья — только не эта темнота, только не разорванное в клочья мясо. Я разжал пальцы. Граната осталась в кармане. Я поднял скользкие от чужой крови руки вверх и через секунду тяжелый приклад с хрустом вошел мне в челюсть, выбивая свет из глаз вместе с тремя зубами. *** Чудо не произошло. На фронте чудес не бывает, там только расплата за иллюзии. Ад начался не в подвалах СБУ, ад начался прямо там, в перелеске. Меня не брали в плен — меня разделывали. Ботинки в ребра, в пах, в лицо. Когда я захлебывался собственной кровью, меня поднимали за волосы, приставляли ствол к глазу и заставляли петь, хрипеть, ползти на четвереньках. Потом был сырой бетонный погреб где-то под К********. Там не было времени. Был только холод, въедающийся в надкостницу, и вонь: застарелой мочи, гниющих ран и паленого мяса. Нас было четверо в закутке два на два метра. Спали по очереди, прижавшись другд к другу, чтобы не сдохнуть от переохлаждения, перемешивая вшей и кровь. Они приходили трезвые и приходили пьяные. Пьяные были лучше — били хаотично, быстрее уставали. Трезвые работали методично. Был там один, молодой, с чистым лицом студента-отличника. Он улыбался, когда прикручивал тапик к моим пальцам. — Ну що, Крюк? Поговоримо з Москвою? Когда крутят ручку индуктора, ток не просто жжет. Он разрывает каждую мышцу изнутри. Тело выгибается так, что трещат сухожилия, зубы крошатся от дикого сжатия челюстей, а из горла рвется не крик — звериный хрип существа, с которого живьем сдирают кожу. Они ломали пальцы плоскогубцами. Не ради информации — какая у рядового стрелка информация через неделю после взятия? Ради ритуала. Ради того, чтобы ты перестал чувствовать себя человеком.

А какие приятные глазу цвета... ☺️

Всех причастных 🫱🏻‍🫲🏻🤗🫡

Это лучшая работа в мире 🫡 Вот же проказники... Кот из дома, мыши в пляс 📢🫲🏻🤡🫰🏻🤟🏻👽🫱🏻🔊 🚬🗿

— Значит так, боец Лось, — сказал Степаныч, пряча усмешку в усы. — Во-первых, спасибо. Спас взвод, без дураков. А во-вторых… наушники твои теперь официально числятся зенитным оборудованием. Но если я их еще раз увижу на краю стола — я их лично закину на водонапорную башню у штаба. Ты понял? — Понял, Степаныч, — виновато улыбнулся Костя, счастливо прихлебывая сладкий чай. — Честное слово, на гвоздик вешать буду. Вот на этот, у входа. Наушники он на гвоздик, конечно, повесил. Ровно на два дня. На третий день они снова валялись на чьем-то спальнике, ложка опять пропала, а один его берц каким-то чудом оказался на печной трубе, где Костя пытался его сушить. Мы только вздохнули и махнули рукой. Потому что на войне быстро понимаешь простую вещь: идеальных людей не бывает. Бывают люди удобные в быту, но пустые внутри. А бывают вот такие — нескладные, забывчивые, рассеянные, вечно теряющие свои вещи. Но когда приходит беда, именно этот длинный, смешной парень, не думая ни секунды, полезет хоть на небо, хоть под пули, чтобы прикрыть тебя, дурака, и спасти тебе жизнь. И за это ему можно простить и брошенные носки, и потерянную ложку, и даже эти проклятые тактические наушники. Мы просто завели дежурство — перед сном каждый из нас машинально проверял Костину полку и молча вешал его «уши» на законный гвоздик. Свои же люди. Куда ж мы без них.

— Обед прибыл! — пропел он, поставил термос и… похлопал себя по поясу. Лицо его вытянулось. Глаза округлились. — Мужики… — испуганно прошептал Костя. — Вы не видели? Я же вот тут их кинул… прямо на край стола… Мы со Степанычем синхронно и с каменными лицами резали сало. — Не видели, — басом ответил Степаныч, не поднимая глаз. — На столе ничего не было. Ты, Кость, наверное, их на улице посеял. Или сорока утащила. Они любят всё тактическое. — Какая сорока?! — взвыл Костя и начал свой привычный ритуал. Он заглянул в печку (холодную). Залез под лежанки. Перевернул мой вещмешок. Обыскал свои карманы трижды. Выскочил наружу, ползал на карачках вокруг блиндажа, заглядывая под масксеть. Мы сидели, давились смехом в кулаки и хлебали борщ. Прошел час. Костя сидел на пороге землянке, обхватив голову руками. Жалкий, несчастный, длинные ноги торчат, как две сухие жерди. До боевого дежурства оставалось сорок минут. — Ну всё, — бормотал он чуть не плача. — Без ушей останусь… Оглохну на первом же выстреле… Пацаны, ну честно, не шутите так… Степаныч вздохнул, вышел на улицу, закурил «Приму» и небрежно ткнул пальцем в небо: — Слышь, ихтиандр сухопутный. Ты вверх-то смотрел? Вон там, на сосне, не твоя ли сорока гнездо свила? Костя медленно поднял голову. Увидел рыжую ленточку, торчащую из ящика на восьмиметровой высоте. Медленно перевел взгляд на нас. На его лице отразилась такая сложная гамма чувств — от ужаса до глубочайшего потрясения человеческим коварством, — что мы с Серегой не выдержали и заржали в голос. — Вы… вы звери, мужики, — выдохнул Костя. — А ты — баклажан, — строго сказал Степаныч. — Вещь должна лежать на месте. Место твоих ушей теперь там. Лезь, Маугли. Время тикает. Костя скинул бушлат, оставшись в одном термобелье, плюнул на ладони и… пошел наверх. Это было красиво, черт побери. Ни страха, ни неловкости. Он обнял мокрый ствол своими длиннющими руками, уперся грязными берцами и буквально взбежал по сосне за несколько секунд. Добрался до сука, сел на него верхом, достал наушники, надел на шею и победно глянул вниз. — Достал! — крикнул он. — А теперь слезай и марш чистить оружие! — крикнул снизу Степаныч, но в голосе деда уже не было строгости, одно старческое умиление. Костя уже собрался спускаться, как вдруг замер. Повернул голову в сторону дальнего края посадки, где за полем начиналась низинка. Прищурился, вытянул свою бесконечную шею. — Мужики, — тихо, но отчетливо сказал он сверху, и голос его мгновенно стал другим — собранным, жестким. — А ну тихо. Мы мгновенно подобрались. Степаныч бросил сигарету под сапог, Серега вскинул автомат. — Что там, Лось? — К нам со стороны балки… ползет кто-то. Трое. В сером. С оптикой, похоже, разведка ихняя прощупывает. Метров четыреста, в камышах у ручья залегли, с земли их из-за бугра не видно вообще. У нас внутри всё захолонуло. Балка была нашей слепой зоной — если бы они подошли ближе, могли бы накрыть наш блиндаж из гранатометов прямо на выходе. — Точно видишь? — прошептал Степаныч. — Как на ладони, — ответил Костя. — Спускаюсь, дайте рацию, вызову «соседей» на минометке, я им точные координаты дам. Он слетел с дерева так стремительно, будто спрыгнул с парашютом. Через две минуты он уже уверенно и четко диктовал в рацию азимут и поправки. Еще через пять минут за лесом глухо ухнуло, над балкой поднялся черный султан разрыва, потом еще один, и еще. Вражеская группа, поняв, что их вскрыли, бросилась назад, но минометчики не дали им уйти далеко. Ближе к вечеру комбат лично пришел к нам в блиндаж, пожал Косте руку и передал банку сгущенки и пачку хорошего чая: — Молодец, Константин. Наблюдатель от бога. Как ты их вообще с земли разглядел? Костя замялся, покраснел до корней волос и пробормотал: — Да я… это… позицию менял, товарищ майор. Интуиция. Когда комбат ушел, мы молча сидели вокруг печки. Чайник весело булькал. Степаныч открыл сгущенку, щедро плюхнул каждому в кружку, потом пододвинул банку Косте.

❤️а войне человек обнажается быстро, как дерево по осени. Вся шелуха слетает за пару недель: сразу видно, кто с гнильцой, кто трусоват, а кто отдаст тебе последнюю сухую пару портянок и ещё скажет, что ему в мокрых «ноги закалять полезнее». Мы стояли во второй линии в густой лесополосе. Землянка у нас была справная — в три наката, с буржуйкой, сваренной из старого газового баллона, и лежанками из сосновых плах. Пахло там всегда одинаково: прелой хвоей, сырой глиной, соляркой, ядреным армейским чаем и дымком. И был у нас во взводе боец — Костя, а позывной, ну назовем его Лосем. Костя был феноменом природы. Росту в нем было метр девяносто пять, а весу — как в хорошем мешке овсянки. Длинный, тощий, руки ниже колен, шея тонкая, а сам жилистый, будто из авиационного троса сплетенный. Но главное его свойство — он лазал. Не просто лазал, а летал по вертикали. Где нормальный мужик в бронике и с автоматом кряхтит, матерясь и выискивая ступеньку, Костя делал одно неуловимое движение, цеплялся длиннющими пальцами за какую-нибудь невидимую щепку и уже сидел на макушке дуба. Антенну связи закинуть на сосну? Зовите Лося. Маскировочную сеть над блиндажом подвязать к веткам, куда даже птицы с опаской садятся? Костик уже там, висит на одной руке, второй вяжет узел и весело насвистывает «Траву у дома». Обезьяна, чистая обезьяна, только в камуфляже «мох» и с добрыми виноватыми глазами деревенского теленка. Парень он был золотой: не ныл, кашу варил отменную, на посту не спал, за пацанов стоял горой. Но был у Кости один грех. Страшный, невыносимый солдатский порок. Он абсолютно, категорически, патологически не умел класть вещи на место. В блиндаже, где на шести квадратных метрах живут четверо взрослых вооруженных мужиков, порядок — это не просто прихоть командира. Это вопрос выживания. А у Кости вокруг шконки всегда был эпицентр маленького бытового апокалипсиса. Один берц у него мог стоять у выхода, второй почему-то обнаруживался под печкой. Магазины вечно кочевали по чужим карманам. Ложка жила своей тайной жизнью, и Костя регулярно тырил мою, клятвенно обещая «щас поем и помою» — и, конечно, забывал её в консервной банке из-под тушёнки. Но хуже всего было с наушниками. Наушники у Кости были тактические, оливковые, с мягкими амбушюрами. Он без них на дежурство не выходил — уши у него с гражданки были чувствительные. И каждый божий день, перед каждым выходом, блиндаж погружался в спектакль одного актера под названием «Где мои уши?!». Костя метался, заглядывал в гильзы, перетряхивал спальники, топтался по чужим ногам, скулил, охал: — Мужики, ну кто взял? Ну признайтесь, смешно же было первые пять раз! Петя, это ты? Степаныч, глянь под своей пенкой! Мы терпели месяц. Потом ещё две недели. А в конце октября терпение у взвода лопнуло. В тот день Костя ушел на полевую кухню — вызвался помочь старшине приволочь термос с горячим борщом. На столе сиротливо лежали его злополучные наушники. Наш пулеметчик Степаныч — мужик основательный, за пятьдесят, с седыми моржовыми усами — молча снял наушники со стола, взвесил на руке и посмотрел на меня: — Всё, Санька. Чаша переполнена. Если он сейчас опять полчаса будет землю носом рыть перед выездом — я эти «чебурашки» ему к шлему эпоксидкой приклею. Давай проучим. — Как? — оживился я. — Спрячем в ящик со снарядами? — Мелко плаваешь, — усмехнулся Степаныч. — Мы его накажем его же оружием. Прямо над нашим блиндажом росла старая, расколотая еще весенним осколком сосна. На высоте метров восьми от неё отходил толстый сук, на котором болтался пустой деревянный ящик из-под сигнальных ракет — мы туда летом жестянки вешали от скуки. Высота приличная, лезть неудобно, кора скользкая от сырости. Степаныч крякнул, но лазать не стал — позвали нашего третьего, молодого разведчика Серегу, шустрого пацана. Тот с матом, подсаживаемый нами обоими, кое-как вскарабкался, засунул наушники в ящик, привязал к ветке рыжую ленточку от сухпайка и съехал вниз, ободрав рукав бушлата. Через двадцать минут в блиндаж ввалился счастливый Костя с термосом, из-под крышки которого восхитительно пахло чесноком и укропом.

Это помехи. Или кто-то… Дублер молчал. — Не она, — повторил Техник, теперь уже тише. Лена повернула голову. В её лице что-то изменилось: она смотрела на Дублера так, словно тоже ждала ответа. Рация снова треснула. — Пап, подожди же… И тут, наверху, за дверью, кто-то постучал. Три раза. Не громко. Не угрожающе. Так стучат домой, когда знают, что им откроют. Фаза поднял автомат. Сусанин взял Дублера за плечо. Техник не выпускал рацию. Лена прижимала ладонь матери к своей щеке. В наступившей тишине стук повторился. Дублер посмотрел на дверь. Потом на рацию. Потом на девочку, у которой синие губы дрожали, но она всё ещё не плакала. Он сделал шаг. — Не открывай! — крикнул Техник. Дублер остановился. Ему показалось, что за дверью стоит его дочь в синем шарфе. Потом — что там никого нет. Потом — что он слышит, как она смеётся, зажмурившись, и пытается перестать. Сусанин что-то сказал, но слова утонули в густом гуле. Дублер поднял руку к засову. И в ту же секунду рация произнесла голосом его жены: — Ты обещал вернуться. Никто не двинулся. Снаружи ударило так, что дверь выгнулась внутрь. Техник рванул Дублера назад. Фаза закрыл Лену собой. Сусанин повернул оружие к лестнице. Женщина на ступеньке открыла глаза — или Дублеру только показалось. Вспыхнул белый свет. А потом всё погасло. Когда шум отступил, Дублер не понял, лежит он или стоит. Вокруг кто-то дышал. Или стонал. В ладони что-то было зажато — маленькое, тёплое, чужое. Он разжал пальцы. Синий шарф. Но у него не было синего шарфа. И у дочери тоже — только старый, давно выброшенный. Из темноты донёсся голос: — Дублер… приём… Он попытался ответить. Не смог. Голос повторился — ближе, будто из соседней комнаты: — Дублер, ты где? Потом кто-то тихо, почти ласково постучал в дверь. Три раза. И в темноте никто не сказал, кто именно должен открыть.