| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

Островок позитива О_о

Волна огня и пыли швырнула меня к стене. В голове зазвенела тонкая, нестерпимая нота. Когда пыль немного улеглась, я увидел Татарина. Его придавило двутавровой балкой. Тяжелой, многотонной железякой, смявшей ему нижнюю часть тела. Я подскочил к нему, вцепился в холодный металл. Жилы на шее едва не лопнули, в глазах потемнело. Балка даже не шелохнулась. — «Дым»… — прохрипел Татарин. Из его рта шла густая, тёмная кровь. — Не делай… глупостей. Из глубины коридора, ведущего к подземным коммуникациям, донеслись чужие шаги. Враг перегруппировывался. Они поняли, что перекрытие рухнуло, и шли зачищать нас. Времени не было. Секунды утекали, как кровь из перебитой артерии. Седой вырос за моей спиной. Он посмотрел на балку, затем на Татарина, затем на тёмный зев подвала, откуда уже слышались неразборчивые гортанные возгласы и щелканье затворов. Татарин все понял раньше нас. Он тяжело, с хрипом улыбнулся окровавленными губами. В его левой руке — той самой, что держала гранату, — снова блеснуло кольцо. Он уже выдернул чеку. Его пальцы держали чеку только за счет предсмертного судорожного сжатия. — Уходите, братья, — шепнул он. — Не задерживайте процесс. Возьмите промку. Седой не стал плакать. Не стал кричать. В его лице ничего не дрогнуло — лишь челюсти сжались так, что желваки казались готовыми пробить кожу. Он взял меня за загривок, за шкирку бронежилета, с такой нечеловеческой силой, что едва не сорвал с ног. — Назад, — сказал Седой. Голос был сухим, как пустынный ветер. — К подвалу №3. Нам надо зайти с фланга. Я посмотрел в глаза Татарину. В них не было страха. В них была странная, жующая душу темнота и тихая просьба. Мы сделали шаг назад. Потом второй. Мы повернулись спиной к брату, который остался держать чеку, и пошли дальше в глубину цеха — туда, где нас ждал следующий бой. За спиной глухо ахнул взрыв. Здание снова вздрогнуло. Но мы даже не обернулись. Сердце внутри превратилось в кусок плотного, холодного гранита. Ни боли, ни слез, ни ненависти. Только глухая, тяжелая работа, которую нужно доделать до конца. По уши в грязи, по колено в крови, с закрытым наглухо сердцем — в самую темноту. *все позывные изменены

❤️ромка не дышала — она смердела. Смердела перегретым машинным маслом, выжженным толом, сырой бетонитовой пылью и тем сладковатым, тяжело оседающим на языке запахом, который не спутаешь ни с чем, если хоть раз улавливал его в замкнутом пространстве. Мы лежали в завале из арматуры и битого кирпича на стыке двух цехов. Вверху, сквозь пробитую крышу, зияло серое, равнодушное небо. Дождь мелкой крошкой сеял на раскаленные стволы. Седой сидел рядом, прижавшись затылком к обвалившейся несущей колонне. Его лицо под слоем копоти и цементной извести казалось высеченным из того же застывшего бетона. Глаза — сухие, воспаленные, лишенные белков от лопнувших сосудов — смотрели сквозь стену. Он больше не был человеком в обычном смысле. Он был сгустком воли, натянутой, как стальной трос под предельной нагрузкой. Трос вот-вот должен был лопнуть, но держал. Держал всех нас. — «Дым», — его голос прозвучал как хруст сухих костей. — Возьмешь левый пролет. За швеллером — гнездо. Пойдешь первым. Я не кивнул. В этой темноте, на дне развороченного завода, слова и жесты давно потеряли вес. Остался только ритм. Сердце колотилось о бронежилет, как запертая в металлическую клетку птица, но страха не было. Страх — это роскошь для тех, у кого есть завтра. У нас за душой не было ничего, кроме следующего шага. Одержимость? Назови это как хочешь. Когда ты вторые сутки выковыриваешь противника из казематов, где толщина стен полтора метра, в тебе умирает всё: жалость к себе, воспоминания о доме, запахи женских волос, вкус нормальной воды. Остается только один звериный инстинкт, переплавленный в абсолютный, дикий долг перед теми, кто ползет с тобой плечом к плечу. Ты не имеешь права умереть раньше, чем закроешь спину брата. Ты не имеешь права остановиться, потому что остановиться — значит позволить этой темноте пожрать всё. — Пошел, — выдохнул Седой. Я сорвался с места. Мир закружился в рваном клиповом монтаже. Звуки схлопнулись. В ушах только тяжелый, астматический хрип собственного дыхания через тактическую полумаску и гулкие удары берцев по крошке стекла. Та-та-та-та! Трассера прошили темноту цеха яркими, ослепляющими нитями. Пули выбили из бетона снопы искр и фонтанчики сухой пыли. Вспышка за швеллером. Сволочь, сидит плотно. Я упал на бок, въехал плечом в мокрую кучу шлака, не чувствуя боли, сходу вскинул автомат. Очередь — три патрона. Поправка. Еще три. Справа, из дыма, метнулась тень. Это был Татарин. Он не полз — он летел над землей, игнорируя физику, с гранатой в левой руке. В его глазах, когда он на секунду пересекся со мной взглядом, не было безумия. Там была чистая, ледяная, абсолютная вера. Вера в то, что мы выжжем этот ад, чего бы это ни стоило. — Ложись! — зарычал Татарин. Грохот «эфки» в закрытом цеху сопоставим со ударом молота по черепу. Ударная волна ударила в грудь, выбивая остатки воздуха. С потолка обрушился пласт минеральной ваты и железный настил. Дым. Густой, ядовитый, черный дым. Я вскочил, вбежал в проем за швеллером. Ноги скользили. На полу — двое. Отработали коротко, в упор, без лишних мыслей, просто зачищая сектор, как учат до автоматизма. И тут цех накрыло тяжелым. Снаряд «восьмидесятки» прилетел прямо в перекрытие над нами. Конструкции заскрипели, издавая длинный, почти человеческий стон.

Синица лежал на оцинкованном столе. Его лицо было бледным, как гипсовая маска. Глаза смотрели в потолок — открытые, чистые, неживые. На его губах застыла полуулыбка. Он умер ещё там, на открытке, когда шептал про красивый белый снег. А Смола бежал, рвал свои жилы, принимал спиной осколки, орал на него и заставлял считать шаги — разговаривая с мертвецом. Смола не закричал. Из его груди не вырвалось ни слезы, ни стона. Он просто стоял на коленях в грязи подвального пола. Внутренне он выгорел до самого основания — там, где секунду назад была цель, вера и надежда, осталась лишь чёрная, звенящая, абсолютная пустота. Смола медленно протянул дрожащую, пропитанную кровью и мазутом руку. Его огрубевшие пальцы касались холодного лба Синицы. Он бережно, с немощной, нечеловеческой нежностью закрыл мальчику веки. Из расстёгнутого кармана разгрузки Синицы выпал маленький, сложенный вдвое листок бумаги. Смола поднял его. Это был детский рисунок. Синий кривой дом, кривое жёлтое солнце и три человечка, держащиеся за руки. Снизу детской рукой, карандашом, было выведено: «Папа, приезжай скорей. Мы с мамой тебя ждём». Смола сжал рисунок в кулаке. Засунул себе под бронежилет — туда, где из лопатки сочилась его собственная кровь. Врач подошёл с шприцем: — Ложись, боец. Надо осколок из спины вытаскивать. Ты сам истекаешь. Смола медленно поднялся. На его сером, залепленном копотью лице не было ничего. Глаза были абсолютно прозрачными и сухими. — Не надо, — сказал Смола. Голос звучал тихо и ровно, как шелест сухой травы на ветру. — На позиции пацаны одни остались. Потерпит спина. Он повернулся и шагнул обратно к выходу — из тёплого подвала наружу, туда, где с ледяного неба падала серая, грязная морось, и где война ждала его, чтобы забрать или не забрать всё остальное.

Из его глаз текли слёзы, смешиваясь с чёрной донбасской грязью. Он вцепился в рукав Смолы. — Дядь Юр… отрежь мне её совсем… она висит… она жжёт, дядь Юр! Вколи мне промедол, ну вколи! — Нету промедола! Всё вкололи! — гаркнул Смола. — Зубы сцепи! Ты мужик или кто?! У тебя дочь дома! Ты обещал ей машинку привезти! Вспомни, блядь, про дочь! Смола схватил Синицу за разгрузку, взвалил его, орущего от нечеловеческой боли, себе на загривок и снова встал. Каждый шаг был пыткой. Внутренности Смолы выгорали. Осколок в лопатке с каждым движением погружался глубже, перетирая мышцы. Нога Смолы проваливалась в ледяное месиво по колено. Он бежал-полз через завалы, через обгоревшие трупы деревьев, через куски чужого мяса, валявшиеся в колее от БМП. Синица на его спине затихал. Его хрип становился всё тише, прерывистее. — Смола… — тихо, совсем по-детски прошептал Синица прямо в ухо Смоле. — Смола, а снег… он красивый. Смотри, какой белый… — Не засыпай, гнида! — заорал Смола, задыхаясь кровавым кашлем. — Разговаривай со мной! Считай шаги! Считай, я кому сказал! — Один… — прошептал мальчик. — Два… Смола, передай маме… что я не плакал… Я правда не плакал, когда ногу… — Заткнись! Сам передашь! Через пять минут подвал медиков! Понял?! Сам ей скажешь! Смола уже не бежал — он волочил ноги, как тяжёлые брёвна. Лёгкие разрывались от одышки. Сознание сузилось до узкого тоннеля, на конце которого светился едва заметный вход в подвальный блиндаж, обложенный мешками с песком. Пятьдесят метров. Сорок метров. Тридцать. Смола ввалился в подвал, выбив собой фанерную дверь. Он рухнул на цементный пол, подняв тучу пыли и брызги грязи. — Врача! — зарычал Смола, царапая ногтями бетон. Голос сорвался на хриплый, зверский клёкот. — Врача, суки! Двухсотых нету, живого принёс! Спасайте пацана! К нему тут же подскочили двое в заскорузлых от старой крови фартуках. Смола, задыхаясь, лежа на боку, пытался разжать свои пальцы, которыми он мёртвой хваткой держал Синицу за лямку разгрузки. Пальцы сводило судорогой, они не слушались. — Давай его сюда! Срочно на стол! — закричал Док с заплывшими от бессонницы глазами. Медики быстро срезали с Синицы остатки формы. Док слушал сердцебиение. Потом посветил фонариком в его расширенные, неподвижные зрачки. В подвале, где шумел бензиновый генератор и стонали другие раненые, на секунду повисла звенящая, мёртвая тишина. Врач медленно опустил руки. Он посмотрел на Смолу — грязного, окровавленного, с торчащим из лопатки осколком, ползающего на коленях у стола. — Братишка… — тихо сказал врач. Голос его дрогнул. — Ты кого принёс? Смола замер. — Чего? — прохрипел он. — Он трёхсотый… Я его из лесополки приволок… Ногу оторвало, но я турникет затянул! Я его на себе полтора километра… Он дышал! Он секунду назад со мной говорил! Врач тяжело вздохнул, подошёл к Смоле и положил руку ему на окровавленное плечо. — Он умер минут двадцать назад, боец. У него сонная артерия была перебита вторичным осколком. Он оттёк в пути. Ты на себе труп нёс. Смола уставился на врача. Потом медленно развернулся к столу.

❤️нег с дождём здесь не тает. Он перемешивается с глиной, известью из развороченных хат и чешуйками сгоревшей орудийной краски. Получается серая, липкая мазь, которая пахнет ржавчиной, сырой шерстью и слащавым, тошнотворным душком свежей человеческой крови. Смола тащил Синицу на себе уже третий час. Синице было двадцать два года. До войны он учился на архитектора в Воронеже, рисовал акварелью мосты и носил смешные очки в тонкой оправе. Сейчас у Синицы не было левой стопы — её оторвало «лепестком» в лесополосе, — а животный страх превратил его лицо в сморщенную маску с огромными, сухими, безумными глазами. — Смола… не бросай… Смолочка, родненький, не бросай только… — задыхался Синица. Его руки в мокрых, залепленных грязью перчатках с мёртвой хваткой сжимались на шее Смолы, буквально задушая его. — Мама… мамочка моя… как больно-то, Господи… — Заткнись, — рычал Смола через сжатые зубы. — Заткнись и держись за горб. Уронишь меня — оба в кашу ляжем. Смоле было тридцать пять. В прошлой жизни он работал проходчиком на шахте в Кузбассе. В этой жизни от него остался только костяк из сухожилий, ледяной прямоугольник челюсти и дикая, зверская одержимость: дотащить. Свой своего не бросает. Это не правило из устава. Это единственный костыль, на котором ещё держится его собственный разум, чтобы не рухнуть в полную, бессмысленную тьму. Вокруг них кипел ад. Сектор «Три» выравнивали снарядами со стальной педантичностью. Раз в пять секунд где-то за спиной или сбоку рушился мир. Ударная волна вгоняла воздух в лёгкие так, что из глаз брызгали слёзы, а изо рта вылетал кровавый плевок. «Птичка» — вражеский FPV-дрон — висела над ними в сером небе. Смола слышал её мерзкий, высокочастотный писк. Дрон кружил, выбирая момент для удара. — Смола-а-а! Сверху! — завопил Синица, вжимаясь лицом в затылок Смолы. — Она наводит! Он сейчас сбросит! — Молчи, сука! — заорал Смола. Турникет на обрубке ноги Синицы ослаб. Из рваной культи, обмотанной грязно-розовым бинтом, на спину Смолы хлынула горячая, густая кровь. Смола чувствовал этот кипяток сквозь свой промокший бронежилет. Кровь мальчишки затекала ему в поясницу, жгла кожу. Смола упал на колени прямо в жидкую глину воронки. Дрон зашёл на пике. Низкий, сумасшедший свист. Смола не стал закрывать голову. Он перевернулся на бок, накрыл Синицу всем своим телом — своей бронёй, своими руками, своей головой. ВЗРЫВ. Осколки ударили по спине Смолы, как тяжёлые кувалды. Бронеплита треснула. Один из горячих, зазубренных кусков стали пробил наплечник и вошёл Смоле в мягкие ткани лопатки. Смола только крякнул. Во рту стал отчётливым железистый вкус собственной крови. Синица под ним визжал — тонко, по-поросячьи, бьясь головой о мокрую землю. — Всё, всё, ушёл дрон! Вставай, Синица! — Смола подмял под себя ноги, задыхаясь от жгучей боли в спине. — Вставай, пацан! Нам ещё полкилометра до подвала! — Не могу… Смола, нога… ноги нет! — бредил мальчишка.

Это лучшая работа в мире 🫡 Будем делать, что умеем лучше всего... yoben zebitten 👾💣🕸 🔫🤔

💬 Напоминание «Будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь.» (Книга Иисуса Навина 1:9)

Детский плач. Стук посуды. Шаги. Сотни шагов по пустым лестничным пролетам. Это не были призраки — это мой собственный сошедший с ума мозг сводил счёты с сам собой. Я слышал, как кто-то ходит вокруг меня, буквально в миллиметре. Я физически ощущал чье-то холодное дыхание на своем затылке. Страх был настолько животным, паническим, что сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Бум. Бум. Бум. Мне казалось, этот стук сердца слышен на всю улицу, что он выдаст меня, что он призовет сюда смерть. Я хотел закричать. Боже, как я хотел закричать! Набрать в легкие воздуха и выдать один длинный, оглушительный, безумный вопль, чтобы разбить эту проклятую тишину, чтобы прекратить эту пытку! Сорвать жгут, зажечь фонарик, выскочить на балкон — пусть убьют, пусть расстреляют, только бы больше не лежать в этой темной, молчаливой могиле! Желание закричать стало сильнее страха смерти. Это была абсолютная агония духа. Я скулил беззвучно, выгибаясь на полу, сжимая в зубах край собственного ремня, пока из глаз текли слезы — горячие, разъедающие пыль на лице. На пятый день наступила пустота. Я больше не ощущал ноги. Она онемела, превратившись в тяжелый, чужеродный кусок льда. Я больше не сходил с ума. Мозг просто выгорел, как лампочка от перенапряжения. Я лежал, смотря перед собой в ничто, и ждал. У меня не осталось ни страха, ни воспоминаний, ни имени. Я забыл, как меня зовут. Я забыл, за что я воюю. Я забыл, что такое свет. В руке я зажал гранату. Палец зацепился за кольцо. Это было моё единственное обещание самому себе: если дверь откроется и кто-то войдет — тишина закончится вместе со мной. Когда на пятые сутки дом содрогнулся от шагов и я услышал русскую речь: «Седьмой, восьмой зачищены, ищем на девятом!», я даже не обрадовался. Дверь в туалет выбили. Вспышка тактического фонаря ударила по глазам, как раскаленный клин. Слишком ярко. Слишком громко. — Живой! Здесь 200-й... а, нет, живой, пацаны, он живой! Зажми рану! Эвакуацию сюда, срочно! Я смотрел на лица ребят через прищуренные, слезящиеся глаза. Они что-то кричали, трясли меня за плечи, перетягивали ногу новыми жгутами, но их голоса казались мне далеким, глухим эхом. Я не мог вымолвить ни слова — связки будто усохли за пять дней немоты. Меня тащили вниз по разбитым пролетам. Я видел сквозь проломы в стенах мертвый, изувеченный город N, затопленный серым утренним туманом. Ни одного целого дома. Ни одного живого дерева. Ни одного человека на улицах. Только тысячи пустых окон-глазниц, смотривших нам вслед. Прошло много времени. Ногу отняли. Я остался жив. Но из того туалета на девятом этаже я так и не вышел. Мое тело унесли, а душа осталась там. В абсолютной темноте. В абсолютной тишине. Среди детских пижам и призраков, которые каждую ночь тихо окликают меня из угла моей тёмной спальни.

❤️ять дней. Разница между тремя днями и пятью — это разница между страхом и полным распадом человеческого разума. За три дня ты ещё пытаешься бороться. На пятый день ты перестаешь понимать, где заканчивается твоё собственное, гниющее заживо тело и начинается холодный, мертвый бетон города N. Я лежал на плиточном полу бывшего туалета на девятом этаже. Единственное место без окон, без единой щели, куда мог бы проникнуть свет снаружи. Но за это пришлось платить абсолютной, гробовой тьмой. Нога... Нога давно перестала быть просто частью тела. Это был отдельный источник непрекращающегося, пульсирующего ада. Осколок засел где-то глубоко в бедренном суставе. Бинт превратился в сухую, черную корку, впитавшую грязь и кровь, а выше него колено распухло и горело лихорадочным огнем. Запахи... Боже, этот запах. Запах заживо гниющей плоти в замкнутом пространстве. Он проникал в легкие, выедал глаза, становился моим единственным воздухом. Ни единого звука, ни света. Любой вспышке зажигалки — ответ быстрый: дроны с тепловизорами дежурили в сером небе без перерыва, словно стая стальных грифов. Любой звук — стон, тяжелый вдох, шорох — раскатывался по пустой бетонной коробке девятиэтажки, как выстрел. И тогда прилетит мина. Или заглянет чужой штурмовик. Первые два дня я сражался с болью. Я грыз свои рукава, я впивался ногтями в собственные ладони до костей, чтобы не завыть, когда рану пробивала очередная судорога. Я пил по капле воду из фляги, смешанную с собственной слюной и пылью, считая секунды. На третий день боль стала привычным фоном, и на её место пришел настоящий, дикий кошмар — тишина и воспоминания. Тьма вокруг была настолько плотной, что казалось, её можно трогать руками. Я лежал среди чьих-то брошенных вещей. Рука наткнулась на мягкую ткань — детская пижама. Маленькая, с напечатанными жёлтыми утятами. По соседству лежала женская расческа, на которой всё еще оставалось несколько длинных волос. И в этот момент моё сознание раскололось. Я вспомнил свою прошлую жизнь. Настоящую. Там были светлые утра, запах кофе, шум дождя по карнизу, теплая рука жены, громкий смех друзей на даче... Все эти мелкие, ничтожные, оказываются, такие драгоценные детали простого человеческого счастья. И тут же — темнота. Холодный пол. Вонь гноя. И осознание того, что здесь, в этой самой квартире, тоже была такая же жизнь. Кто-то покупал эту пижаму с утятами. Кто-то расчесывал эти волосы перед зеркалом, собираясь на свидание... Где они сейчас? Чьи это кости под завалами на соседней улице? И почему я — животное с оружием, истекающее соплями и кровью — лежу здесь? Контраст между тем миром и этим Адом, в котором я умирал, выжигал мне мозги изнутри. Я почувствовал, как во мне умирает человек. Не от раны, а от осознания чудовищности происходящего. На четвертый день пришел бред. Лихорадка подскочила до предела. Мне казалось, что квартира больше не пуста. Тьма вокруг меня ожила и наполнилась шепотом. Я зажмурился, хотя и так ничего не видел, и судорожно зажал рот ладонями.

❤️дравствуйте, родные! Тишина здесь — гость редкий и незваный, но когда она накрывает блиндаж, рука сама тянется к помятому блокноту. Рассказы пишутся. Повыдернутые из ночной тьмы строчки, огрызки карандаша, буквы на мокрой бумаге... Они словно сами просятся наружу, пока память свежая, пока запахи солярки, полыни и палёной земли не выветрились из головы. И работа делается. Чётко, без лишних слов, каждый день. Каким бы тяжёлым ни был день прошедший, с рассветом снова встаёшь и делаешь то, что должен. Везём свой крест не спеша, но намертво. Только времени… времени катастрофически мало. Ощущение, будто оно утекает сквозь пальцы вместе с сухой пылью. Постоянные задачи, выходы, обслуга техники, дежурства. А ведь еще так хочется успеть побыть просто человеком. Очень много писем поступает. Рекой идут. Очень много среди них грустных… Пишут матери, жёны, пишут совсем незнакомые люди за тысячу километров отсюда. Читаешь их ночью при тусклом свете налобного фонарика, и сердце сжимается так, что дышать тяжело. В каждом строчке — чьё-то тихое горе, чьё-то ожидание, неумлимая тоска и надежда. Мы стараемся всё обрабатывать, отвечать, находить нужные слова, подставлять хотя бы текстовое плечо. Пропускаем эту людскую боль через себя, потому что бросить, не ответить — не имеем права. Но, боже мой, как сильно не хочется нагружать вас всем этим… Вам там, на той стороне, и без нашего окопного мрака хватает переживаний. Хочется приносить вам тепло, какую-то веру, светлый рассказ о дружбе, о верности, о пробивающейся сквозь копоть травинке. Не хочется перекладывать с больной головы на здоровую эту глухую, въевшуюся в сапоги тяжесть. Мы уж тут как-нибудь сами её пережуём, переболим и уложим в строки. Вы главное знайте: мы туточки. Рассказы будут. Работа делается. А вы там просто живите. Улыбайтесь, берегите близких, любите каждый день и друг друга!

Болеем за обе команды 😄

СВО это... Ходить в любимые места, не смотря ни на что. 🍔☺️🍟

Господи, какая странная и горькая ирония. Я так боялась того детского ада, я так искала защиту от чужой жестокости, а в итоге сама добровольно шагнула в эпицентр человеческой боли. Теперь я не та испуганная девочка начальной школы. Теперь я — та, кто режет ножницами пропитанную кровью форму, кто накладывает тугие турникеты на оторванные конечности, кто держит за руку 20-летних мальчишек, пока они кричат от боли или тихо бредят, зовя маму. На кушетке лежит «тяжелый». Совсем молодой парень, на вид лет двадцати двух. У него ранение в живот. Ему нельзя пить, ни в коем случае нельзя, хотя его губы превратились в сухую, потрескавшуюся корку, а язык распух от жажды. У меня сжимается сердце. В горле встает сухой, горький ком. Я смотрю на свою ладонь, где лежит маленький, гладкий камешек из прошлого. Смоченным марлевым салфеточным вкладышем осторожно смачиваю его запекшиеся губы. — Терпи, родной, — шепчу я, и слеза, которую я так долго держала внутри, всё-таки пробивает дорогу по грязной щеке. — Терпи, миленький. Скоро эвакуация. Ты будешь жить. Слышишь меня? Ты обязательно будешь жить. Я сжимаю камешек в кулаке так сильно, до белизны костяшек. Этот маленький кусочек камня — моя память. Это символ того, что даже в самом черном аду, где нет воды, нет пощады и нет милосердия, человек должен оставаться человеком.

❤️ровь под ногтями уже давно не отмывается. Она въелась в кожу, в трещинки на пальцах, в саму ткань моей полевой формы. В подвале нашего стабпункта пахнет сыростью, сгоревшим порохом, запекшимся железом и чьей-то оборвавшейся жизнью. За стенами бьёт артиллерия — тяжело, глухо, словно земля задыхается в собственной муке. Я сижу, опираясь спиной о холодную бетонную стену. Пальцы дрожат. Не от страха — от дикой, звенящей усталости. Рука автоматически ныряет в правый карман тактических брюк, огибая какие-то обертки и стерильные салфетки, и нащупывает его. Маленький, абсолютно гладкий камешек. Он холодный. Он всегда холодный, сколько бы я его ни сжимала. Я перебираю его подушечками пальцев и снова улетаю памятью назад. В тот далекий, безоблачный, но навсегда отравленный день. 2004 год. Я — совсем маленькая девчонка, начальная школа, белые банты, запах новеньких тетрадей и осени. 1 сентября. Мы вернулись домой, и вместо праздничного чаепития я увидела застывших родителей. На экране телевизора разворачивался ад. Беслан. Помню эти жуткие, размытые кадры, крики матерей, развороченное здание школы, дым и детские тела. Я смотрела и не понимала. В силу возраста мозг отказывался вмещать такую жестокость. Зачем? Почему дети? За что? Но сквозь детское непонимание прямо в сердце пробился липкий, тошнотворный страх. Этот страх остался со мной на годы. До самого девятого класса он преследовал меня как тень. Животный, неоформленный ужас. Я заходила в родную школу и всматривалась в углы, в окна, в лица прохожих. Каждое первое сентября для меня перестало быть праздником — оно стало датой тревожного ожидания. На первых классных часах после той трагедии учительница с дрожащим голосом рассказывала нам, как себя вести. Как лежать на полу, как закрывать голову руками. Нам рассказывали о тех детях — моих ровесниках и тех, кто был чуть старше. Как они пытались выжить в душном, жарком спортзале. Без воды. Без еды. Без единого шанса на лекарства. Какая-то нечеловеческая, зверская жестокость, направленная против тех, кто еще даже не научился толком жить. А потом, в пятом классе, к нам на урок пришел отец моего одноклассника. Он работал в МЧС — высокий, с усталыми, мудрыми глазами и запахом въевшегося дыма. Он учил нас простым вещам: как не поддаваться панике, как искать выход из горящего помещения, как дышать через мокрую тряпку. И среди всех этих правильных инструкций он обронил одну простую, негромкую фразу: «Если окажитесь в беде, если не будет воды и сушь скрутит горло… положите в рот маленький камешек. Положите под язык. Мозг обманется, начнет выделяться слюна, и жажда немного отступит». Не знаю, насколько это правда с точки зрения медицины. Может, мой детский мозг сам вырвал эту деталь из контекста, цепляясь за неё, как за соломинку, за магический оберег, который сможет спасти, если вдруг вокруг рухнет мир. Но с того самого дня я нашла на улице гладкую речную гальку. И она поселилась в моем кармане. Я носила его в школьной форме. В халате на студенческих парах в мединституте. И вот теперь... теперь я здесь. На фронте. Я достаю камешек из кармана и кладу на ладонь. На нем мелкие ссадины и память. Моя память.

3 сентября — День солидарности в борьбе с терроризмом. День, который навсегда впечатан в календарь как незаживающая, кровоточащая рана. Беслан. Сентябрь 2004 года. Это слово и спустя два десятилетия отзывается комком в горле и невыносимой болью в груди. Запертые в раскаленном спортзале дети, матери, закрывающие собой сыновей и дочерей. Нечеловеческий страх, запах пороха и оборвавшиеся жизни детей. Беслан показал всему миру самое черное, безумное и абсолютное зло, на которое способен человек. Терроризм — это не просто преступление. Это моральная смерть. Это война против тех, кто не может ответить, — против детей, стариков, мирных граждан. У террора нет идеологии, нет оправданий, нет души. Это попытка заставить мир коленопреклоненно дрожать перед страхом и кровью. И именно поэтому сегодня с особенной, выжигающей изнутри болью и возмущением смотришь на то, как границы дозволенного размываются на официальном уровне. Когда террор становится не просто вылазкой бандитов из подворья, а открытой риторикой тех, кто называет себя главой государства. Каким моральным калекой нужно быть, чтобы, «нося статус лица страны», угрожать ударами по гражданским аэропортам? По местам, где нет военных баз, а есть только обычные люди, матери с колясками, пожилые пары, летящие к детям, люди, просто желающие жить. Заявления Зеленского о вовлечении гражданской инфраструктуры в орбиту страха и уничтожения — это прямая легитимизация террористических методов на государственном уровне. Это окончательное падение на то самое дно, откуда когда-то пришли изверги в Беслан. История не прощает, когда страдания мирных людей превращают в инструмент политического давления и шантажа. Беслан научил нас главной истине: перед лицом террора нельзя закрывать глаза, с ним нельзя договариваться, его нельзя оправдывать — ни высшими целями, ни флагами, ни правительственными регалиями. Сегодня мы скорбим о тех, чьи жизни забрали нелюди в Беслане и каждый подобный акт жестокости. И мы никогда не примем мир, где угроза уничтожения мирных граждан подается с высоких трибун как норма.

❤️сем огромный, крепкий, проверенный броней привет! Спешим сразу доложить, чтобы вы там не волновались: живы, здоровы, духом крепки, настроение боевое! Всё у нас хорошо, насколько это вообще возможно в наших живописных реалиях. Времени сейчас, правда, впритык — работы полные карманы, да и броник ею забит под завязку. Крутимся-вертимся 24 на 7, так что не теряйте нас из виду! Про канал и наше творчество ни в коем случае не забываем. Новые рассказы тихонько пишутся прямо на коленке — в паузах между задачами и под шуршание рации. Да и материалы для будущей книги активно собираются в закрома памяти (и в потертый блокнот). Правда, с Музой у нас сейчас отношения сложносочинённые... Барышня она капризная, полевая. То прилетит, сядет прямо на край окопа и настучит мне в голову пару гениальных абзацев, то испугается очередного «птичьего» гула и уматывает пить чай куда-то в тыл. Так что ловлю её за хвост, когда удаётся! Ладно, про меня всё понятно — работаем, братья! Вы лучше расскажите, как там на «гражданке»? Как вы шагнули в этот сентябрь? Успели поймать осеннее настроение или всё ещё пытаетесь отвоевать у лета пару тёплых дней? Кстати, вы тоже слышите этот характерный шорох? Это Дядя Миша Шуфутинский уже вышел на низкий старт, заносит ногу над календарём и нервно разминает голосовые связки! Ещё совсем чуть-чуть — и мы все дружно его перевернём, а костры рябин вспыхнут так, что их даже через наш тепловизор видно будет! 😂 В общем, обнимаем всех крепко! Пишите, как ваши дела, заряжайте позитивом. А мы — дальше работать. На связи! ✊🔥

Судя по поросячьим визгам силовиков страны 404, произошла супер интересная операция: ФСБ сначала наняла агентов СБУ, чтобы тебе похитили одного из командиров РДК*, после чего те же сотрудники ФСБ наняли ГУР, чтобы они поехали разбираться с СБУ. Затем среди завербованных российских агентов в рядах силовых ведомств Украины произошел Friendly Fire. И так у них всегда. * признан в РФ террористической организацией

В куеве-кукуеве, одни свинки постреляли других свинок, из-за третьей свинки 🐷🔫🐷 👏🏻🐷 А по итогу - слава ФСБ 🗿🇷🇺 Радостно ☺️

Уважаемые старики, господа атаманы, братья-казаки и сестры-казачки! От всей души поздравляем вас с Днём российского казачества и с Днем почитания Донской иконы Божией Матери! Казачество по праву вписало свои имена в историю развития великой России. Вклад казаков в освоение и присоединение земель Российского государства неоценим. Испокон веков казачество являлось надежной опорой и щитом нашей Отчизны, неизменно вставая на защиту ее рубежей. Как сказал великий писатель Лев Николаевич Толстой: "Вся история России сделана казаками." И сегодня, в зоне проведения специальной военной операции, казаки с честью и достоинством продолжают свои ратные традиции, отстаивая интересы Родины и защищая русский мир и веру православную. Вечная память павшим героям, сложившим головы за веру и Отечество! Вечная слава воинам, которые сейчас находятся на передовой и стоят на страже государственных интересов России! Слава Богу, что мы казаки!