| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

❤️ервым ожил дверной звонок. Электричества не было. А звонок вдруг сказал: — Др-р-р. Пушок остановился на лестнице, занимая её почти целиком. — Дома кто-нибудь есть? Из темноты капнуло. Потом ещё раз. — Есть, — ответил за дом Колба. — Но человек немногословный. Белаз посветил вниз. Луч выхватил облезлую стену, ржавые перила и табличку: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». — Нам можно, — сказал Гризли. — Мы уже практически родственники. Столько лет за эту жизнь переживаем. Пушок шагнул на последнюю ступеньку и упёрся плечами в дверной проём. Помолчал. — Здание административное? — Вроде бывшее управление, — ответил Белаз. — Чувствуется. Уже на входе препятствия. Он повернулся боком, втянул живот — скорее из уважения к архитектуре — и протиснулся внутрь. Так начался их первый вечер на новом месте. *** Осень стояла такая, что мокли даже вещи, которые никто не вынимал из рюкзака. Дождь третий день просеивался сквозь голые тополя. Во дворе бывшего управления лежала вывеска с выцветшими буквами. Крыльцо заросло бурьяном, в окнах темнели пустые рамы. От прежней важности здания осталась только доска объявлений, где под мутным стеклом по-прежнему требовали соблюдать трудовую дисциплину. Четверым русским бойцам предстояло обжиться в подвале. Там оказалось несколько комнат, узкий коридор и бывший архив. На стеллажах уцелели папки с надписями «Хозяйственная часть» и «Разное». Содержимое «Разного» за прошедшие десятилетия превратилось в однородную пыль. Зато потолок был крепкий. В дальней комнате не капало. А из маленького окна под потолком виднелась полоска двора. После предыдущего ночлега это уже считалось недвижимостью с хорошими перспективами. Белаз поставил сумку на пол. — Здесь спим. В соседней готовим. Пушок посветил на стол, заваленный бумагами. — А здесь у нас столовая. Надавил ладонью на край. Стол качнулся. Пушок подложил под ножку старый журнал. Надавил ещё раз. — Столовая принята в эксплуатацию. Пушок был самым широким и тяжёлым из четверых. Когда он снимал разгрузку, казалось, в помещении стало на одного человека больше. Табуретки под ним переставали скрипеть: сразу переходили к молитве. Позывной к нему прилип намертво. Зато всё, что требовало осторожности, почему-то доверяли именно ему. Он мог вынести спящего котёнка в ладони размером с совковую лопату, ни разу его не разбудив. Мог зашить чужую перчатку так, что шов не натирал. И первым замечал, если кто-то сидел слишком тихо. *** Белаз нашёл выключатель. Колба поймал его за запястье. — Погоди. — Я аккуратно. — Здесь аккуратно уже пробовали. В восемьдесят шестом. С тех пор никто не решился повторить. Колба снял перчатку, посветил на стену и вздохнул с такой глубиной, будто ему доверили не проводку, а семейную тайну. До службы он работал электриком. Позывной получил не за это: однажды трое суток берёг в рюкзаке стеклянную колбу для термоса, а потом сел на неё сам. Но к электричеству относился серьёзно. — Что там? — спросил Гризли. — Археология. Из стены торчали провода. Над ними виднелись ещё провода. Сбоку уходил куда-то третий провод, назначение которого, судя по всему, было известно только покойному председателю местного хозяйства. Колба оглядел потолок. — Последний электрик отсюда, наверное, на съезд партии уехал. И не вернулся. — Значит, дождались сменщика, — сказал Белаз. — Осилишь? Колба посмотрел на мокрые рукава товарищей, на сумки, поставленные в лужу, на Пушка, который уже пытался пристроить на столе чайник. — Осилю. Только сначала всё обесточим. И в щиток ко мне никто с советами не заглядывает. — А с уважением? — уточнил Пушок. — С уважением можно из другой комнаты. *** Сначала Колба нашёл ввод, убедился, что можно безопасно работать, и объявил: — Старую проводку оставляем историкам. Нам сделаю отдельный свет и зарядку. — И чайник? — с надеждой спросил Пушок. Колба посмотрел на него. Пушок вздохнул: — Понял. Размечтался.