Дмитрий Львович Быков

А это в порядке анонса. До конца еще довольно далеко. Но примерно в 2022, чтобы не сойти с ума, я стал сходить с ума другим путем: задача перевести на русский поэму , написанную так называемыми героическими двустишиями и мало кем понимаемую даже в оригинале, показалась мне достаточно амбициозной и явно сумасшедшей. Я примерно понимаю, что никто не будет мне особенно благодарен. Люди, в жизни не открывавшие Браунинга и путающие его с Маузером, напишут, что я придал высокому, метафизически сложному оригиналу дух куплетистской пошлости, низвел гения британской лиро-эпики на свой вульгарный уровень и попытался оказать ему медвежую услугу, расшифровывая его высокую, почти божественную темноту (определенный читатель добавит — в духе еврейского фельетона). Но мне очень нравилось этим заниматься. Желающие могут пока подготовиться, почитав Сорделло в оригинале, и убедиться, что Теннисон-таки был прав: понять там можно только две строчки. Первую — Кто хочет, пусть узнает историю Сорлелло, — и последнюю: Кто хотел, узнал историю Сорлелло; и обе неправда. Я, добавлял бессмертный автор афоризма про бороться и искать, так и не понял, является ли Сорделло героем, предметом одежды или блюдом. (Поправка: нет, это уже добавлял Карлейль. Хотя не удивлюсь, если и еще кто-нибудь. Очень уж подставился Браунинг, столь сильно опередив господствующий дискурс: понадобились Элиот и Паунд — сами регулярно подозреваемые в безумии, Паунд так даже и с пребыванием в реальной психушке, — чтобы увидеть в этой вещи зарю новой поэтики, суггестивность и новый поэтический синтаксис. В послесловии история рецепции рассмотрена детально, хотя, как всегда, пристрастно). Блюдом, блюдом, успокойся!

Есть авторы -- число их невелико и природа трудноопределима, -- по симпатии к которым безошибочно опознаешь свой карасс (вот Воннегут, кстати, был одним из таких -- но общность все же размыта, он нравится слишком многим). Интонационная, языковая общность: иногда это автор мало кому известный, а иногда, наоборот, всем известный, но мало кем по-настоящему любимый и понимаемый. Это даже не имеет прямого отношения к литературному качеству -- скорее к яркой выраженности какой-то одной черты, тоже не самой распространенной. Например, неуверенность в своем праве на существование. Когда-то любимый Валерий Залотуха принял меня в тайное общество любителей Константина Воробьева, о котором десять лет назад так сильно написала Анастасия Егорова. https://novayagazeta.ru/.../68437-vot-prishel-velikan-i... Таким же автором был, например, Геннадий Головин https://www.livelib.ru/author/180309-gennadij-golovin.... Юрий Коваль -- решительно во всех своих ипостасях, в песнях особенно, хотя их меньше всего знают. Гениальный сказочник Александр Шаров, чье имя стало для меня паролем еще в детстве (и его сын Владимир тоже входил в тайное общество понимателей отца, и они были необыкновенно похожи в главном). У Шарова прекрасно все -- лучше всего сказки и фантастика ("Остров Пирроу", "Старые рукописи"), но и реалистическая проза тоже фантастическая -- по качеству ("Жизнь Василия Курки" или "Хмелев и Лида", например). Да и публицистика -- он первым в СССР написал большой очерк о Корчаке. Карасс любителей, читателей и говорителей цитатами из Александры Бруштейн несколько шире, но это тоже очень прочная связь. Есть несколько имен, любовь к которым для меня -- абсолютный критерий тайного братства, и я для таких людей готов на многое буквально с первой встречи: те, кто любят Сусанну Георгиевскую. Те, кто любят прозу и песенки Галины Демыкиной (они очень любили и почитали друг друга, кстати). Что касается Стругацких, их карасс -- целая вселенная, как и их мир. Так что тут я скорее опознаю своих по любви к отдельным повестям: мой подкласс -- "Попытка к бегству" (первое прочитанное, когда я понял, что значит физически не отрываться от книги), "Далекая радуга" (намбер ван), "Дьявол среди людей" и "Бессильные мира сего", плюс, разумеется, из общепринятого -- "Пикник" и "Миллиард". А из нынешних мне больше всего нравятся все Драгунские. Вот случай, когда природа трудится без передышки. Nie spoczniemy, как поется в любимой песне. Из американцев -- Mark Z Danielewski, опять-таки во всех своих проявлениях, W.S.Kuniczak, автор лучшей трилогии о Второй мировой из всего мною прочитанного (и символично, что написал ее поляк-беженец -- не из числа победителей, не из числа побежденных, из числа захваченных и освобожденных). Интересно, что называю я сплошь прозаиков, потому что с поэтами, как ни странно, критерии более размыты. Но человек, любящий песни Новеллы Матвеевой, с высокой долей вероятности будет мне близок (хотя любят их подчас настолько неожиданные люди! Как сказала однажды она сама -- "Мои песни кажутся мне самым лучшим или во всяком случае самым интересным из всего, что я делаю. Но люди, которые им умиляются, мне чаще всего не нравятся. Как разрешить это противоречие? Видимо, причина в том, что и к самой себе я отношусь с некоторым подозрением и уж по крайней мере не всегда знаю, чего от себя ждать..."). А так-то первое-второе места в моем мире уверенно делят Лев Лосев и Нонна Слепакова, между которыми был краткий роман как раз в год моего рождения; вот, видимо, на каком-то астральном уровне я от них и родился. Некое тайное общество любителей меня тоже существует, небольшое и с весьма четкими границами. Но этим людям, когда они подходят познакомиться, чаще всего со мной скучно. Тот я, которого они знают по книжкам, гораздо интереснее и уж точно вежливее. Все это, как вы понимаете, предложение поделиться аналогичным опытом. Ну, и поздравление с днем рождения другого автора, любимого немногими, но сильно. Максим Чертанов, Маша Кузнецова, будь здорова, люби меня, как я тебя!

Прежде всего всех -- с наступающим днем Лицея. Что же делать, если сегодня все ценности Лицея так ужасно, так позорно извращены. Что скзали бы его воспитанники о сегодняшнем Царском селе? Из Classic news Великий Петр на площади Сената такой же мрачной ночью, как когда-то, своей тоски не может превозмочь и в мрачном темпе Largo ostinato бормочет вслух: «Украинская ночь!». Выходит, как ни страшно, ни нелепо, империя – сомнительная скрепа, не покорить Украйну, хоть убей! Выходит, здрав был все-таки Мазепа, хотя и прав упрямый Кочубей? Куда сегодня скачет всадник медный, когда он растерял свой звон победный, имперского величия отец? С Исакия сползает позолота. В сражении гранита и болота болото победило наконец. Увы, кого сегодня ни спроси я, какую грязь сегодня ни меси я – бесцельно все, как пушка без ядра. Страна, в которой я замучил сына во имя сверхдержавного всесилья, сегодня не мудра и не щедра. По Киеву палит не та Россия, что возмужала с гением Петра. И та страна, где скачет медный всадник, сегодня лишь насилия рассадник, сама не то шакал, не то койот, и топчет украинский палисадник, и, словно душу, дизель продает! Да что уж вам за символ – Фальконе-то? Я много потоптал – и то, и это, -- скача по всей России на коне. Я был тиран, и в этом нет секрета. Я деспот был, однако не за это мне монумент поставил Фальконе! Что говорить, я был великий воин. Хороший город мною был построен – Адмиралтейство, солнце, тишина... Но Боже мой! Могу ли быть спокоен, когда идея так извращена? Где бодрый дух стремительной державы, чей глас осип, а цепи стали ржавы, где всюду след былья, гнилья, ворья? Империя, как в песне Окуджавы, хрипит! (И эту песню слышал я). Ужасно думать в городе Растрелли, насколько мы закисли, одурели, где вместо бронзы – варварская жесть, и только в этом киевском обстреле еще надежда призрачная есть! Выходит, и кунсткамера, и пресса – нисколько не гарантия прогресса, Россия мать спиной стоит ко мне, и, как одна сказала поэтесса, зло – от Кремля. Не надо жить в Кремле! И вопреки российскому раздолью, где с вечною тревогою и болью привычно выли мощные ветра, -- все это завершилось бледной молью, постыдною для города Петра! Не знаю, как Россию обустроить, мятущуюся душу успокоить, чем вытолкнуть ее на новый путь... Но кажется, уже тут хватит строить. Пора уже разрушить что-нибудь.

Именно мертвая вода – тот самый рецепт, который история выписала русскому типу государственности. Эта государственность никак не может умереть с 1917 года, ее поливают то кровью, то нефтью, -- и все это не срабатывает, то есть позволяет не исцелиться, а лишь продлевать агонию. Наконец Верховному Медику надоело, и он прописал Российской империи в ее нынешней итерации конскую, кащееву дозу мертвой воды. Это сработает, не сомневайтесь. Дальше – формула все того же Толстого: «Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже двадцать лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю было только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это, тотчас же загнившее, пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землею». Впрочем, у Писарева было еще короче: «На стороне правительства стоят только негодяи, подкупленные теми деньгами, которые обманом и насилием выжимаются из бедного народа. Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть. Их не спасут ни министры, подобные (doesn’t matter), ни литераторы, подобные (as you like it). То, что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу. Нам остается только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы».

Преподавая Толстого («Анна Каренина», thorough reading) В основе толстовского мира и художественного метода – не мораль, не психология, не биология, а нечто, сочетающее эти три подхода: та самая essentia vitae, которую, если помните, в прошлом нашем семестре (Poetics of Thriller) открыл Виктор Франкенштейн. Она позволяла ему оживлять все эти сборные модели биороботов, которые он придумал в 1791 году, а Толстому – давать жизнь его героям. Этим веществом жизни, повышенной витальностью, которая никак не зависит от возраста, пола и характера персонажа, в высшей степени наделена Китти, от которой подзаряжается жизненной силой больной и озлобленный Николай Левин (а чуть позже ее источником для Ивана Ильича станет кухонный мужик Никита). Ее полным отсутствием отмечен Алексей Александрович Каренин, панически боящийся живой жизни. И вот что любопытно: как только от него уходит жена, он тут же теряет карьерные перспективы и становится смешон сослуживцам. Атлетический камергер с толстыми икрами называет его «C’est un homme qui n’a pas…» -- человек, у которого нет... Чего нет? Жены Анны, но сверх того у него нет больше того самого животного магнетизма, который является непременным условием успешной карьеры в российском бюрократическом аппарате: там приветствуются люди с повышенной витальностью – именно потому, что сам этот бюрократический аппарат, сама эта опричная государственность совершенно нежизнеспособна, бесплодна, it spreads contagious mortality everywhere («Но как же это по-русски сказать?» -- как говаривала Жюли Карагина). И вот что интересно, раз уж мы вынужденно и неизбежно касаемся современности. В американском политикуме эта витальность тоже весьма востребованна – именно ею в высшей степени наделен нынешний президент, что и позволяло ему два раза при множестве весомых аргументов «против» выигрывать выборы. Отсутствием или недостатком этой витальности в разной степени и по разным причинам страдали и Байден, и Харрис, и прочие конкуренты, а он – именно за счет отсутствия даже минимальной рефлексии – весь кипит от избытка этой эссенции, заставляющей его то строить бальные залы, то переименовывать океаны, то стремительно менять пресс-секретарей, словом, совершать множество репутационно-самоубийственных вещей, но именно репутационно-самоубийственные вещи и востребованы в системе, в которой из-за многолетнего засилья всяческого лицемерия и бюрократии сложился острый дефицит «живой жизни». Естественно спросить: почему же тогда в России выигрывает Путин, в котором наблюдается как раз полное отсутствие этой живой энергии, а напротив, много ликующей и триумфальной мертвечины, превращающей его на глазах в форменного Кащея? Увы, это как раз очень логично, стоит вспомнить великого современника Толстого: Я взываю к русскому народу: Коли можешь, выручай! Окуни меня в живую воду, Или мертвой в меру дай.

На зимних каникулах, примерно к 10 декабря, выйдет новая книжка "НО", названная в честь вот этого стихотворения. +++ Кто обо мне ни говори, Всегда прибавят «но»: Лжецы, глупцы, нетопыри, Убийцы -- все равно. Беспутен -- но. Талантлив -- но. Ни с кем и ни при ком. Ни в чью картину не дано Вписаться целиком. То недостаточно еврей, То чересчур еврей — Торчу из всех гиперборей, Морей и эмпирей. И недостаточно глубок, И не совсем убог -- Предполагался полубог, А вышел колобок. А если бы не это но -- Бессмертное, увы, -- Я был бы полное говно, Такое же, как вы. Продавать ее я буду во время выступлений на западном берегу, которые планируются на декабрь. Предположительно это будут Сан-Франциско, Лос-Анджелес, особенно любимый автором Портленд, почти родной Сиэтл и, возможно, Аризона. А вот и обложка, она же афиша.

https://republicmag.io/posts/118218

К вопросу о том, каковы будут наши главные чувства после возвращения (поставлен в одной эмигрантской дискуссии). Мне кажется, это будет — разочарование. ВТОРАЯ СМЕРТЬ Дай оглянусь! А.С.П. Жизнь – это стыд. За нее не держись. Мало в ней было щедрот. Но в конце ведь Будешь и эту оплакивать жизнь. Дай оглянусь, чтоб ее обесценить. Дай обернуться с твоей проходной. В реанимации час уворую. Чувствую, мало мне смерти одной – Надо вторую. После-то смерти, с ее высоты, Так это выглядит тускло и скудно – Мутные окна, нагие кусты, Грязные склянки, палата и судно! Так и в кино настоящий маньяк Не убивается с первого раза, А в результате изысканных драк Прежде лишится руки или глаза. Или отъезд из насиженных мест, Даже когда оснований в избытке – Мало ли, занавес, пытки, арест, – Лучше устроить не с первой попытки. Как бы отлично вернуться на час В эти осенние многоэтажки, Глянуть, насколько все так же без нас (Странно, кому-то казалось – не так же), Просто взглянуть, как сгущается снег Из удушающей злобы предзимней, – Часа хватило бы ринуться в бег, Плюнув на родины голос призывный. Дай оглянуться на черный провал – Страх, невзаимность, мольбы о пощаде… Что, вот по этому я тосковал? Ну тебя к черту. Прощайте, прощайте. Фокус, мне кажется, именно в том Что после смерти, о чем ни базарьте, Помыслы, родина, улица, дом – Тают в цене, как товар при возврате, Как довоенные после войны Мелочи: куртка, записка, повестка… Неотменимое чувство вины Тоже куда-то уйдет наконец-то. Дай мне увидеть работу, скандал, Свалку, стукачку, получку, девчонку: Господи, что, я по этой страдал Жизни и родине? Ну ее к черту. Я изменился, а все это – нет. Так же за стенкой скрипит раскладушка. Верю: вернусь через тысячу лет – Тот же сосед мне кивнет равнодушно. Тот же подросток – как есть, целиком, В сланцах иль берцах, с поправкой на климат, Разве что будет его телефон Несколько более, сука, продвинут. 2022

Вопросы на Один принимаются здесь. Тема лекции: Одиссея, причины бума

https://republicmag.io/s/trrjg Посильные соображения, как говаривал другой нобелиат, о возможных альтернативах

АРТИКЛЬ О чем ты ни рассказывай, о ком ни говори – О Светке Кривомазовой, о Поле Валери, -- Маисовой, анисовой хлебнувши из горла, -- Вслух прибавляй, приписывай: «И умер / и умерла». Ведешь ли речь о подвиге, о банде пропитой, Имеешь дело с подлыми, святыми, с гопотой, С безумными и умными, от нищих до франтих, -- Ко всем прибавляй, что умерли. Считай, что это артикль. Во-первых, это истина, последняя глава: Неприбрана, расхристана, но правда такова. Не белый стих, не черный юмор, не праздный парадокс: «Пошел – и стух», «сказал – и умер», «подумал – и подох-с». Добавив эту фразу про этих, брат, и тех-с, Ты поместишь их сразу в заслуженный контекст – Любого обитателя казармы и одра, Глотателя, хватателя, толкателя ядра: Сражение и слово, лохмотья и пальто... Ведь ничего другого не делает никто. С утра, едва опомнился, ты это говоришь О море жалких помыслов, о море ржавых крыш, И о любой возлюбленной – ужасное клише! – И о своей изрубленной, измученной душе. Сказавши так о родине – отпой ее пейзаж. Сказавши так о ронине, ты честь ему воздашь. Сказавши о тиране ли – ты как бы разрешишь, Чтоб руки потирали мы, хотя и толку шиш. Сказавши так про злую тварь, хтоническую жесть, -- Ты намекаешь нам, как встарь, что справедливость есть. Напомнив про отца и мать, и юность, и расцвет, -- Ты подтверждаешь нам опять, что утешенья нет. От Лация до Умбрии, от Вены до Читы Добавь ко всем «и умерли» -- и всем придашь черты Древнейшего обычая, бессонного труда, Величия, безличия, гордыни иногда! И только жизнь поэтова, как песня на войне, Становится от этого бессмысленна вдвойне.

Новиков и Рыжий раньше других поняли, что после смерти советского проекта им нечего делать. Они последние в поколении семидесятников. А z-литература — явление как раз русского мира, явление куда более примитивное и глубоко антисоветское — прежде всего потому, что анти-просветительское и анти-интеллектуальное. Новиков и Рыжий были Маяковским и Есениным советского серебряного века, и в новых тридцатых обоим места не было. Зетники могут клясться их именами (Прилепин все время цитирует Рыжего), но не дотягивают до них катастрофически. Перефразируя именно Маяка — «мне легче, чем всем, я Мережковский. Сижу и ем бигмак жесткий»

Дональд Трамп желает Украине сменить лидера -- аккурат в день рождения Марины Цветаевой по н.ст. Как не вспомнить в этой связи великую фразу из очерка "Мои службы", в котром Цветаева описывает свою работу -- изготовление дайджестов прессы в ноябре 1918 года, как сказали бы мы сегодня. "Товарищ Керженцев кончает свою статью пожеланием генералу Деникину верной и быстрой виселицы. Пожелаем же и мы, в свою очередь, товарищу Керженцеву"...

О ком безусловно стоило бы подробно написать -- так это о самом трагическом постсоветском поколении, о гениях 1962-63 годов рождения. Все они рождены были спасти советский проект, обеспечить сахаровскую конвергенцию, может быть, или иной вариант выхода из СССР, и там возможны были сложные, неочевидные продолжения -- но фигуры просто смели с доски. В результате никто из этого блистательного поколения не дотянул до своего максимума, потому что состояться, развиться, реализоваться они могли только в условиях сложного контекста. А контекста этого после 1993 года не стало, и к концу девяностых все они испытали глубочайший творческий кризис. Некоторые из него вышли, как Пелевин, но уровня своего старта никогда уже не достигли. Это трагедия настоящая и покамест неосмысленная, хотя попытки ("1962" Александра Архангельского) делались. Высшие достижения этого поколения полностью уместились между песней Михаила Щербакова 1982 года "Давайте, други милые..." -- где поколение заявлено, -- и песней 1997 года "Чужая музыка-2", где оно отпето. Здесь, что называется, каждое слово на месте: Всё сбылось, кроме двух там, трёх, четырёх больших кутежей. Оно бы и ладно. Досада не в том. Досада смотреть и видеть, как - блестящ, серебрист, как Вера Холодная или там кто - прошёл, не вернётся. Ну да, человек. Или закат, не знаю... В Альпах был, в Алабаме был, в Аргентине, в Арктике был. В Венеции не был. Такая беда. Дивный, должно быть, город. Мимо всюду сновал жандарм, ибо что он, если не я? Прискорбное сходство. И тождество тож. Однако закат прискорбней. Всё сбылось, полюса сошлись. Петербург и Москва срослись. Никто не заметил. Досада опять. Но чем перебьёшь досаду? Чем уймёшь ходока, коль скоро что он, если не мы? Включая жандарма. Ходи, не ходи - пройти всё равно придётся. Написать о трагедии этого поколения, к которому принадлежат любимые мои авторы, очень бы хорошо, но слишком многих я знаю лично и боюсь резкости. Из прозаиков назову уже упомянутого Пелевина, из поэтов -- Инну Кабыш, а кинематографисты и так у всех на слуху. Впрочем, я еще очень сильно надеюсь на Валерия Тодоровского, чья потомственная витальность способна на многое. Следующему поколению -- примерно моему -- досталось уже не спасать советский проект, а отпевать русский, который, как выяснилось, на советском закончился. Эта задача выпала вашему покорному слуге, Алексею Иванову, Ксении Букше, Юлию Гуголеву, Дмитрию Глуховскому. В искусстве это Кирилл Серебренников, Кирилл Соколов, Миндаугас Карбаускис (из старших). Этому поколению чисто физически выживать было очень трудно -- Денису Новикову и Борису Рыжему не удалось. А может, и не хотелось, потому что они "все поняли". И всерьез боюсь, как бы следуюшим не выпало отпевать цивилизацию в целом -- хотя, как это часто бывает в терминальных стадиях, им не хватает чуткости понять, насколько все серьезно, и многие из них следуют прилепинским путем. То есть ввиду общей бесперспективности нашего безнадежного дела торопятся урвать то, что еще можно: что там заботиться о репутации, когда конец всему! Тем драгоценнее те немногие, кто умудряются работать по гамбургскому счету. Особенно много таких людей в Украине, и это не случайно. Будущее -- не самый надежный союзник, но оно на их стороне.

Оставь меня с собой на пять минут — Вот тут, Где шмель жужжит и старец рыбу удит, Где пруд и сквер, А не в какой-нибудь из адских сфер, Где прочих собеседников не будет. Оставь меня с собой на пять минут. Сойдут Потоки страхов, сетований, жалоб — И ты услышишь истинную речь. «Дать стечь» — Молоховец сказала б. У Петрушевской, помню, есть рассказ — Как раз О том, как одинокий паралитик Встречает всех угрюмым «мать-мать-мать», И надо ждать, Покуда жалкий гнев его не вытек. Потом Он мог бы поделиться опытом Зажизненным, который в нем клокочет, — Минут пятнадцать надо переждать. Пусть пять. Но ждать никто не хочет. …Сначала, как всегда, смятенье чувств. Я замечусь, Как брошенная в комнате левретка. Мне трудно вспомнить собственный язык. Отвык. Ты знаешь сам, как это стало редко. Так первая пройдет. А на второй Слетится рой Воспоминаний стыдных и постылых. Пока они бессмысленно язвят, Придется ждать, чтоб тот же самый взгляд Размыл их. На третьей я смирю слепую дрожь. Хорош. В проем окна войдет истома лета. Я медленно начну искать слова: Сперва — Все о себе. Но вытерпи и это. И на четвертой я заговорю К царю Небесному, смотрящему с небес, но — Ему не надо моего нытья. Он больше знает о себе, чем я. Неинтересно. И вот тогда, на пятой, наконец — Творец, Отчаявшись услышать то, что надо, — Получит то, зачем творил певца. С его лица Исчезнут скука и досада. Блаженный лепет летнего листа. Проста Просодия – ни пыла, ни надрыва. О чем – сказать не в силах, видит Бог. Когда бы мог, Мне б и пяти минут не надо было. На пять минут с собой меня оставь. Пусть явь Расступится – не вечно же довлеть ей. Побудь со мной. Мне будет что сказать. Дай пять! Но ты опять соскучишься на третьей.

Кажется, перемены конца 2026 обещают быть более масштабными, чем американские выборы 3 ноября. Во всяком случае темпы самоубийства тех реваншистских сил, которые в облике правых популистов заявили о себе (сначала в России, потом повсюду) оказались стремительнее, чем думали даже оптимисты (или пессимисты? Сейчас почти повсеместно путают эпиграф с эпилогом, как в старой песне Щербакова). Масштабы осознания катастрофы тоже несколько шире, чем можно было предполагать. И, пожалуй, прав был Зеленский, сделав ставку на то, что противник будет уничтожать сам себя еще быстрее, нежели могла бы мечтать Украина. С ужасом и радостью чувствую вибрацию земли -- это лучше, чем тупое ожидание ужасного. Точней всего это ощущение передается стихотворением, тоже старым. Когда-то оно было о России, но сменилась страна и контекст. Ощущение осталось прежним. Осень пахнет сильной переменой — И вовне, и хуже, что во мне. Школьникам эпохи безвременной Хочется погибнуть на войне. Мечется душа моя, как будто Стыдно ей привычного жилья. Жаль, что не дотягивать до бунта Не умеем Родина и я. Надо бы меняться по полшага, Чтобы не обваливаться враз. Всякий раз взрывается полшара, Как терпенье кончится у нас. Все молчит в оцепененье чудном. Кастор с братом дремлют на посту. Гастарбайтер с гаденьким прищуром Выметает ломкую листву. Августейший воздух загустевший Разгоняет пришлая метла, Разметая в жизни опустевшей Место, чтобы сжечь ее дотла. Будет все, как водится при взрыве — Зов сирены, паника родни, Зимние, голодные и злые, Оловом окрашенные дни. Но зато рассвета багряница, Оторопь сучья и дурачья, Сладость боя, свежесть пограничья — Нищая земля, еще ничья! Все, что было, рухнет в одночасье. Новый свет ударит по глазам. Будет это счастье иль несчастье? Рай в аду, вот так бы я сказал. И от этих праздников и боен Все сильней душа моя болит, Как страна, в которую не встроен Механизм ротации элит.

По привычке рифмовать — так оно мнемоничнее: Не жду реакции. Грешно учить ученых, Но раз империей командует Мак Дак — Снимайте санкции в обмен на заключенных, Покуда санкции не сняли просто так, Чтоб слить союзников — и кровью обреченных Залить по осени бездонный бензобак.

Но бывают культурные события и в Рочестере. Я сдержал слово и зазвал к нам Таню Вольтскую — между Денвером и Нью-Йорком она прочтет лекцию для моего курса “Russia now” и даст поэтический вечер с презентацией новой (прозаической!) книжки. Tatiana Voltskaya — поэт большой и в рекомендациях не нуждается. Но она еще и журналист «Свободы» со стажем, бесстрашный хроникер этой войны. Такой, казалось бы, чистый был лирик, хозяйка целого литературного салона, книги, слава, свой круг, очень есть что терять. Внешность яркая вдобавок, поклонники, бурная жизнь, едва ли не сама известная поэтесса Петербурга — все это без малейшего заигрывания с публикой, хороший вкус, высокая профессиональная репутация. Ни на секунду не усомнилась ни в 2014, ни в 2022 году — заняла абсолютно однозначную позицию. На родине запрещена подчистую, ничего героического в своем поведении не видит. Я же говорю, хороший вкус. На студенческую лекцию, увы, я никого пригласить не могу — что называется, своим не хватает: группа большая, вещи обсуждаются интимные (стратегия выживания рифмованной поэзии, издательские перспективы русской литературы etc). Но вот на стихи — всех ждем. Вольтская того стоит: знаю, что одна семья приедет из Канады, благо близко, а двое питерских коллег из Кливленда. Петербургскому филологу семь верст не крюк. 5 ноября, 5 pm, Lattimore hall, точная локация воспоследует. Вход свободный — это подарок университета любителям регулярного стиха. Будет, впрочем, и пара верлибров, чтобы никто не ушел обиженный. Вопросы приветствуются. Автор лучшего вопроса будет приглашен на кофе с гостьей — как вы знаете, университет накрывает стол для спикера, и вот там-то обычно говорят самое интересное. Прихватывайте и детей — у Вольтской прекрасная ранняя лирика young adult, по которой я и запал на нее когда-то.