«Я нашла все, за чем пришла, — богомола, пожирающего своего самца». Новое эссе Эмили Ратаковски MOTHER F*CKER невозможно отложить. Она стала той, кем больше всего боялась, — разведенной матерью-одиночкой, и пошла искать себя через мужчин. По жанру — эротическая проза, сшитая с хоррор-подробностями родов. «Я думала, что никто никогда мне не изменит, что я всегда буду любима, счастлива и в безопасности». До брака у нее было мало партнеров. Позже она назовет это страховкой. А следом, без паузы: «Ничего из этого не оказалось правдой». «Из всего, кем я могла вырасти, важнее всего было не стать матерью-одиночкой». Самая страшная фраза эссе. Дальше — греческая трагедия: женщина всю жизнь пытается избежать одной судьбы и приходит именно к ней. Потому что жизнь не выдает таких гарантий. Тело, сделавшее ее знаменитой, теперь разорвано надвое, и вместе с ним рвется обязанность изображать ту идеальную Эмили. Она пишет об этом прямо: хочу «уничтожить Мадонну… и заменить ее шлюхой». Свою новую роль — суперзлодейка, Ядовитый Плющ, богомол — Эмили подает как освобождение. Но выглядит это как новый костюм поверх старого. Сменила хорошую девочку на роковую женщину. Подруга ловит ее на этом точнее любого критика: «Иногда ты как сорокалетняя разведенка, а иногда — как двадцатидвухлетняя шлюшка». С мужчинами после развода она проделывает примерно то, в чем их обвиняет. Обесценивает, отставляет в сторону. «Заставляла ли многих мужчин страдать за преступления одного? Честно — мне было все равно». Чистой победы тут нет. Женщина, которую так долго использовали другие, в итоге сама начинает использовать людей. А где во всей этой постановке ребенок? Почти нигде. Сын мелькает как «правило» — никаких ночевок, успеть домой к шести утра — и как повод для мужского умиления («многих мужчин возбуждает материнство»). Материнство в ее исповеди разжаловано в реквизит для сексуальности. И каждый волен решить сам: обезоруживающая откровенность или слепое пятно самой Эмили. Главное обвинение умещается в одну реплику. Ее любовник — Старший Миллениал (Elder Millennial) — изобретает себе индульгенцию: «животный мозг» (animal brain), право вести себя в постели как заблагорассудится. Она отвечает холодно: «По этой логике этим можно оправдать что угодно». Воюет Эмили не с одним мужчиной, а с системой, где мужскую жестокость принято выдавать за природу. Ради чего все это затевалось, становится ясно в сцене у адвоката. Он говорит ей: «Большинство женщин не уходят, даже когда начинают бракоразводный процесс». А она подводит черту: «Возможность уйти, сказать “нет” — единственная настоящая суперсила, которую дал мне развод». Вся секс-одиссея, выходит, была про один навык — уходить. Эмили снята с обнаженной грудью, прижимая к себе младенца, среди разбросанных по полу пивных банок. В одной раме сошлось то, что в приличном обществе вместе не держат: кормящая грудь, ребенок и алкоголь. Одни увидели честность, доведенную до предела. Другие — позу ради позы, где младенцу снова отвели роль аксессуара. Реакция раскололась ровно пополам. Для защитников главное достоинство эссе в том, что Ратаковски наконец проговаривает то, о чем женщины думают, но вслух не произносят. Что «хорошая девочка» — чаще стратегия, чем моральный выбор. Что после развода хочется не любви, а подтверждения собственной желанности. Что ярлык матери-одиночки ощущается как социальное поражение. И что сексуальная свобода после развода далеко не всегда оборачивается счастьем. Соцсети же громят ее за «оторванность от реальности». Под постом The Cut за пару часов набежали сотни комментариев в духе «искать через свидания, какой женщиной ты хочешь быть, — так себе опора для самоощущения». Но поразило меня не это. Эмили, возможно сама до конца не сознавая, описывает крах идеи, на которой выросло целое поколение женщин — что хорошее поведение можно обменять на безопасность, что правильную девочку не предадут, что если любить достаточно сильно, тебя непременно выберут. Богомол, покончив с самцом, остается один. Рушится не брак, а вера в то, что судьба щадит послушных.