| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

❤️ромка не дышала — она смердела. Смердела перегретым машинным маслом, выжженным толом, сырой бетонитовой пылью и тем сладковатым, тяжело оседающим на языке запахом, который не спутаешь ни с чем, если хоть раз улавливал его в замкнутом пространстве. Мы лежали в завале из арматуры и битого кирпича на стыке двух цехов. Вверху, сквозь пробитую крышу, зияло серое, равнодушное небо. Дождь мелкой крошкой сеял на раскаленные стволы. Седой сидел рядом, прижавшись затылком к обвалившейся несущей колонне. Его лицо под слоем копоти и цементной извести казалось высеченным из того же застывшего бетона. Глаза — сухие, воспаленные, лишенные белков от лопнувших сосудов — смотрели сквозь стену. Он больше не был человеком в обычном смысле. Он был сгустком воли, натянутой, как стальной трос под предельной нагрузкой. Трос вот-вот должен был лопнуть, но держал. Держал всех нас. — «Дым», — его голос прозвучал как хруст сухих костей. — Возьмешь левый пролет. За швеллером — гнездо. Пойдешь первым. Я не кивнул. В этой темноте, на дне развороченного завода, слова и жесты давно потеряли вес. Остался только ритм. Сердце колотилось о бронежилет, как запертая в металлическую клетку птица, но страха не было. Страх — это роскошь для тех, у кого есть завтра. У нас за душой не было ничего, кроме следующего шага. Одержимость? Назови это как хочешь. Когда ты вторые сутки выковыриваешь противника из казематов, где толщина стен полтора метра, в тебе умирает всё: жалость к себе, воспоминания о доме, запахи женских волос, вкус нормальной воды. Остается только один звериный инстинкт, переплавленный в абсолютный, дикий долг перед теми, кто ползет с тобой плечом к плечу. Ты не имеешь права умереть раньше, чем закроешь спину брата. Ты не имеешь права остановиться, потому что остановиться — значит позволить этой темноте пожрать всё. — Пошел, — выдохнул Седой. Я сорвался с места. Мир закружился в рваном клиповом монтаже. Звуки схлопнулись. В ушах только тяжелый, астматический хрип собственного дыхания через тактическую полумаску и гулкие удары берцев по крошке стекла. Та-та-та-та! Трассера прошили темноту цеха яркими, ослепляющими нитями. Пули выбили из бетона снопы искр и фонтанчики сухой пыли. Вспышка за швеллером. Сволочь, сидит плотно. Я упал на бок, въехал плечом в мокрую кучу шлака, не чувствуя боли, сходу вскинул автомат. Очередь — три патрона. Поправка. Еще три. Справа, из дыма, метнулась тень. Это был Татарин. Он не полз — он летел над землей, игнорируя физику, с гранатой в левой руке. В его глазах, когда он на секунду пересекся со мной взглядом, не было безумия. Там была чистая, ледяная, абсолютная вера. Вера в то, что мы выжжем этот ад, чего бы это ни стоило. — Ложись! — зарычал Татарин. Грохот «эфки» в закрытом цеху сопоставим со ударом молота по черепу. Ударная волна ударила в грудь, выбивая остатки воздуха. С потолка обрушился пласт минеральной ваты и железный настил. Дым. Густой, ядовитый, черный дым. Я вскочил, вбежал в проем за швеллером. Ноги скользили. На полу — двое. Отработали коротко, в упор, без лишних мыслей, просто зачищая сектор, как учат до автоматизма. И тут цех накрыло тяжелым. Снаряд «восьмидесятки» прилетел прямо в перекрытие над нами. Конструкции заскрипели, издавая длинный, почти человеческий стон.