Дмитрий Львович Быков

Бостонские друзья! Не пропустите. Это лучшее, что есть в Рочестере, и оно едет к вам. 10 октября — ваш шанс услышать новую программу «Два плюс два “, частично уже представленную на «Синем троллейбусе». Обещаю вам два часа чистой радости

Составляя книжку БАЛЛАДА ДЛЯ ЧТЕНИЯ ВСЛУХ 2020 Представим редкостную тварь, Чистейшее говно, Одну из тех бесстыжих харь, Каких сейчас полно. Самодовольное мурло Шотландского огра, Самодостаточное зло Без примеси добра. А Бог сидит на небе — Куда бы делся он? — Серьёзный, добрый ребе, ООН, а не ОМОН, Усталый школьный завуч В сиянии седин. Что он задумал, знаешь? Включает план Один. (Сатурн с ледяными кольцами, Вулкан, который вспух… Тут надо щёлкнуть пальцами, Когда читаешь вслух). Он создал бездну и чуму, Тарантулов и кобр, Иному мелкому уму Внушив, что мир недобр, — Но всё вотще. Упорный смерд Для страха слишком туп. Кого вообще пугает смерть, Когда и так ты труп? Тогда взамен угрозы И прочей суеты Господь придумал грёзы, И слезы, и цветы, Сюрпризы, сантименты, Парное молоко И прочие моменты Из Диккенса и Ко. (Леса со смешными зайцами, Улыбчивых стряпух… Тут надо щёлкнуть пальцами, Когда читаешь вслух). Но что для злобного козла Такой духовный труд? Подсказки, казни и казна Равно бессильны тут. Поняв, что дело худо И гадина бодра, Господь включает чудо — Вне зла и вне добра. Какие-нибудь свыше всякого размера Сияющие льды, Тропические фрукты, готические бухты, Огромные следы, Словами не выразимые кошмары, Блаженства выше фраз — Эхма, как сказал бы крестьянин, посеяв брюкву И вырастив ананас. Но где для Бога был бы шок — Там жёсткий Люцифер Почует только запашок Недостижимых сфер. Ну что ж, решает горний дух В январской седине. Тут может быть один из двух. Не уходить же мне? С волками и их оскальцами Не может дружить пастух! (Тут надо щёлкнуть пальцами, Когда читаешь вслух). И вот тебя больше нету, Как вируса из компа. И вот тебя больше нету, Как жирного клопа, Ты портил мне планету, И вот — пуркуа бы па? Теперь тебя больше нету, Тирьям-парам-па-па! Так вот, мой маленький дружок: Когда однажды ты Замрёшь, почувствовав ожог Бесспорной мразоты, — Не вздумай в ней искать исток Глубоких дум, высоких строк, Не говори, что мир жесток И крут по временам: Господь спасти её не смог — Куда уж грешным нам! Он подбирался к ней, сыны, И с той, и с этой стороны, Он столько создал — от луны До заполярных льдов, От предвесенней быстрины До звука сорванной струны; Нам всем отчётливо видны Плоды его трудов. Но это всё не помогло — Ни звезды, ни прибой, — И торжествующее зло Стоит перед тобой. Оно само пробило дно По прихоти своей, Оно наглядно, как в кино, Оно цветёт, оно дано, С ним можно сделать лишь одно — И лучше поскорей. (Ты дружишь с неандертальцами? Я тоже с ними знаком. Тут надо бы щёлкнуть пальцами, Замком, Языком, Курком).

Волчий блюз Из всей моей жизни, замечу между делом, — с отроческих дней до седин, А также из российской истории в целом напрашивается вывод один. Из всех её застоев, отстоев и драк, топтаний в грязи или крови Отчетливо следует: волка на собак, на собак в помощь не зови. В помощь на гражданских не зови сапога, в помощь на вольняшек — зэка, В помощь на внутренних — внешнего врага, даже со знаньем языка, Варягов — хазарами, сговоров — сварами, водяры — рекламой анаши, Потопов — пожарами, бессонниц — кошмарами, воров пандемией не глуши. Этому учили Гомер и Низами: грешно отрываться от земли, Волка не зови, медведя не зови, саблезубого тигра не зови. Смотри, уже собаки уселись визави и воют на луну до зари, — Но волка не зови, умри, а не зови, в тон подвывай, а не зови. Россия прославлена свистом соловьиным, но больше палашом, палачом, Клин вышибается не клином, а дрыном, сомнение — огнём и мечом, Посадки приходят на смену карантину, на смену чуме — Наполеон, На смену реформатору — допустим, кретину — приходит людоед-чемпион. На дурня — тупица, на вора — кровопийца, на крысу — безумный крысолов, Кому-то, допустим, не нравился Капица, — на смену выходит Киселёв, Кому-то, допустим, не нравится клопица — на смену приходит василиск, И так всё это будет лепиться, толпиться, пока оно Бога веселит. Сидит детоубийца, импозантный мужчина, — но входят голод, смута, поляк. Сидит, допустим, Грозный, убивает сына, — но входят Сталин, Берия, ГУЛАГ. Сидит, допустим, Брежнев, мемуары лабает, — но входит вереница братков. Сидит, допустим, Путин, — но входит Хабаровск, а следом торопится Стрелков. И самое печальное, что дело табак, подкрался вырожденческий век, И стало уже некого позвать на собак — остались только волки да снег. Сторож — слабак, караул ушёл в кабак, посыльный — в центральный комитет, Уже коронавирус сходил на собак, однако у них иммунитет. И можно бы утешить бесполезных рубак, скитающихся местным жнивьем, Что волки вырождаются обратно в собак, — но думаю, мы не доживем. Стоят два барака среди буерака, над ними — небо-решето, А если ты, допустим, не волк и не собака, то здесь тебя не держит никто.

Вопросы на Один принимаются здесь. Тема лекции — Юрий Кузнецов

Ну вот, теперь вы видели и собачку

Ну вот можно ли воспитывать этого ребенка, заставлять наводить порядок, читать ему мораль, требовать дисциплины? Можно ли применять любые формы домашнего насилия? Что вообще можно делать, кроме идиотского умиления? И это вы еще нашу собачку не видели…

Из Classic news +++ Обменом путинских зк Занялся доблестный Муратов И станет вновь наверняка Мишенью для дегенератов, Хоть обмен еще пока – Одни мечтания блаженных, И речь идет не о зк, А больше о военнопленных. Но нынче принято судить Не тех, кто глуп, как сивый мерин, Не тех, кто хочет посадить, -- А тех, кто выпустить намерен. Кто дал свободу – тот и враг: Ее используют превратно, Трактуют грубо и не так, -- А с несвободой все понятно. Свободу, скажем, дал Хрущев – Но кто сказал ему спасибо? Фигура спорная – еще б! А Сталин целостен – как глыба. Он вышел, так сказать, в финал, В герои русского единства. Он тоже сына не сменял. Его поступком мы гордимся. Легко ль Муратова понять? Он предлагает нам, о боги, Зк на санкции менять? Усилить Путина в итоге? (Хотя от санкции толку чуть, Их обойти – уловок бездна, А волю мучимым вернуть Во всяком случае полезно). Но пусть помучатся, скоты. Их имена слыхал не каждый, Тогда как санкции святы. Тут дело принципа, а как же! ...Израиль дал нам всем урок -- Тут нрав поистине широк, Подход действительно неистов. Гуманность правит торжество. Тут отдают за своего Порой хоть тыщу террористов. И он выходит, чуть живой, И все приветствуют живого – У них ведь есть понятье «свой», А мы забыли это слово. Живые что? Балласт, фураж... Вы миру так и передайте. У нас кто помер – тот и наш, А кто живой – всегда предатель. Засохни, сдохни, поседей — Лишь потому, что ты отсюда. Еврей еврею – иудей, А русский русскому — Иуда!

А что же, неправда? Человеку, верящему только в зримую реальность, предоставляются все основания для совершенной безнадежности. Бездна между русским царем и русским мужиком, положим, велика и, так сказать, неперескочима; но бездна между Россией и прочим миром такова, что на ее фоне все русские трещины не более как щели! Неужели ты не понимаешь, Герцен, говорил ему Пушкин, непозволительно распалясь и чувствуя уже головную боль от напора крови, — неужели ты не понимаешь, что и Наполеон обещал свободу (положим, врал, а может, и не врал) — но свобода из чужих рук России хуже адского пламени. Пойми, Герцен, Россию всегда можно будет объединить войной или призраком войны; скажи им сейчас, что африканское племя моих предков угрожает Москве, — они, знать не зная, где Африка, начнут записываться туда добровольцами, а заодно придушат всех своих вольнодумцев за недостаток патриотизма. Это так устроено, и этого ты не перезвонишь никаким колоколом: Россия с остальным миром несовместима, и в пределе своего развития она еще поставит мир перед выбором: или мы, или вы. А как победить Россию нельзя ввиду огромности земли и неистощимости народного терпения, то и нельзя предсказать, кого в конце концов выберет Господь, который так-таки на стороне больших батальонов. Спроси меня, хотя бы и после двадцати шести лет жизни в Европе: готов ли я пожертвовать Россией при таком выборе? Готов ли я согласиться, чтобы ее, со всеми ее пытками и подземельями, не было? Да ведь я нигде, кроме нее, невозможен; колос растет из весьма грязной почвы, но эта почва — вся его пища, и нигде больше ему не взойти! Конечно, ты скажешь: и к чертовой матери такой колос; но и сам-то ты разве из другой грязи вознес свою красивую буйную голову? Кому и нужна Россия, кроме нас — которые, как выяснилось, не нужны ей совершенно. Пойми, что в конце концов мир встанет перед выбором — она или все остальные; и даже если мир выберет себя, мы по праву рождения выберем ее. Не является ли тебе в страшных снах зрелище русских войск, входящих в Лондон и тащащих тебя к ответу? Пари держу, что ты еще и поприветствуешь их на чистом русском: вас, кто меня уничтожит... Это, кажется, что-то из Огарева, или такая же плоская чушь. Разве что в Америку успеешь убежать, да и то не поручусь, что там не начнется то же самое. Ведь мы с Америкой, — начал он, стремительно увлекаясь мыслью, — как те близнецы, что в утробе слиплись и связаны общей кровеносной системой; у нас в кунсткамере есть такие. Один был пьяница, другой трезвенник, но, когда пил один, пьянели оба. Так вот, у нас же все в одно время! Они развились в результате колонизации — и нас так же колонизировали немцы; восстание Пугачева у нас — восстание и революция у них; у нас только что отменили рабство, у них сейчас война из-за этого... Так что, когда ты сбежишь сюда от войны, у них, пожалуй, будет все то же самое — куда бы ни сбежал, на всех стихиях найдешь одно и то же. У меня и об этом уже было. — Ах, Пушкин, — сказал Герцен. , — думал ли я, что ты, певец вольности, будешь уговаривать меня, что все безнадежно? Что любая вольность побеждается патриотизмом? — Ах, нет, — отвечал Пушкин, — вовсе не безнадежно. Я просто веду к тому, что мы все равно ничего не можем изменить — так не предаться ли нам вольному искусству? Паситесь, мирные народы, а мы будем воспевать цветочки, птичек...… Намекни на это твоему Огареву, возможно, он перестанет тратить жизнь на Россию и еще напишет что-нибудь. Он все-таки не без способностей. — А Россия? — с тоской спросил Герцен. — А Россия, — весело отвечал Пушкин, — будет по-прежнему плодить таких, как мы с тобой, и сплавлять их по Черной речке, покамест не истощится. Тогда-то она и пойдет войной на весь мир, потому что сохранять ее будет уже не для чего. Но Достоевского, — добавил он, — Достоевскогот оставь там. Зачем он здесь нужен? Здесь и так полно сочинителей полицейских романов с истерикой, только здесь роман отдельно, а фельетон отдельно. Достоевский сильно обиделся и написал гневный фельетон «Зимние заметки о летних впечатлениях» — о том, что ему не очень-то и хотелось.

В связи со статьей Жоржа Нива и новым витком дискуссий о Пушкине: в романе "Черная речка", опубликованном в мае сего года, и это уже есть, что слегка щекочет авторское самолюбие (и, думаю, радует издателя Георгия Урушадзе). Спойлер: Пушкин там не убит на дуэли, а в ходе спецоперации "Черная речка" отправлен во Францию. Вот его разговор с Герценом в 1863 году, в ходе обсуждения редакционной политики "Колокола", куда он пописывает: Всякий, кто не хотел кровавить рук Польшей, должен был уехать, — но таких не нашлось. Вообще ездить стали меньше: это была пауза, словно набирали воздуха перед большим террором, когда сквозь щелястую российскую границу хлынули целые потоки. Теперь же Европу возненавидели, а в Европе широко обсуждался вопрос о коллективной ответственности. Все ли русские виноваты? Пушкин сказал: слово «русские» здесь лишнее. Кто жив, тот виноват. Вообще, сказал он, мне как-то все больше кажется, Герцен, что ты прекрасно пишешь статьи, но чужд искусству. Попробуй, вдруг получится. От статей-то уж точно не выйдет толку. Со временем, может быть, ты постигнешь и высший род искусства — ничего не писать. Лучший поэт — тот, кто не родился. Лучшее деяние — недеяние. Кончу я тем, сказал Пушкин мечтательно, что уеду в Индию. Помню, еду я однажды по Кавказу, звезд надо мной миллионы — душевных наших мук не стоит мир... Ты славный малый, Герцен, но, ей же Богу, ты делаешь мертвое дело. Реформы, брошенные на полпути, стали нагнаиваться, а для отвлечения польское восстание сгодилось как нельзя уместней. Герцена прокляли. Он имел глупость — пусть благоглупость, но оттого не легче, — воззвать к русским: поляки прощают вас! Поляки! Прощают! — Ну не бред ли собачий, не дикое ли прельщение это прощение, пшепрашем?! Он говорит: поляки за вас сделали три четверти работы, сделайте последнее усилие и установите свободу, все для этого созрело! Да какой же русский примет подаяние из чуждых рук? Пушкин вдарился теперь в скепсис, подобный тому, который продиктовал некогда «Свободы сеятель пустынный»; настроение, конечно, прошло, он вообще был отходчив — но стихи остались и многих смутили.

https://republicmag.io/posts/118167

Поскольку я теперь еще и книжки издаю, автор лучшего сборника по итогам интенсива получит собственную книжку

https://www.pryamaya.eu/dmitrii_bykov_uchimsya_pisat_stihi_i_ponimat_poeziyu_24_10_26_01_11_26

Вот такие осенние вечера, как сейчас, живейшим образом напоминают мне самое любимое, самое таинственное американское стихотворение. Лучший из летописцев Новой Англии, Эдвин Арлингтон Робинсон. Я всегда мечтал жить в таком городе, вроде описанного им Тильбюри: тихом с виду городе, полном тайн, с лавками старьевщиков, библиотеками, старым университетом, концертным залом, с городскими легендами, с призраками, с кладбищами, по которым змеится огненно-алый плющ. Мечты иногда сбываются, хоть и не самым предсказуемым образом. А стихи эти до сих пор меня околдовывают, хотя я их и перевел -- но, конечно, не расколдовал. ЛЮК ХАВЕРГОЛ Люк Хавергол, у западных ворот, Где по стене багряный плющ ползет, Встань в сумерках и жди. Шуршит листва, И листья, как летящие слова, Тебя в паденье ранят. Полугол, Осенний лес зашепчет: то глагол, То имя. Чье? Твое, Люк Хавергол, Люк Хавергол. Смотри назад: как пасмурен восток, И еле тлеет запада базальт. Лишь тьма покончит с тьмой – и кто бы смог? Она рассеет мрак в твоих глазах. В опавших листьях умирает Бог, Любой наш рай наполовину – ад, Иди к воротам – и смотри назад, Смотри назад. То голос мой. И я шепчу в гробу, Чтоб поцелуй мой загасить, задуть: Он пламенеет у тебя на лбу И не дает тебе увидеть путь – Горчащий, но единственно прямой, Ведущий в то предвечное «домой», Где я дождусь тебя. То голос мой, То голос мой. Иди туда, где сумрак вездесущ, Где по стене ползет багряный плющ, Листва почти опала, шум затих, Слова мертвы, и не расслышать их. Но если ты поверил и пришел, Дождись – услышишь голос, голос, гол… У западных ворот, Люк Хавергол, Люк Хавергол.

Блог белорусского писателя Максима Бацкалевича, мужественного человека. Для многих он наверняка послужит утешением: Бацкалевич героически сопротивляется болезни, хорошо пишет и с радостью отвечает на письма. https://www.instagram.com/maksbackalevich1/

Вопросы на Один принимаются здесь. Тема лекции — Обмен Юрия Трифонова

ЭЛЕГИЯ Места, куда вхожу с почтением особым: К примеру, секонд хэнд – Depop или Goodwill. Они – как бы модель присутствия за гробом: Доступный склад всего, что создал ты, чем был... С недавней роскошью мешается рогожа. Лишь вещь пожившая внушает интерес Пресыщенным умам. И главное, о Боже, Все это можно взять практически на вес. Модель посмертия: вот, значит, было тело. Владело кое-чем (теперь сказать смешно), Хотело разного, цвело, ждало, потело, Но сбросило костюм и далее пошло. Я думаю, в раю найдется уголочек, Где наши личности задумчиво висят Для пользы правнуков. Витрина оболочек: И личность, и судьбу примерить сможет всяк. Какая выставка жабо, конфедераток, Вельветовых плащей, кроссовок первый сорт! Иной за срок земной примерит их десяток, Другой живет в одном и постоянством горд. Есть две возможности, я допускаю обе, Но склонен верить в ту, что более сложна: Сдадим земную жизнь, как шубу в гардеробе, -- И двинемся туда, где шуба не нужна. Иль, скажем, букинист в заштатном городишке, Чулан или подвал – заброшенность сама, -- Где грудой сложены роскошные излишки Воображения, свободы и ума. Поныне в этот склад вхожу с особым чувством, С каким ложится внук в скрипучую кровать Влюбленных пращуров! Бывает, час мечусь там – И то схвачу, и се, хоть некуда девать! Все пытки памяти от Рейха до ИГИЛа, Пуды семейных саг, альбомы рококо -- Трэш-кан, парад-алле и братская могила, Сойти в которую нестрашно и легко. Вот в эту пару мест, модель судьбы загробной, Собранье бывших форм, что сбросил позади Твой ненасытный дух, -- с печальной и подробной Любовью к странностям порою заходи. И да, на кладбище, с его переплетеньем Корней, поблекших лент, готических легенд, -- Заглядывай порой опять-таки с почтеньем: Почти как в букинист иль даже секонд-хэнд.

Поэты с музами. Разница в возрасте между поэтами все меньше в процентном отношении: совсем недавно Городницкий был старше меня вдвое, а теперь всего-то в полтора раза.

https://republicmag.io/posts/118142