| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

Синица лежал на оцинкованном столе. Его лицо было бледным, как гипсовая маска. Глаза смотрели в потолок — открытые, чистые, неживые. На его губах застыла полуулыбка. Он умер ещё там, на открытке, когда шептал про красивый белый снег. А Смола бежал, рвал свои жилы, принимал спиной осколки, орал на него и заставлял считать шаги — разговаривая с мертвецом. Смола не закричал. Из его груди не вырвалось ни слезы, ни стона. Он просто стоял на коленях в грязи подвального пола. Внутренне он выгорел до самого основания — там, где секунду назад была цель, вера и надежда, осталась лишь чёрная, звенящая, абсолютная пустота. Смола медленно протянул дрожащую, пропитанную кровью и мазутом руку. Его огрубевшие пальцы касались холодного лба Синицы. Он бережно, с немощной, нечеловеческой нежностью закрыл мальчику веки. Из расстёгнутого кармана разгрузки Синицы выпал маленький, сложенный вдвое листок бумаги. Смола поднял его. Это был детский рисунок. Синий кривой дом, кривое жёлтое солнце и три человечка, держащиеся за руки. Снизу детской рукой, карандашом, было выведено: «Папа, приезжай скорей. Мы с мамой тебя ждём». Смола сжал рисунок в кулаке. Засунул себе под бронежилет — туда, где из лопатки сочилась его собственная кровь. Врач подошёл с шприцем: — Ложись, боец. Надо осколок из спины вытаскивать. Ты сам истекаешь. Смола медленно поднялся. На его сером, залепленном копотью лице не было ничего. Глаза были абсолютно прозрачными и сухими. — Не надо, — сказал Смола. Голос звучал тихо и ровно, как шелест сухой травы на ветру. — На позиции пацаны одни остались. Потерпит спина. Он повернулся и шагнул обратно к выходу — из тёплого подвала наружу, туда, где с ледяного неба падала серая, грязная морось, и где война ждала его, чтобы забрать или не забрать всё остальное.