| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

❤️ человека есть предел, за которым литература кончается и начинается чистая физиология. В окопе нет красивых смертей. Там пахнет не порохом, а дерьмом из разорванных кишок, мочой и сладковатой вонью гниющего мяса, которую ты начинаешь жрать вместе с воздухом уже на вторые сутки. Меня зовут Гена, позывной — Крюк. Пошел сам в двадцать втором, потому что внутри свербило: мужики там, а я тут на складе баранку кручу. Правильный был, принципиальный аж до тошноты. Гранату в разгрузке носил не для галочки. «Эфку». Я ее каждый вечер протирал промасленной ветошью. Знал: если прижмут — пальцы в кольцо, зубы лстиснуть, секунда боли, и всё. Чистая смерть солдата. Красивая точка. Господи, как же дешево стоит человеческая спесь, когда тебе в упор сносит пол-лица товарища. *** Это было под ***. Месиво из перепаханной глины, щепок и дождя со снегом. Нас долбили четыре часа без передыха. Сначала ствольная, потом кассеты. Земля ходила ходуном, как живая, в ушах стоял сплошной железный гул, из носа текла густая темная кровь от контузии. Пашку — пацана двадцатилетнего, которого я обещал матери живым вернуть, — посекло прямо в ячейке. Осколок снес ему челюсть и горло. Он не умер сразу. Он хрипел, пускал кровавые пузыри, возил ногами в жидкой жиже и руками пытался зажать то, чего уже не было. Я держал его за плечи, мои ладони скользили в его теплой слизи, а он смотрел на меня круглыми от ужаса глазами, пока не затих. А потом топот. Чужие голоса. Быстрые, деловитые, злые: — Чисти нору! Гранату туди, давай! — Стій, там рух! Живий, сука! Они уже стояли над ямой. Я сидел на корточках в луже, где плавали Пашкины внутренности. Пальцы левой руки вцепились в гранату. Вот оно. Выдернуть. Прижать к животу. Забрать их с собой. Дернуть! Ну же! И в этот миг тело меня предало. Это не было мыслью. Это был слепой, скотский спазм мышц. Дрожь пробила колени так, что застучали зубы. Желудок скрутило, и меня вырвало желчью прямо под ноги. Я увидел перед собой не флаг, не подвиг. Я вспомнил запах мокрых волос жены, когда она выходит из душа, смех сына, запах жареной картошки на нашей кухоньке в хрущевке. Жить. Любой ценой, хоть червем, хоть куском гнилья — только не эта темнота, только не разорванное в клочья мясо. Я разжал пальцы. Граната осталась в кармане. Я поднял скользкие от чужой крови руки вверх и через секунду тяжелый приклад с хрустом вошел мне в челюсть, выбивая свет из глаз вместе с тремя зубами. *** Чудо не произошло. На фронте чудес не бывает, там только расплата за иллюзии. Ад начался не в подвалах СБУ, ад начался прямо там, в перелеске. Меня не брали в плен — меня разделывали. Ботинки в ребра, в пах, в лицо. Когда я захлебывался собственной кровью, меня поднимали за волосы, приставляли ствол к глазу и заставляли петь, хрипеть, ползти на четвереньках. Потом был сырой бетонный погреб где-то под К********. Там не было времени. Был только холод, въедающийся в надкостницу, и вонь: застарелой мочи, гниющих ран и паленого мяса. Нас было четверо в закутке два на два метра. Спали по очереди, прижавшись другд к другу, чтобы не сдохнуть от переохлаждения, перемешивая вшей и кровь. Они приходили трезвые и приходили пьяные. Пьяные были лучше — били хаотично, быстрее уставали. Трезвые работали методично. Был там один, молодой, с чистым лицом студента-отличника. Он улыбался, когда прикручивал тапик к моим пальцам. — Ну що, Крюк? Поговоримо з Москвою? Когда крутят ручку индуктора, ток не просто жжет. Он разрывает каждую мышцу изнутри. Тело выгибается так, что трещат сухожилия, зубы крошатся от дикого сжатия челюстей, а из горла рвется не крик — звериный хрип существа, с которого живьем сдирают кожу. Они ломали пальцы плоскогубцами. Не ради информации — какая у рядового стрелка информация через неделю после взятия? Ради ритуала. Ради того, чтобы ты перестал чувствовать себя человеком.