| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

Господи, какая странная и горькая ирония. Я так боялась того детского ада, я так искала защиту от чужой жестокости, а в итоге сама добровольно шагнула в эпицентр человеческой боли. Теперь я не та испуганная девочка начальной школы. Теперь я — та, кто режет ножницами пропитанную кровью форму, кто накладывает тугие турникеты на оторванные конечности, кто держит за руку 20-летних мальчишек, пока они кричат от боли или тихо бредят, зовя маму. На кушетке лежит «тяжелый». Совсем молодой парень, на вид лет двадцати двух. У него ранение в живот. Ему нельзя пить, ни в коем случае нельзя, хотя его губы превратились в сухую, потрескавшуюся корку, а язык распух от жажды. У меня сжимается сердце. В горле встает сухой, горький ком. Я смотрю на свою ладонь, где лежит маленький, гладкий камешек из прошлого. Смоченным марлевым салфеточным вкладышем осторожно смачиваю его запекшиеся губы. — Терпи, родной, — шепчу я, и слеза, которую я так долго держала внутри, всё-таки пробивает дорогу по грязной щеке. — Терпи, миленький. Скоро эвакуация. Ты будешь жить. Слышишь меня? Ты обязательно будешь жить. Я сжимаю камешек в кулаке так сильно, до белизны костяшек. Этот маленький кусочек камня — моя память. Это символ того, что даже в самом черном аду, где нет воды, нет пощады и нет милосердия, человек должен оставаться человеком.