❤️а войне человек обнажается быстро, как дерево по осени. Вся шелуха слетает за пару недель: сразу видно, кто с гнильцой, кто трусоват, а кто отдаст тебе последнюю сухую пару портянок и ещё скажет, что ему в мокрых «ноги закалять полезнее». Мы стояли во второй линии в густой лесополосе. Землянка у нас была справная — в три наката, с буржуйкой, сваренной из старого газового баллона, и лежанками из сосновых плах. Пахло там всегда одинаково: прелой хвоей, сырой глиной, соляркой, ядреным армейским чаем и дымком. И был у нас во взводе боец — Костя, а позывной, ну назовем его Лосем. Костя был феноменом природы. Росту в нем было метр девяносто пять, а весу — как в хорошем мешке овсянки. Длинный, тощий, руки ниже колен, шея тонкая, а сам жилистый, будто из авиационного троса сплетенный. Но главное его свойство — он лазал. Не просто лазал, а летал по вертикали. Где нормальный мужик в бронике и с автоматом кряхтит, матерясь и выискивая ступеньку, Костя делал одно неуловимое движение, цеплялся длиннющими пальцами за какую-нибудь невидимую щепку и уже сидел на макушке дуба. Антенну связи закинуть на сосну? Зовите Лося. Маскировочную сеть над блиндажом подвязать к веткам, куда даже птицы с опаской садятся? Костик уже там, висит на одной руке, второй вяжет узел и весело насвистывает «Траву у дома». Обезьяна, чистая обезьяна, только в камуфляже «мох» и с добрыми виноватыми глазами деревенского теленка. Парень он был золотой: не ныл, кашу варил отменную, на посту не спал, за пацанов стоял горой. Но был у Кости один грех. Страшный, невыносимый солдатский порок. Он абсолютно, категорически, патологически не умел класть вещи на место. В блиндаже, где на шести квадратных метрах живут четверо взрослых вооруженных мужиков, порядок — это не просто прихоть командира. Это вопрос выживания. А у Кости вокруг шконки всегда был эпицентр маленького бытового апокалипсиса. Один берц у него мог стоять у выхода, второй почему-то обнаруживался под печкой. Магазины вечно кочевали по чужим карманам. Ложка жила своей тайной жизнью, и Костя регулярно тырил мою, клятвенно обещая «щас поем и помою» — и, конечно, забывал её в консервной банке из-под тушёнки. Но хуже всего было с наушниками. Наушники у Кости были тактические, оливковые, с мягкими амбушюрами. Он без них на дежурство не выходил — уши у него с гражданки были чувствительные. И каждый божий день, перед каждым выходом, блиндаж погружался в спектакль одного актера под названием «Где мои уши?!». Костя метался, заглядывал в гильзы, перетряхивал спальники, топтался по чужим ногам, скулил, охал: — Мужики, ну кто взял? Ну признайтесь, смешно же было первые пять раз! Петя, это ты? Степаныч, глянь под своей пенкой! Мы терпели месяц. Потом ещё две недели. А в конце октября терпение у взвода лопнуло. В тот день Костя ушел на полевую кухню — вызвался помочь старшине приволочь термос с горячим борщом. На столе сиротливо лежали его злополучные наушники. Наш пулеметчик Степаныч — мужик основательный, за пятьдесят, с седыми моржовыми усами — молча снял наушники со стола, взвесил на руке и посмотрел на меня: — Всё, Санька. Чаша переполнена. Если он сейчас опять полчаса будет землю носом рыть перед выездом — я эти «чебурашки» ему к шлему эпоксидкой приклею. Давай проучим. — Как? — оживился я. — Спрячем в ящик со снарядами? — Мелко плаваешь, — усмехнулся Степаныч. — Мы его накажем его же оружием. Прямо над нашим блиндажом росла старая, расколотая еще весенним осколком сосна. На высоте метров восьми от неё отходил толстый сук, на котором болтался пустой деревянный ящик из-под сигнальных ракет — мы туда летом жестянки вешали от скуки. Высота приличная, лезть неудобно, кора скользкая от сырости. Степаныч крякнул, но лазать не стал — позвали нашего третьего, молодого разведчика Серегу, шустрого пацана. Тот с матом, подсаживаемый нами обоими, кое-как вскарабкался, засунул наушники в ящик, привязал к ветке рыжую ленточку от сухпайка и съехал вниз, ободрав рукав бушлата. Через двадцать минут в блиндаж ввалился счастливый Костя с термосом, из-под крышки которого восхитительно пахло чесноком и укропом.