| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

— Обед прибыл! — пропел он, поставил термос и… похлопал себя по поясу. Лицо его вытянулось. Глаза округлились. — Мужики… — испуганно прошептал Костя. — Вы не видели? Я же вот тут их кинул… прямо на край стола… Мы со Степанычем синхронно и с каменными лицами резали сало. — Не видели, — басом ответил Степаныч, не поднимая глаз. — На столе ничего не было. Ты, Кость, наверное, их на улице посеял. Или сорока утащила. Они любят всё тактическое. — Какая сорока?! — взвыл Костя и начал свой привычный ритуал. Он заглянул в печку (холодную). Залез под лежанки. Перевернул мой вещмешок. Обыскал свои карманы трижды. Выскочил наружу, ползал на карачках вокруг блиндажа, заглядывая под масксеть. Мы сидели, давились смехом в кулаки и хлебали борщ. Прошел час. Костя сидел на пороге землянке, обхватив голову руками. Жалкий, несчастный, длинные ноги торчат, как две сухие жерди. До боевого дежурства оставалось сорок минут. — Ну всё, — бормотал он чуть не плача. — Без ушей останусь… Оглохну на первом же выстреле… Пацаны, ну честно, не шутите так… Степаныч вздохнул, вышел на улицу, закурил «Приму» и небрежно ткнул пальцем в небо: — Слышь, ихтиандр сухопутный. Ты вверх-то смотрел? Вон там, на сосне, не твоя ли сорока гнездо свила? Костя медленно поднял голову. Увидел рыжую ленточку, торчащую из ящика на восьмиметровой высоте. Медленно перевел взгляд на нас. На его лице отразилась такая сложная гамма чувств — от ужаса до глубочайшего потрясения человеческим коварством, — что мы с Серегой не выдержали и заржали в голос. — Вы… вы звери, мужики, — выдохнул Костя. — А ты — баклажан, — строго сказал Степаныч. — Вещь должна лежать на месте. Место твоих ушей теперь там. Лезь, Маугли. Время тикает. Костя скинул бушлат, оставшись в одном термобелье, плюнул на ладони и… пошел наверх. Это было красиво, черт побери. Ни страха, ни неловкости. Он обнял мокрый ствол своими длиннющими руками, уперся грязными берцами и буквально взбежал по сосне за несколько секунд. Добрался до сука, сел на него верхом, достал наушники, надел на шею и победно глянул вниз. — Достал! — крикнул он. — А теперь слезай и марш чистить оружие! — крикнул снизу Степаныч, но в голосе деда уже не было строгости, одно старческое умиление. Костя уже собрался спускаться, как вдруг замер. Повернул голову в сторону дальнего края посадки, где за полем начиналась низинка. Прищурился, вытянул свою бесконечную шею. — Мужики, — тихо, но отчетливо сказал он сверху, и голос его мгновенно стал другим — собранным, жестким. — А ну тихо. Мы мгновенно подобрались. Степаныч бросил сигарету под сапог, Серега вскинул автомат. — Что там, Лось? — К нам со стороны балки… ползет кто-то. Трое. В сером. С оптикой, похоже, разведка ихняя прощупывает. Метров четыреста, в камышах у ручья залегли, с земли их из-за бугра не видно вообще. У нас внутри всё захолонуло. Балка была нашей слепой зоной — если бы они подошли ближе, могли бы накрыть наш блиндаж из гранатометов прямо на выходе. — Точно видишь? — прошептал Степаныч. — Как на ладони, — ответил Костя. — Спускаюсь, дайте рацию, вызову «соседей» на минометке, я им точные координаты дам. Он слетел с дерева так стремительно, будто спрыгнул с парашютом. Через две минуты он уже уверенно и четко диктовал в рацию азимут и поправки. Еще через пять минут за лесом глухо ухнуло, над балкой поднялся черный султан разрыва, потом еще один, и еще. Вражеская группа, поняв, что их вскрыли, бросилась назад, но минометчики не дали им уйти далеко. Ближе к вечеру комбат лично пришел к нам в блиндаж, пожал Косте руку и передал банку сгущенки и пачку хорошего чая: — Молодец, Константин. Наблюдатель от бога. Как ты их вообще с земли разглядел? Костя замялся, покраснел до корней волос и пробормотал: — Да я… это… позицию менял, товарищ майор. Интуиция. Когда комбат ушел, мы молча сидели вокруг печки. Чайник весело булькал. Степаныч открыл сгущенку, щедро плюхнул каждому в кружку, потом пододвинул банку Косте.