| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

И фамилию — тоже, хотя её никто и никогда на этой частоте не называл. — Ответь, — сказал Фаза. Техник не двигался. — Кто это? — повторил Дублер. В рации щёлкнуло. — Дублер, не выходи. Нас слышишь? Не… Голос оборвался. Теперь к ним повернулась Лена. — Это они? — спросила она. Дублер не знал, что сказать. Он услышал в рации собственный позывной и вдруг понял, что во всём этом шуме ему хочется не приказа и не подтверждения, а простого слова: «Дома». Чтобы кто-нибудь сказал: «Всё, возвращайся». Чтобы дверь открылась в кухню, где пахнет супом и тёплым хлебом. Чтобы жена спросила, почему он так поздно. Чтобы дочь бросила синий шарф на стул. Вместо этого рация молчала. — Пойдём через лестницу, — сказал он. — Другого нет. Сусанин медленно покачал головой. — Тогда ты ведёшь. Дублер посмотрел на него. На секунду между ними возникло всё, что они не произносили: усталость, злость, страх за остальных, желание остаться живыми и стыд за это желание. — Я веду. Они двинулись. *** Лестница вела вниз, в подвал, где они уже были. На стенах проступала влага. Пыль оседала на плечах. Где-то наверху звенело стекло. Техник шёл последним и всё время смотрел на рацию. Прибор молчал, но он не опускал его. Ему казалось, что если отпустить, голос снова исчезнет — окончательно, уже не в помехах, а из мира. У нижней площадки Фаза остановился. Женщина обмякла у него на руках. — Нина? — позвал он. Она не ответила. — Нина, слышите меня? Лена бросилась к ней, но Дублер удержал девочку. — Мама! Фаза осторожно уложил женщину на ступеньку, проверил дыхание. Потом поднял глаза на остальных. Его лицо стало очень спокойным — тем спокойствием, которое приходит, когда человек уже сделал всё возможное и теперь боится назвать результат. Дублер отвернулся. Не потому что не хотел видеть. Потому что должен был смотреть на лестницу. — Она дышит, — сказал Фаза. — Пока. Лена вырвала руку и опустилась рядом с матерью. Положила ладонь ей на щёку. — Мам, мы сейчас выйдем. У Дублера зазвенело в ушах. Или это была рация. Или далёкий удар, который он не услышал, но который уже шёл к ним через бетон. Сусанин присел у дверного проёма, выглянул наружу и тут же отпрянул. — Назад. — Что там? — спросил Техник. — Назад, говорю. Но отступать было некуда. За их спинами — лестница и тёмная комната. Перед ними — улица, которой Сусанин не доверял. Сверху посыпалась штукатурка. Лена закрыла мать собой, будто маленькое тело могло удержать потолок. Техник прижал рацию к груди. Она неожиданно хрипнула. — …приём… Дублер… если слышишь… Техник поднял голову. — Это наши. — Пусть назовут контрольную, — сказал Сусанин. Рация щёлкнула, и голос ответил: — …не могу… помехи… выйдите… на связь… Техник смотрел на прибор. На его лице отразилось что-то похожее на надежду, и от этого стало ещё тяжелее. Надежда была не светом — тонкой проволокой, за которую хватались, пока не понимали, что она режет ладонь. Дублер наклонился к рации. — Кто говорит? Пауза. Потом голос произнёс: — Папа? У Дублера дрогнули пальцы. Он не услышал собственного дыхания. Не услышал ни Сусанина, ни Фазу, ни шороха пыли. Только это слово — невозможное, детское, вынырнувшее из шипения. — Папа, ты где? Техник отдёрнул рацию, будто она обожгла его. — Это не она, — быстро сказал он. — Дублер, не слушай.

Он проверил дыхание, нащупал пульс, спросил, где болит. Женщина ответила не сразу. Казалось, она больше устала от самого вопроса, чем от боли. Техник поставил рацию на подоконник и повёл ручку настройки. Шум то усиливался, то оседал, как вода в пустой трубе. — Дублер, — позвал Сусанин. В его голосе не было паники. Это было хуже. Дублер обернулся. Сусанин стоял в коридоре и смотрел на лестницу. — Что? — Сюда идут. — Кто? — Не знаю. Снаружи коротко стукнуло. Потом ещё раз. Лена прижалась к матери. — Это они, — прошептала она. — Кто «они»? — спросил Дублер. Девочка не ответила. Может, не знала. Может, знала слишком хорошо. Техник надел наушники. — Связи нет. — Пытаешься вызвать? — Пытаюсь понять, кто на частоте. — И? — Пока только помехи. Из рации донёсся голос — едва различимый, рваный, словно его протаскивали через щебень: — …приём… свои… повторяю… Техник резко повернул ручку. — Слышали? — Что? — спросил Фаза. — Кто-то есть. Голос исчез. Снова только шипение. Фаза закончил перевязку и поднял глаза на Дублера. — Можем вывести их через двор. Но женщину придётся нести. — Она пойдёт? — спросил Дублер. — Не знаю. Попробуем. — Не «попробуем», а надо, — вмешалась Лена. Она сказала это тихо, но так твёрдо, что все замолчали. — Мама сама не дойдёт. Никто не ответил. Снаружи гул прошёл над домом и удалился. Или просто изменил направление. Дублер посмотрел на дверь, на комнату, на четырёх людей, которых ещё час назад считал своей главной ответственностью. Теперь их стало шестеро. Он знал, что в его руках уже не помещалось столько жизней. Но руки всё равно протянулись. — Фаза, берёшь женщину. Техник — рацию и аптечку. Сусанин, путь. — Путь уже закрыт, — сказал Сусанин. — Тогда найди другой. Сусанин не ответил. Он смотрел в тёмный коридор, словно за ним был не выход, а какое-то решение, которое ещё можно не принимать. *** Они успели спуститься на полэтажа. Женщина держалась за плечи Фазы. Он тащил её, прижимая к себе, и каждый раз, когда она стонала, тихо говорил: «Ещё немного». Хотя никто не знал, сколько именно это «немного» продлится. Лена шла рядом с Дублером и держала его за рукав. Она не плакала. Дублеру хотелось, чтобы плакала — тогда он мог бы хоть как-то понять, что ей страшно. Но Лена смотрела перед собой, сжав рот, и в её молчании было что-то взрослое, неправильное. Сусанин остановился у пролома. — Нельзя туда. — Почему? — спросил Техник. — Потому что там движение. — Чьё? — Не знаю. — Ты же всегда знаешь, — сказал Фаза. Сусанин коротко взглянул на него. — Вот именно. Они замерли. Секунды вытянулись в липкую нить. Техник держал рацию у уха. Дублер — Ленино запястье, чтобы она не вырвалась вперёд. Фаза — женщину, которая дышала ему в шею. Четверо взрослых, две гражданские, одна лестница, два выхода и ни одного хорошего решения. Рация снова ожила: — …группа… вы где… ответьте… Техник поднял голову. — Слышите? Это свои. — Может быть, — сказал Сусанин. — Назови позывные! — крикнул Техник в рацию. — Кто говорит? Шипение. Потом голос, совсем близко: — …Дублер… приём… Дублер… Дублер замер. Голос был похож на голос их командира. Почти. В помехах, в треске, в провалах связи человеческий голос легко превращался в другой. Но произнесли его позывной отчётливо.

— Там могли остаться гражданские. — Двое суток назад его накрыло, — заметил Сусанин. — Могли уйти в подвал. — Могли. Сусанин не спорил. Он просто произнёс это так, что «могли» звучало почти как «не вернутся». Дублер посмотрел на него. — Проверим. И это не было героизмом. Не было красивым решением. Просто Дублер уже однажды прошёл мимо двери, за которой кто-то звал на помощь. Потом он выяснил, что там, скорее всего, никого не было. Но с тех пор в его памяти оставался голос — не настоящий, не записанный, а придуманный им самим. Он слышал его во сне, в дороге, при включённой рации. Порой человек идёт обратно не за теми, кого можно спасти. Порой он идёт, чтобы хотя бы раз не оставить за спиной собственную вину. — Выдвигаемся, — сказал Дублер. *** Теперь дверь двигалась. Девочка стояла в щели, придерживая её обеими руками. На ней была чужая куртка, слишком большая, рукава закрывали пальцы. На щеке — серая полоса. Сзади, в темноте, кто-то кашлянул. Техник сделал шаг. — Дублер… — Вижу. — Там может быть кто угодно, — сказал Сусанин. Он не повышал голоса, но смотрел не на девочку, а на окна напротив. — Там ребёнок, — ответил Дублер. — Я вижу. Девочка снова заговорила: — Там мама. Ей плохо. Фаза медленно убрал автомат ниже. Он знал, как выглядят люди, которым плохо. Видел таких достаточно. И всё же слова «мама» и «плохо» каким-то образом возвращали мир в обычные размеры: не карта, не сектор, не позиция — человек в комнате и ребёнок у двери. — Как тебя зовут? — спросил Фаза. — Лена. — А мама? — Нина. За дверью снова кашлянули. Дублер опустил оружие. Сусанин резко повернул голову к улице. В его взгляде появилось то самое выражение, которое остальные научились узнавать: он услышал или почувствовал что-то, чего они пока не слышали. — Нам надо уходить, — сказал он. — Дай минуту, — ответил Дублер. — Минуты нет. — Тогда дай тридцать секунд. Сусанин стиснул челюсть. Техник посмотрел на Дублера, затем на девочку. У Фазы пальцы уже лежали на застёжке аптечки. Всё происходило слишком быстро и слишком медленно одновременно. Гул снаружи нарастал. В воздухе дрожала пыль. Лена смотрела на них, не понимая, почему взрослые медлят. А Дублер вдруг вспомнил, как дочь в первый класс пошла с синим шарфом. Вспомнил не лицо даже — руки: маленькие, красные от холода, она тянула шарф вверх и никак не могла застегнуть куртку. «Пап, ну подожди же». Он подождал. Теперь он шагнул к двери. — Дублер! — рявкнул Сусанин. Дублер не остановился. Фаза бросился следом, Техник за ним. Сусанин остался у пролома, всматриваясь в улицу и ругаясь сквозь зубы. Потом тоже двинулся — потому что четверо означали четверо, даже если один из них не прав. Дверь распахнулась. *** В комнате было темно и тесно. Пожилая, грузная женщина лежала на старом матрасе, подложив под голову свёрнутую куртку. Она дышала тяжело, с хрипом. На полу рядом стояла пластиковая бутылка, на подоконнике — миска с водой. Больше ничего. — Сколько вас? — спросил Дублер. — Мы одни, — ответила женщина. — Давно здесь? Она отвела взгляд. Лена сразу подошла к ней и взяла за руку. Женщина попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. Фаза присел рядом, открыл аптечку. Действовал быстро, без лишних слов, но руки у него стали какими-то чужими — осторожными, почти нежными.

Дорога до дома с подвалом заняла почти час. Сусанин шёл впереди, ступая осторожно, не потому что боялся наступить на мину, а потому что слушал землю. Так он сам говорил. Сусанин был геодезистом и до войны измерял расстояния, высоты, уклоны. Он привык доверять цифрам, а потом стал доверять ветру, запаху гари и тому, как дрожит под подошвой битый кирпич. — Здесь не ходим, — сказал он у перекрёстка. — Почему? — спросил Фаза. Сусанин посмотрел на улицу. — Не нравится. — У тебя всё не нравится. — Значит, я последовательный. Они свернули во двор. Слева стояла сгоревшая легковушка. Внутри, на пассажирском сиденье, лежал детский рюкзак — розовый, с блестящей нашивкой в виде луны. Дублер задержал взгляд на нём, потом заставил себя идти дальше. В детстве ему казалось, что вещи после людей просто остаются. Куртка на крючке, чашка на столе, ботинки у двери. Он не понимал, что иногда вещь становится страшнее самого отсутствия. Потому что её можно потрогать. Потому что она будто ждёт. На улице впереди раздался короткий треск. Все легли. Не сразу, не красиво — рухнули, каждый куда пришлось. Дублер ударился коленом о бетон, Фаза прижал к груди аптечку, Техник уткнулся лицом в пыль. Над ними хлопнуло, и с крыши осыпалась мелкая крошка. — Дальше не пойдём, — сказал Сусанин. — Обойдём? Он помолчал. — Обойдём. Никто не спросил, насколько далеко. В таких местах расстояние измеряли не метрами, а тем, сколько раз успеешь подумать о доме. Они двигались короткими перебежками, от стены к стене. В одном подъезде пахло сыростью и чем-то сладким, испорченным. В другом на лестнице лежал раскрытый чемодан — с аккуратно сложенными детскими вещами. Кто-то собрался уехать и не успел. Или уехал, а чемодан оставил. У войны всегда было несколько версий одной правды, и ни одна не помогала. У развалин школы Фаза заметил на стене цветной рисунок. Синий дом, зелёная трава, красное солнце, четыре человечка, взявшиеся за руки. — Смотри, — сказал он. — Тоже группа. — У них с экипировкой получше, — отозвался Техник. — Ни одного бронежилета. Фаза посмотрел на рисунок и больше не улыбался. *** Подвал оказался почти пустым. В углу стоял опрокинутый стул, у стены — жестяное ведро, на полу валялись осколки стекла. На кирпиче мелом кто-то написал: «Мы здесь». Ниже была нарисована стрелка, направленная вглубь, к кладовой. Дублер провёл пальцами по буквам. Мел размок, осыпался на ладонь. — Может, люди? — спросил Фаза. — Может, были, — ответил Сусанин. Радиостанция коротко треснула. Техник поднял её к уху, покрутил ручку, выругался. Вместо ответа шёл плотный шум. — Связь пропала? — Пока нет. Просто хрипит. — У тебя всё «просто хрипит», — сказал Фаза. — Раньше ты так же про магнитофоны говорил? Техник не ответил. До войны он чинил старые магнитофоны и проигрыватели в маленькой мастерской. Иногда люди приносили ему аппараты, которые давно следовало выбросить. Он всё равно разбирал их, чистил, менял ремешок, подпаивал отвалившийся провод — и через день клиент возвращался за своей пластмассовой коробкой, из которой снова звучал голос давно умершего певца. Технику нравилось, что вещи можно вернуть к жизни. Нравилось, что, если найти причину поломки, она перестаёт быть тайной. Здесь причина была ясна. И от этого легче не становилось. — Надо проверить дом напротив, — сказал Дублер.

— ❤️е открывай! — закричал Дублер. Но дверь уже двигалась. Она ползла внутрь медленно, с тихим скрежетом, будто кто-то по ту сторону тянул её не рукой, а временем. В узкой щели показалось детское лицо. Грязное, белое от пыли. Глаза огромные — не испуганные даже, а усталые. Такие глаза бывают у стариков и у тех, кто слишком долго ждал, что взрослые наконец объяснят, что происходит. Техник поднял ладонь, требуя тишины. Фаза застыл за его спиной, стискивая автомат. Сусанин, лежавший у пролома, повернул голову к улице. Снаружи что-то гудело. Дублер смотрел на девочку и не мог заставить себя моргнуть. Ему вдруг вспомнилась дочь: утром, в прихожей, она не хотела идти в школу без синего шарфа. Он тогда торопился, ругался, на ходу искал ключи. «Пап, ну подожди же». Он подождал. Всего полминуты. Теперь эта полминуты жила в нём отдельно от всего остального — маленькая, упрямая, почти счастливая. Девочка раскрыла рот. — Там… — сказала она. И гул над улицей стал громче. Дублер шагнул к двери. *** За несколько часов до этого они ещё знали, куда идут. Именно так потом вспоминал Техник: не «куда должны были идти», не «куда приказали», а просто — куда идут. По дороге, отмеченной на карте тонкой синей линией; мимо двух разбитых домов, через двор, где лежал перевёрнутый детский велосипед, затем к подвалу с выбитой дверью. На карте всё было просто. На земле любой простой путь оказывался длиннее, грязнее и страшнее. Их было четверо. Дублер шёл первым, потому что был старшим. Техник — последним, потому что лучше других умел чинить рацию и потому что никто не хотел оставаться за его спиной. Сусанин выбирал дорогу. Фаза нёс аптечку и почти всегда шутил, даже когда шутить было нечем. Накануне ночью Фаза сказал: — Вот вернёмся, я открою пекарню. Не эту, где все на бегу покупают, а нормальную. Чтобы утром заходили, а там хлеб, музыка и никто никуда не торопится. — Музыка в пекарне? — спросил Сусанин. — Тихая. Для тех, кто не выспался. — Так это не пекарня, а лечебница, — сказал Техник. Фаза улыбнулся. В темноте его лицо казалось моложе. — Ну и отлично. Буду лечить людей булками. Дублер ничего не ответил. Он сидел у стены и слушал рацию, в которой потрескивали чужие голоса. Один из них произнёс позывной, другой ответил, третий исчез посреди фразы. Война умела отнимать людей без паузы, без объяснения. Иногда после пропажи оставался только шум — длинный, равнодушный, как дождь по крыше. Дублер подумал о доме. О том, что давно не слышал, как дочь смеётся не в телефон, а рядом. Он знал её смех до последнего оттенка: сперва короткий вдох, потом всхлип, потом она зажмуривалась и пыталась перестать, но только сильнее смеялась. Знал — и не мог вспомнить, когда слышал это в последний раз. — Ты опять ушёл куда-то, — заметил Техник. — Я здесь. — Ага. Только глазами уже в отпуске. Дублер усмехнулся, но улыбка не удержалась. Он проверил ремень, магазины, застёжку на бронежилете — всё, что можно было проверить руками, чтобы не проверять себя. В этом была одна из немногих привычек, которые спасали: считать. Патроны. Шаги. Людей. Минуты между разрывами. Пока считаешь — кажется, будто мир ещё поддаётся порядку.

СВО это... коты и кошки, которые не хотят быть китами и кишками 😼🫸🏻 🐳

Кому снега насыпать? С наилучшими пожеланиями из Сибири☃️ Бережно передаем эстафету Москве 😌

❤️дорово ночевали, люди добрые да труженики славные! Шлем вам поклон земной да весточку из краёв лесных да степных. Сказывают старцы, а мы в окопах на ус мотаем: пришёл понедельник — отворяй ворота трудовые! Посему на грядущую седмицу шлём вам наказ да тёплые пожелания: Пусть всякая работа в руках ваших не буксует, а ладится-спорится, будто тесто на добрых дрожжах! Начальство пусть глядит кротко да ласково, аки сытый кот на печке, станки, компьютеры да инструменты пусть не взбрыкивают, отчёты сами в ровные строчки укладываются, а кофе поутру бодрит крепче богатырского посвиста! Ежели нападёт средь бела дня злыдень-зевота или лень окаянная — гоните их прочь улыбкой широкой да шуткой меткой! А самое главное, родные наши: держите помыслы светлыми, а сердца — тёплыми. Где доброе слово скажете, где плечо подставите, где просто улыбнётесь уставшему прохожему — вот из таких малых зёрнышек и куётся наша общая сила. Мы здесь своё дело знаем туго, рубежи держим крепко, а вы в тылу горите своим трудом и берегите друг друга! С Богом в душе, с правдой в делах, да все вместе — от мала до велика! Дружно ведь и горы свернуть — пара пустяков. Славной, лёгкой вам рабочей недели!

Дорогие братья, сестры, земляки! В День памяти войсковой казачьей славы, мы,от всего сердца обращаемся к вам. Сегодня казачья слава — это не просто страницы учебников истории и память о подвигах наших дедов. Она выковывается здесь и сейчас. Огромное число казаков со всех уголков нашей земли сегодня стоят плечом к плечу на рубежах СВО, верные присяге, христианской вере и заветам предков. В каждом бою, в каждом непростом дне живет та самая несокрушимая казачья воля, честь и преданность Отечеству. И сегодня этот день особенным образом переплетается с тихой, но глубокой отцовской мудростью. Ведь абсолютное большинство из нас — не только воины, но и отцы. Там, за нашими плечами, — наши семьи, мирный сон наших детей и их будущее. Защищать Родину — значит быть истинным Отцом: быть щитом, опорой, показывать пример мужества, чести и верности своему долгу. Мы знаем, ради чего стоим. И знаем, кто ждёт нас дома. От всей души желаем каждому воину, каждому казаку и каждому отцу крепкого духа, божьей помощи, нерушимой веры и скорейшего возвращения домой с Победой. Пусть Покров Пресвятой Богородицы хранит наши полки и бережёт наши семьи. С Днём войсковой казачьей славы! И с Днём отца, дорогие наши братья!

Маскировка их боялась

СВО это... Стиль 🃏😎🤌

А когда душа оттаивает после холода и страха, это больнее всего. Она болит, как обмороженные пальцы у огня: колет, жжёт, выворачивает наизнанку. Странная штука — человеческая память. На войне ты обрастаешь панцирем, становишься чёрствым, учишься не привязываться, не жалеть себя. Потому что иначе не выдюжить. Но приходят эти простые строчки — и смывают всю броню к чертям. Ты понимаешь, что вся твоя жизнь, всё то, ради чего ты вообще дышишь на этом свете — оно умещается в этой песне. Не в громких речах, не в лозунгах. А в памяти о том, как девчонка смеялась под зонтом, как пахло сено на сеновале у бабушки, как провожали тебя всем двором… И эта земля здесь — она ведь точно такая же. Этот барак когда-то строили чьи-то отцы. На этой гармони играли на чьей-то свадьбе. Сюда, в эту донбасскую степь, когда-то тоже приходила весна — буйная, цветущая яблонями и вишнями, шумная от детских голосов. И люди здесь пели эти же самые песни. Они у нас одни на всех. И боль одна. И земля одна. Колька допел. Пальцы его замерли на ладах, и гармонь плавно, долго выпускала воздух, словно тоже затихала на ночь. В бараке повисла такая тишина, что было слышно, как гудит тяга в печной трубе и как за окном редкие тяжёлые капли бьют по ржавому железу. Никто не пошевелился. Димка украдкой утёр лицо грязным рукавом, шмыгнул носом и тихо, будто боясь спугнуть что-то хрупкое, спросил: — Коль… а сыграй ещё. Про Заречную. Колька не ответил сразу. Погладил шершавый перламутровый бок гармони, посмотрел в пляшущий огонёк буржуйки и негромко, с какой-то бесконечной, усталой мудростью произнёс: — Сыграю, браток. Обязательно сыграю. Доживём до утра — и ещё споём. А весна… весна никуда не денется. Земля устанет от железа — и расцветёт. Сам увидишь. Он достал папиросу, чиркнул спичкой. Крошечный огонёк на секунду выхватил из полумрака его усталое, изрезанное морщинами лицо. И от этого простого огонька в холодном бараке вдруг стало на удивление тепло. Будто мы уже наполовину дома.

❤️умерки на Донбассе осенью падают быстро, будто кто-то накрывает израненную степь старым серым брезентом. Земля остывает, отдавая накопленную за лето память, и от чернозёма поднимается густой, горьковатый пар — пахнет прелой полынью, мокрым углём и остывающим железом. Мы забились в остов длинного барака — то ли бывшей шахтной конторы, то ли рабочей столовой. Крыша наполовину обвалилась, но в дальнем закутке уцелела чугунная буржуйка. Трубу вывели в разбитую форточку, натолкали сырых дубовых веток, и печка тяжело, сердито заурчала, понемногу выгоняя промозглую сырость. Колька «Буй», наш сапёр — молчаливый, сорокалетний мужик из-под Архангельска, у которого глаза всегда казались выцветшими от северных ветров, — шарил по углам, искал, чем бы заложить дыру в стене. И наткнулся на железный ящик под верстаком. Вытащил оттуда свёрток: засаленную армейскую плащ-палатку, а в ней — гармонь. Бордовая, с тусклыми узорами, побитая временем и осколками штукатурки. Ремешок один оборван, подвязан куском телефонного провода-«полёвки». Видно, хозяин берёг её до последнего, прятал, думал вернуться… Колька присел на корточки у печной дверцы, положил гармонь на колени. Руки у него загрубевшие, пальцы чёрные от въевшейся копоти и оружейного масла, негнущиеся от сырого холода. Он долго грел ладони над трубой, дышал на них, а потом тронул клавиши. Робко, несмело. Гармошка отозвалась сдавленным, глубоким вздохом — так вздыхает человек, которого долго не замечали, а потом вдруг спросили: «Как ты, живой?» И Колька заиграл. Не плясовую, не браваду какую-нибудь, а ту самую, заветную: «Когда весна придёт, не знаю. Придут дожди… Сойдут снега… Но ты мне, улица родная, И в непогоду дорога…» Голос у него оказался негромкий, чуть надтреснутый, с мягким северным оканьем. И всё. Барак словно растворился. Стены эти посечённые, мешки с землёй, ящики, оружие — всё куда-то отступило в темноту. Сидишь, прислонившись спиной к шершавому кирпичу, держишь в ладонях горячую жестяную кружку с чифирем, чтобы согреть пальцы, а перед глазами — совсем другое. Осень… Ведь сейчас и дома осень. Вспоминаешь свою улицу. Не парадный проспект, нет. Тот самый кривой переулок, где под ногами хлюпают мокрые кленовые листья, налипая на ботинки. Двор, где на турнике вечно сохло чьё-то постельное бельё, хлопая на ветру, и пахло мылом «Хозяйственным» и осенней свежестью. Окно на втором этаже, в котором по вечерам горел желтоватый абажур. Отец сидел за столом, читал районную газету в очках с замотанной изолентой дужкой, а мать на сковородке переворачивала рыбу, и этот запах стоял в подъезде до самого чердака. «Мне всё здесь близко, всё знакомо. Всё в биографии моей: Дверь комсомольского райкома, Семья испытанных друзей…» Господи, а ведь правда — «семья испытанных друзей». Я посмотрел на ребят. В полумраке, при красных отблесках из поддувала, их лица казались высеченными из камня. Вон сидит Димка, двадцать один год парню, позавчера на руках вытащил тяжелораненого товарища под миномётным дождём, а сейчас сидит, обхватив руками колени, и губы кусает. Вон старшина наш, дед уже по нашим меркам, за пятьдесят — отвернулся к тёмному углу, плечи опустил, и видно, как вздрагивает спина под бушлатом. Не плачет в голос, нет — просто душа оттаивает.

Оказалось, дрозды не будь дураками: натаскали веточек, мха, а для армирования и мягкости надергали обрезков полевого связного кабеля и цветных стеклянных нитей оптоволокна, которые связисты выбрасывали после зачистки. Гнездо переливалось в солнечных лучах жёлтыми и синими нитями, как маленькая космическая станция в кроне старого вяза. Лосяш аккуратно расстегнул нагрудный подсумок. Мать-дроздиха сначала шарахнулась на соседнюю ветку, заверещала пуще прежнего, но Лосик начал что-то тихо и ласково бубнить себе под нос — тем самым тоном, каким деревенские мужики заговаривают испуганных лошадей. Он бережно вынул птенцов и одного за другим опустил в оптоволоконную чашу к остальным братьям. И произошло то, от чего у нас внизу даже мороз по коже пробежал, несмотря на тридцатиградусную жару. Дроздиха вдруг замолчала. Сделала пару коротких перескоков по ветке, подобралась к самому гнезду, заглянула внутрь — и её истошный, режущий уши крик мгновенно сменился. Она запела. Это было тихое, частое, невероятно мягкое стрекотание и щебет — птичье «спасибо», понятное на любом языке мира. Она села на край гнезда, расправила крылья и накрыла всё своё беспокойное семейство. Лосяш поправил аппаратуру, щёлкнул тумблером, проверяя сигнал, и начал спуск. Спрыгнул он на мягкую траву почти бесшумно. Рожа у него была пыльная, на щеке след от древесной коры, но улыбка — шире каски. Зубы белеют, глаза горят. Мы со старшим стояли, глядя на него, и вдруг командир, не удержавшись, тихонько захлопал в ладоши в своих тактических перчатках. Я присоединился. — Ну ты даёшь, бабуин крылатый, — покачал головой старший, но в голосе не было ни капли злости, одна сплошная теплынь. — Спас десантуру. — А то, — гордо шмыгнул носом Лосяш. — Жить-то всем охота. Мы быстро собрали инструмент и пошли по лесополке обратно к нашему опорнику. Война никуда не делась — вдалеке привычно ухал тяжёлый калибр, в небе где-то высоко тянул полосу реактивный штурмовик, на плечах висели пудовые броники. Но на душе было удивительно легко и спокойно. Казалось бы — глупость несусветная: рисковать головой, тратить драгоценное время на открытом участке ради двух слепых комков перьев и пуха. Лишние телодвижения, за которые по боевому уставу по голове не погладят. Но пока ты способен среди всей этой грязи, железа и гари залезть на дерево, чтобы вернуть птенца матери, — ты остаёшься человеком. А значит, мы обязательно вывезем.

Мы их не трогали, они к нам со временем тоже пригляделись — только хозяйка гнезда, суетливая пятнистая птица, всякий раз нервно цокала, когда в её владения снизу вторгался человек. В то утро мы подошли к точке втроём: я, старший группы и Лосяш. Шли тихо, прислушиваясь к воздуху — небо было относительно чистым, но на войне тишина всегда подозрительна. И тут Лосяш, шедший впереди, резко замер на полушаге и отшатнулся, выставив руку: — Стой! Под ноги гляди! Я чуть не влетел ему в спину. Опустили глаза. В сухой прошлогодней траве, прямо на натоптанной тропке, лежали два крошечных комочка. Голые, слепые, с редкими сизыми пушинками на коже и непропорционально огромными ярко-жёлтыми клювами. Они раскрывали эти клювы на ширину плеч и истошно, из последних силёнок пищали на всю посадку. Ветер дунул сильнее, ветка качнулась, и птенцы выпали вниз. Чудом не разбились о землю, смягчила трава. И в этот же момент сверху начался форменный концерт. На высоте примерно третьего-четвёртого этажа на ветке металась мать-дроздиха. Но верещала она не с обычной птичьей злостью, а с какой-то отчаянной материнской паникой. И вниз спуститься не может — на ветру в разорённом гнезде сидели остальные птенцы, их бросить нельзя, — и этих снизу слышит. Ор стоял такой, будто мы попали в филиал роддома: снизу визг, сверху крик, солнце жарит, броня давит на плечи. — Выпали, бедолаги, — почесал затылок Лосяш. — Лось, у нас десять минут на замену батареи, потом у «соседей» пересменка, дрон полетит, — напомнил старший, нервно оглядывая небо. — Пошли по задаче. Природа сама разберётся. Лосяш посмотрел на старшего своими круглыми, наивными глазами. В этих глазах не было упрёка, там читалась простая, железная логика степного парня: «Ну как разберётся? Растопчем же. Или муравьи сожрут». — Командир, да я мигом. Одна нога здесь, другая там, — тихо сказал он. Старший тяжело вздохнул, сплюнул через губу и махнул рукой: — Давай. Только без цирка. Лосяш тут же развил бурную деятельность. Мелкая моторика ему не давалась, но тут он действовал с неожиданной, почти хирургической деликатностью. Снял с пояса мягкий утилитарный подсумок, вытряхнул из него запасные стяжки и изоленту, постелил внутрь чистую ветошь. Надел тонкие стрелковые перчатки: — Чтобы человечьим духом не воняло, а то мамка бросит, — со знанием дела прошептал он. Аккуратно, двумя пальцами, словно беря в руки капсюль-детонатор, он поднял одного желторотика, потом второго. Опустил в карман на груди, застегнул липучку ровно настолько, чтобы птенцы не вывалились, но и воздух поступал. — Всё, экипаж на борту, — доложил Лосяш. И полез. Смотреть на то, как Лосик работает на деревьях, всегда было отдельным удовольствием. Он не карабкался — он тёк по дереву вверх. Зацепился за сухой выступ, подтянулся на одних пальцах, перекинул жилистую ногу через сук, пружинисто толкнулся — и вот он уже на уровне второго этажа. За спиной автомат на трёхточке болтается, на груди ценный пищащий груз, а он даже дыхание не сбил. Добравшись до нужной развилки, Лосяш замер. — Ну чего там? — не выдержал я, снизу прикрывая сектор. — Да тут гнездо… хайтек чистой воды, — донёсся сверху приглушённый шёпот. — Парни, прикиньте, они его из оптоволокна свили! Мы со старшим переглянулись.

❤️оворят, на войне каждый находит своё истинное призвание. Кто-то виртуозно крутит гайки на израненных «буханках», кто-то по звуку за пять секунд отличает выход 120-й мины от работы танкового орудия, а у нас во взводе был Лосяш. Лосяш — это не позывной из приказа, позывной у него был строгий, армейский, но звали его все исключительно так. Лосяш представлял собой уникальный образец человеческой эволюции: тонкий, как жердь, жилистый, словно сплетённый из бронежилетного кевлара, и абсолютно неутомимый. Головой глубоко размышлять он не любил — мелкая моторика и шахматные комбинации вводили его в глубокий ступор, зато бегать, таскать цинки и скакать по любым вертикальным поверхностям он мог сутками. Главное было — поставить ему задачу максимально прямо, без абстракций: «Вон туда. Взять то. Принести сюда. По дороге ничего лишнего руками не трогать». Если инструкция соблюдена — Лосяш сделает всё в лучшем виде. Надо понимать, что такое наша война на этих просторах. Это степь. Бесконечная, выжженная солнцем или замешанная в жирный чернозём равнина. Любая доминанта — водонапорная башня, труба котельной, опора ЛЭП, вышка связи — живёт ровно до первого обнаружения. Туда прилетает всё, от «Градов» до корректируемых снарядов, превращая металл и бетон в мелкий щебень за считаные часы. Остаются только лесополки. Старые, посечённые осколками посадки: дубы, ясени, клёны. Снести посадку под ноль куда сложнее, чем вышку, поэтому вся жизнь связи и разведки переехала в кроны. И вот тут Лосяш превращался в бога Олимпа. Пока нормальный человек в бронике пыхтит, скользит берцами по коре и материт законы физики, этот бабуин хватал зубами ретранслятор, забрасывал за плечо кабель и уходил в небо по гладкому стволу без сучков. Он монтировал антенны, вешал на макушках камеры с батареями — чтобы в щель между ветками держать под прицелом «глазка» нужный перекрёсток или мостик, — снимал зависшие в ветвях чужие и свои «птички» и мастерски лепил ложные цели. Волонтёры как-то с душой привезли нам складную телескопическую алюминиевую лестницу. Мы посмотрели на неё, потом на небо, где постоянно жужжат вражеские крылья, и тихонько убрали её в блиндаж. Лестница на передке — верная смерть: на солнце бликует, гремит, габариты такие, что с ней в зелёнке ползать — это цирк с конями. Любая самоделка из палок — тоже палево. А Лосяшу лестницы были без надобности. У него на подошвах и пальцах будто невидимые присоски росли. Однажды он по дурости спрыгнул с борта КамАЗа в колею и подвернул ногу так, что схлопотал трещину. Вот тогда плакал весь взвод. Мы сидели внизу, глядели на шестнадцатиметровые раскидистые дубы и искренне тосковали: повторять его кульбиты с нашими костями и весом за девяносто кило никто не горел желанием. Но Лосик отлежался, сросся и снова полез в кроны. История эта случилась в начале лета. Было у нас одно заветное дерево на краю посадки. Здоровенный, кряжистый вяз, переживший не один артналёт. Мы там регулярно подшаманивали связной репитер и меняли аккумуляторы на скрытой оптике. Дерево мы знали как свои пять пальцев, и не только мы. На развилке толстых ветвей, прямо над нашей аппаратурой, давно обосновалась семья дроздов.

Родные! Хотели бы поделиться с вами очень душевным альбомом: сербские, белорусские и русские стихи, старообрядческие напевы и духовные песнопения. Три композиции записаны совместно с Хором Сретенского монастыря. Музыка непростая, на особый вкус — но, возможно, именно в ней кто-то найдёт свою отдушину и исцеление ❤️‍🩹 *личная рекомендация

IV. — Эй! Живые?! Сюда! Сюда, блядь, бегом! Голос был далёким, будто из глубокого колодца. Ковалёв уткнулся лицом в край переднего окопа нашей «первомайки». Он больше не мог сделать ни одного движения. Пальцы левой руки окончательно вывихнулись и застыли сухими крючьями. Из окопа выскочили двое. В брезентовых дождевиках, с автоматами за спиной. — Сука, да это же Степь! И Дэн с ним! — Живой?! — Пацан дышит! Хрипит, но дышит! Быстро, срезай жгуты, тащи в блиндаж! Чьи-то сильные руки подхватили Дениса Морозова. Ковалёв чувствовал, как тело парня оторвали от его спины. Связывающий их провод звякнул и порвался. — Дышит... — пробормотал Ковалёв. Его губы едва шевелились. — Чижик... дышит? — Дышит твоя птица, дед! Живой он! — над ним наклонился молодой мед с позывным «Док». — Давай, Степь, подставь плечо, сейчас мы тебя... Мать твою! Ребята, подсобите! У деда вся спина наружу! Спины нет! Парни попытались поднять Ковалёва, но он тяжёлым, налитым свинцом мешком рухнул обратно на землю. — Не надо... — тихо сказал Ковалёв. Звон в ушах неожиданно пропал. Наступила удивительная, небывалая тишина. Пропал шум артиллерии, пропал свист пуль, исчезло жужжание дронов. Снег падал прямо ему на открытые глаза. Но Ковалёв больше не моргал. Песчинки грязи больше не резали белки. — Степь! Степь, держись, браток! — Док судорожно пытался всадить шприц-тюбик с промедолом ему в бедро, но игла гнулась о заскорузлые от крови и морозной грязи штаны. — Степь!! Ковалёв смотрел вверх, в серое, безнадёжное донецкое небо. Ему вдруг стало очень тепло. Пропал собачий холод, терзавший его трое суток. Исчезла мучительная боль в пояснице. Он снова видел свой сад под Волгоградом. Видел, как Аннушка выносит на веранду парное молоко в кувшине и как пахнут спелые, тяжёлые сливы, падающие в траву. «Вытащил... — подумал он спокойно и чисто. — Слышишь, Нюра... вытащил я пацана». Он сделал последний, глубокий, длинный вдох. Вуаль снега над ним на мгновение стала прозрачной и золотой. А потом Ковалёв выдохнул. И больше уже не дышал. Док медленно опустил руку со шприцем. Он сидел на коленях в грязи, глядя на застывшее, вымазанное в рыжей глине лицо старого солдата. На усах Ковалёва постепенно таял снег, превращаясь в чистые, прозрачные капли. — Пошёл Степь... — тихо сказал второй боец, снимая шапку прямо под падающим с неба мокрым снегом. А из глубины блиндажа, сквозь брезентовый полог, пробивался тонкий, слабый, но живой крик Дениски Морозова, возвращаемого к жизни капельницами и нашатырём. Пацан жил. За него уже было уплачено. Сполна. Без сдачи. *имена и позывные изменены

III. Он полз. Это не было похоже на перемещение человека. Это было движение раненого, полураздавленного червя, который вопреки физике и здравому смыслу тащит за собой остатки собственного тела. Каждый шаг — точнее, каждое гребущее движение локтями — вырывало из груди Ковалёва животный, горловой хрип. Локти были сбиты до костей, пальцы превратились в кровавые обрубки, которыми он впивался в мёрзлую корку грязи. Сзади на нём висел Дэн. Парень весил килограмм шестьдесят, но сейчас Ковалёву казалось, что он тащит на себе чугунный памятник. — Степь… тише… я сейчас сползу… — бредил Денис у него над ухом. Его дыхание становилось всё реже, оно обжигало Ковалёву шею холодным, липким потом. — Мамка чайник поставила… с малиной… Степь, давай попьём чаю… — Попьём… — рычал Ковалёв, проталкивая своё тело вперёд ещё на двадцать сантиметров. — Обязательно попьём, сучонок… Только не засыпай. Слышишь?! Пой песни! — Какие песни… Степь… — Любые! Ори, блядь! Пой, а то назад поверну! И Морозов, задыхаясь, утыкаясь носом в окровавленный патч Ковалёва, запел. Тонко, фальшиво, ломаясь на каждом вздохе: «Расцветали яблони и груши… Поплыли туманы над рекой…» А вокруг рушился мир. Где-то слева застрекотал крупнокалиберный пулемёт. Пули с противным свистом «чпок-чпок-чпок» взбивали фонтанчики грязи в полуметре от них. В воздухе снова зажужжали «птицы». Земля стонала от миномётных вилок. Ковалёв ничего этого не замечал. Мир сжался до одной точки — до серого камня впереди, до которого надо было дотянуться правой рукой. Дотянулся. Зацепился ногтями. Подтянул своё тело. Подтянул Дэна. Ещё пять сантиметров. Ещё десять. Спину отняло окончательно. Ковалёв больше не чувствовал ног. Он полз только на руках, на одних жилах, на той дикой, нечеловеческой злости, которая рождается в русском мужике, когда его загоняют в угол и хотят сожрать. — Не отдадим… — шептал он сбитыми в кровь губами. — Не отдадим пацана… Подавитесь, суки… На пятисотом метре Дениска замолчал. Руки его на шее Ковалёва ослабли и стали сползать. — Дэнчик! — зарычал Степь, останавливаясь. — Денис, мразь, пой! Пой, кому говорю! Дэн не отвечал. Его голова бессильно откинулась назад, глаза были полуприкрыты, видна была только мутная белизна белков. — Нет… Нет, сука, не сметь! — Ковалёв зубами вцепился в рукав Морозова, подтянул его ближе, примотал его руку к своему ремню остатками какого-то провода, найденного в грязи. — Не упустишь… Не отдашь… Он пополз дальше. Он уже не видел поля. Перед глазами стояла сплошная красная пелена. Лёгкие горели огнём, изо рта непрерывно капала густая, тёмная слюна. Каждое движение локтя отзывалось хрустом в суставах. Внутри него что-то оторвалось — он чувствовал, как в животе разливается холодная, смертельная пустота. Пошёл снег. Крупные, мохнатые хлопья стали падать на эту растерзанную землю, смешиваясь с кровью, покрывая сгоревшие деревья и два тела, ползущие по глине.

Друзья! В связи с ограничениями платформы по количеству символов, объемные истории публикуем по частям. Мы стараемся делать это максимально удобно для вас и надеемся, что дробление не причиняет вам дискомфорт! Спасибо за понимание🫡