| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

Из его глаз текли слёзы, смешиваясь с чёрной донбасской грязью. Он вцепился в рукав Смолы. — Дядь Юр… отрежь мне её совсем… она висит… она жжёт, дядь Юр! Вколи мне промедол, ну вколи! — Нету промедола! Всё вкололи! — гаркнул Смола. — Зубы сцепи! Ты мужик или кто?! У тебя дочь дома! Ты обещал ей машинку привезти! Вспомни, блядь, про дочь! Смола схватил Синицу за разгрузку, взвалил его, орущего от нечеловеческой боли, себе на загривок и снова встал. Каждый шаг был пыткой. Внутренности Смолы выгорали. Осколок в лопатке с каждым движением погружался глубже, перетирая мышцы. Нога Смолы проваливалась в ледяное месиво по колено. Он бежал-полз через завалы, через обгоревшие трупы деревьев, через куски чужого мяса, валявшиеся в колее от БМП. Синица на его спине затихал. Его хрип становился всё тише, прерывистее. — Смола… — тихо, совсем по-детски прошептал Синица прямо в ухо Смоле. — Смола, а снег… он красивый. Смотри, какой белый… — Не засыпай, гнида! — заорал Смола, задыхаясь кровавым кашлем. — Разговаривай со мной! Считай шаги! Считай, я кому сказал! — Один… — прошептал мальчик. — Два… Смола, передай маме… что я не плакал… Я правда не плакал, когда ногу… — Заткнись! Сам передашь! Через пять минут подвал медиков! Понял?! Сам ей скажешь! Смола уже не бежал — он волочил ноги, как тяжёлые брёвна. Лёгкие разрывались от одышки. Сознание сузилось до узкого тоннеля, на конце которого светился едва заметный вход в подвальный блиндаж, обложенный мешками с песком. Пятьдесят метров. Сорок метров. Тридцать. Смола ввалился в подвал, выбив собой фанерную дверь. Он рухнул на цементный пол, подняв тучу пыли и брызги грязи. — Врача! — зарычал Смола, царапая ногтями бетон. Голос сорвался на хриплый, зверский клёкот. — Врача, суки! Двухсотых нету, живого принёс! Спасайте пацана! К нему тут же подскочили двое в заскорузлых от старой крови фартуках. Смола, задыхаясь, лежа на боку, пытался разжать свои пальцы, которыми он мёртвой хваткой держал Синицу за лямку разгрузки. Пальцы сводило судорогой, они не слушались. — Давай его сюда! Срочно на стол! — закричал Док с заплывшими от бессонницы глазами. Медики быстро срезали с Синицы остатки формы. Док слушал сердцебиение. Потом посветил фонариком в его расширенные, неподвижные зрачки. В подвале, где шумел бензиновый генератор и стонали другие раненые, на секунду повисла звенящая, мёртвая тишина. Врач медленно опустил руки. Он посмотрел на Смолу — грязного, окровавленного, с торчащим из лопатки осколком, ползающего на коленях у стола. — Братишка… — тихо сказал врач. Голос его дрогнул. — Ты кого принёс? Смола замер. — Чего? — прохрипел он. — Он трёхсотый… Я его из лесополки приволок… Ногу оторвало, но я турникет затянул! Я его на себе полтора километра… Он дышал! Он секунду назад со мной говорил! Врач тяжело вздохнул, подошёл к Смоле и положил руку ему на окровавленное плечо. — Он умер минут двадцать назад, боец. У него сонная артерия была перебита вторичным осколком. Он оттёк в пути. Ты на себе труп нёс. Смола уставился на врача. Потом медленно развернулся к столу.