YUNA / Юния Пугачева

«Ботокс убивает ваш оргазм», — уверенно говорит знаменитый секс-коуч Саша Кобра. Когда человек произносит такую фразу, хочется закатить глаза. Но проблема в том, что Саша Кобра не выглядит человеком, которого легко проигнорировать. На ее ретритах люди массово получают оргазмы, откровения и экзистенциальные прозрения. Все это стоит десятки тысяч долларов. Про нее снят фильм на Netflix, а выпускники ее программ говорят о ней тем особенным тоном, каким паломники говорят о чудотворных источниках: никто не знает о сексе больше. Поэтому, когда Кобра говорит, что ботокс может воровать удовольствие, становится немного не по себе. Особенно если у вас, как у любой приличной женщины нашего времени, следующая коррекция межбровки записана раньше, чем визит к стоматологу. Несколько лет назад психологи опубликовали работу о том, как косметический ботокс может влиять на эмоции. Женщины после ботокса в области межбровья сообщили о снижении удовлетворенности оргазмом. Ботокс не сползает в точку G и не парализует удовольствие напрямую. Все хитрее. Есть такая гипотеза лицевой обратной связи: лицо не просто сообщает миру, что мы чувствуем: оно само участвует в производстве чувства. Улыбка может усилить радость. Нахмуривание — сделать раздражение острее. Расслабленная челюсть, закрытые глаза, сведенные брови, спазм лица — все это не побочный эффект удовольствия, а часть механизма, через который оно становится сильнее. И вот тут ботокс внезапно оказывается не союзником, а противником удовольствия. Мышцы, которые блокирует ботокс в межбровье, отвечают за хмурое выражение лица, которое косметологи деликатно называют «злой складкой», как будто это не лицо, а сложный сосед. Эти же мышцы участвуют и в мимике сексуального возбуждения. Исследователи описывали характерное нахмуривание в момент перед оргазмом. Позже ученые увидели ту же закономерность в мимике при мастурбации. Даже макаки во время сексуальной активности хмурятся. Сколько бы мы ни превращали секс в набор шелковых простыней, свечей Diptyque и правильных плейлистов, где-то внутри по-прежнему сидит короткохвостая макака с напряженной межбровкой. И ей, в отличие от нас, не стыдно. Если выключить эту мышечную партию, тело начинает получать меньше обратной связи. Оргазм случается, но не то чтобы вау. Любопытно, что ботокс давно изучают и как антидепрессант: не можешь нахмуриться — мозг получает меньше сигналов тревоги и напряжения. Межбровка не знает, что сегодня она должна работать не на экзистенциальную тоску, а на оргазм. Ей просто запретили сокращаться. Именно поэтому фраза Саши Кобры так задевает. Она звучит грубо, почти вульгарно, но попадает в самое слабое место всей эстетической культуры. Современная женщина умеет контролировать все: от калорий, шагов, сна, гормонов и овала лица до иногда даже собственных мужей. Было бы странно, если бы рано или поздно кто-то не попытался взять под контроль и оргазм. Кажется, впервые в истории косметологии межбровка получила настолько сильный аргумент в свою защиту. И все-таки: ботокс или межбровка? Колеблюсь. Никто не предупреждал, что однажды придется выбирать между молодостью и хорошим оргазмом.

Получить ребенка без беременности — новая роскошь в Америке. Сегодня за нее платят до $600 000. Еще 10 лет назад это была тема с привкусом неловкости — будто женщина, не вынашивающая ребенка сама, должна была как-то объяснить почему. Сегодня все наоборот. Суррогатное материнство — это индустрия на $22 млрд, в которую пришли инвестиционные фонды, листы ожидания на 3 года и очень большие деньги. Наш друг Николас Бергрюэн — миллиардер, которого американская пресса годами называла бездомным, потому что он принципиально не имел постоянного адреса и жил в отелях, — очень хотел детей. Подходящую мать он так и не встретил. Зато обратился к американской репродуктивной индустрии, устроенной примерно так, как если бы Tinder объединился с McKinsey и каталогом Net-a-Porter. Он выбирал мать своих будущих детей примерно так, как выбирают комплектацию автомобиля: внешность, образование, медицинская история семьи, генетические риски через несколько поколений. Не хватало только графы «любимая книга прабабушки». В итоге у него появились дети, которых он обожает настолько, что наконец купил дом. Есть другая история: двое мужчин, прекрасная пара — еще недавно их путь к родительству выглядел бы почти невозможным, сегодня у них растет ребенок. И моя подруга, измученная бесконечными ЭКО, стала мамой троих. Не потому что произошло чудо. Потому что одна женщина согласилась помочь другой. Все это существовало и раньше. Но раньше это не было роскошью. Несколько лет назад полная программа суррогатного материнства обходилась около $100 000 — дорого, но было доступно многим. После пандемии цены удвоились. Сегодня $200 000 — скромный бюджет. Верхняя планка — $600 000. Оказалось, что создать эмбрион проще, чем найти женщину, готовую его выносить. Во время пандемии многие потенциальные суррогатные матери сильно поправились и до сих пор не вернулись к медицинским требованиям по весу. Антипрививочные убеждения части кандидаток — еще один неожиданный фильтр. После того как Индия запретила коммерческое суррогатное материнство, тысячи клиентов поехали в США — и очереди растянулись до 3 лет. Предприимчивые суррогатные матери быстро поняли, что дефицит на их стороне, и стали предлагать услуги напрямую через Facebook — без агентской комиссии, вдвое дороже. На рынок зашли инвестиционные фонды, агентства подняли комиссии с $60 000 до $300 000. Такие рынки частный капитал любит особенно: высокий спрос, мало предложения, очень мотивированные клиенты. Конечно, венчурный капитал тоже не смог пройти мимо. Kindbody — стартап, который обещал сделать ЭКО и суррогатное материнство современными и доступными. Инвесторы оценивали его почти в $2 млрд. К 2026 году — 6 закрытых клиник из-за скандала с перепутанными эмбрионами. Параллельно появился Nodal — онлайн-платформа, где первый шаг всегда делает суррогатная мать. Она сама просматривает анкеты будущих родителей и решает, кому написать первой. Логика простая: тот, кто берет на себя первый риск, делает первый шаг. А потом пришел люкс. Сервис за $500 000–600 000, 20 семей в год, и — главное техническое изящество — одновременная подготовка двух суррогатных матерей к переносу эмбриона: если первая успешно беременеет, вторая просто возвращается в пул. Это не медицина — это уже консьерж Amex для деторождения. Мне всегда казалось любопытным, что общество гораздо спокойнее относится к человеку, который выбирает цвет салона своего Gulfstream, чем к тому, который выбирает донора яйцеклетки. Хотя в обоих случаях речь идет о довольно личных предпочтениях. Я, впрочем, могу судить только по собственному опыту. Роды и все, что после, — сложно назвать лучшим периодом жизни. Меня не накрыла мгновенная волна любви. Не случилось сцены из рекламы Pampers. Я просто смотрела на совершенно незнакомого мне человека и постепенно училась его любить. Я за то, чтобы было много счастливых детей. И неважно, каким способом они попал в этот мир.

+3

Несколько дней назад муж изменил мою жизнь. Не намеренно. Просто рассказал теорию. — Все женщины, — объяснил он с интонацией человека, сообщающего очевидное, — делятся на рыб и птиц. Ты, кстати, стопроцентная рыбка. Я отнеслась к этому с достоинством. То есть не спала до двух ночи, пересматривая фотографии Моники Беллуччи и других самых красивых женщин мира, пытаясь понять, из аквариума они или с неба. С тех пор я классифицирую всех. Не потому что хочу. Просто мозг теперь так устроен, и остановить его невозможно: он видит женщину и немедленно выносит вердикт. Птица. Рыба. Птица. Рыба. Птица, которая вложила значительные средства в то, чтобы стать рыбой — безуспешно, но трогательно. Особенно опасен Instagram. Раньше я открывала его, чтобы узнать новости друзей или получить свою ежедневную дозу дофамина от смешных рилз. Теперь же провожу внутреннюю перепись животного мира. Моника Беллуччи — рыба. Сара Джессика Паркер — птица. Анджелина Джоли — рыба. Кейт Мосс — птица. Инфлюенсер из Монако — птица, которая очень старается быть рыбой. Это отдельный и довольно тревожный подвид. Сначала смеешься над этой теорией. Потом она начинает подтверждаться. Почему одним идет короткая стрижка, а другие после нее выглядят так, словно совершили ошибку, которую теперь приходится носить на голове. Почему одним нужны острые плечи и мужской крой, а другим — все струящееся, будто они только что вышли из океана. Почему некоторые женщины созданы для шампанского на террасе в Сен-Тропе, а некоторые — чтобы смотреть в окно самолета и думать о бывшем. Это не мода — это судьба. Так что если я вдруг слишком внимательно на вас смотрю — не беспокойтесь. С вашим ботоксом наверняка все в порядке. Я просто пытаюсь понять. Вы — рыбка или птица?

+6

Музей за $724 миллиона. Бэкон. Калдер. Матисс. Бетон и шторы ценой в миллионы. Смузи за $20. Джонатан Андерсон и показ Dior, который шокировал Лос-Анджелес — не только масштабом, но и количеством выкуренных сигарет. Новый LACMA похож на Лос-Анджелес больше, чем сам Лос-Анджелес. Ты идешь, теряешься в пространстве, что-то проживаешь — и выходишь уже немного другим человеком. Здесь нет логики. Зато есть ощущение, что случайно попал внутрь коллективного сознания города. Написала для The Blueprint, возможно, один из самых нескучных текстов про искусство, который вы читали. Гулять по мной по новому LACMA здесь.

C ужасом и завистью (где взять такое принятие?) смотрю на пижамы и халаты английского бренда Olivia Von Halle с принтом моли. С этим насекомым я веду войну столько же, сколько живу в Лос-Анджелесе. Восемь лет. И, как в любой затяжной войне, победитель пока не определен. Хотя сегодня утром моль взяла очередной раунд: я обнаружила ее неспешно доедающей кашемировый свитер Marni, который был спрятан от нее в специальных пакетах. Впрочем, в Англии отношения с молью гораздо сложнее и глубже. Там она живет в домах дольше многих родственников и, кажется, передается по наследству вместе с фамильным серебром и рецептами рождественского пудинга. Неудивительно, что англичане давно прошли все стадии принятия и теперь готовы не только мириться с ее существованием, но и носить ее на шелковых халатах за тысячу долларов. В конце концов, содержать моль столетиями могут позволить себе только очень обеспеченные люди. Попробуйте прокормить несколько поколений насекомых одним кашемиром и иногда не брезгует погрызть шелк. Моль — это просто самый недооцененный символ олд-мани. Не лабрадор, не замок, а насекомое, которое уже двести лет питается фамильным гобеленом. Я же пока нахожусь на стадии, когда при виде моли думаю исключительно о том, сколько еще кашемира мне предстоит потерять. А не надеть ли мне халат с ее изображением.

Значит так, эти новые туфли Valentino разделили мир пополам. Одни называют их гениальным творением Алессандро Микеле, другие уверены, что дизайнер медитировал на свиное копытце. Цена вопроса — $1100. Интернет шутит без остановки. Эти туфли уже называют официальной обувью Пеппы Пиг, Мисс Пигги и всего актерского состава «Трех поросят». Честно говоря, я тоже их примеряла (нет, не купила) и до сих пор не определилась: это шедевр или все-таки хлев couture?

Кошка Карла Лагерфельда Шупетт не может свести концы с концами. Как сказала бы Оксана Пушкина: в жизни этой кошки было всё. Иконическая жизнь, о которой мечтает среднестатистический пользователь Instagram. Ее лапа никогда не ступала на борт обычного рейса — только частная авиация. Две няни, готовые круглосуточно расчесывать ее шубу и взбивать ей подушки, собственный iPad, кастомные серебряные миски Goyard. Она не слезала — в прямом и переносном смысле — с обложек Vogue, Harper’s Bazaar и рекламных кампаний Chanel. Миллионы долларов зарабатывались легким движением вибриссов. По данным СМИ, только за один год Шупетт принесла около трех миллионов долларов, снимаясь с Карой Делевинь и Кендалл Дженнер. Кошечка успела пожить так, как сегодня живут героини роликов с подписью «POV: you married a billionaire». Даже в шоу Кардашьян она появилась ровно на пять минут, чтобы зашипеть на Ким Кардашьян и дать понять, что некоторые границы все-таки существуют, а выход на Met Gala с Ким — не ее уровень. Отец — Карл Лагерфельд. Гардероб — Chanel haute couture. Настоящая непо-кошка. И вот теперь эта наследница модной империи не может получить свое наследство. Полтора миллиона евро, которые Лагерфельд оставил лично ей, зависли где-то между кошачьим лотком и французским законодательством. Французские власти считают нормальным, что кошка может зарабатывать миллионы долларов, но категорически против того, чтобы эта же кошка получила собственное наследство. Сейчас Шупетт полный дауншифтинг: она живет у бывшей домработницы Лагерфельда в парижской квартире и делит квадратные метры с самой обычной кошкой. Новая хозяйка уже несколько лет пытается победить французскую бюрократию и вернуть Шупетт ее привычный уровень жизни. Кошечка Карла стала первой жертвой кризиса наследственного права среди кошек-миллионеров. И впервые за много лет столкнулась с проблемой, которую нельзя решить обложкой Vogue. Пусть кошке отдадут деньги. И хорошо, что мои шпицы не умеют читать.

+1

«Ты что, разводишься?» — спросил меня приятель, увидев меня ярко-рыжей и с коротким французским бобом. На мою поднятую бровь он поспешил объяснить: «Для меня такие перемены у женщин всегда травматичны. Однажды моя жена нарастила волосы, а на следующий день бросила меня». Логика железная, но не буду лукавить: в кресло парикмахера, где я неизменно просила сделать «натуральный блонд, чтобы никто ничего не заметил», я упала не в лучшем расположении духа. Несколько месяцев назад в разгар собственного экзистенциального кризиса я решила не мелочиться: под нож пошло всё — и длина, и цвет. Мои стилисты быстро поняли, что уговоры сегодня бесполезны, и принялись за работу. До этого я шесть лет выглядела примерно одинаково. Хотя большую часть жизни провела в поисках правильной версии себя — были медовые оттенки, холодные оттенки, карамельные оттенки и оттенки, которые способен различить только человек с дипломом колориста, однажды. Цвет и форма моих волос менялись примерно с той же регулярностью, с какой жители Лос-Анджелеса меняют духовные практики. Когда через несколько часов в зеркале появилась незнакомая рыжая женщина с французским бобом, я испытала неожиданное чувство облегчения. Будто мне выдали новую идентичность. Это было очень приятно. И, как выяснилось, не оригинально. Существует целый мужской фольклор о том, что означают женские волосы. Мужчины относятся к ним примерно так же, как инвесторы относятся к слову «рецессия»: каждое изменение — потенциальный сигнал тревоги. Каре воспринимается как первое предупреждение. Рыжий цвет — как жёлтая карточка. Чёлка — как начало полномасштабного кризиса. А если женщина одновременно делает каре, рыжий цвет и челку, мужья мысленно уже консультируются с адвокатом. Иногда они действительно не так уж неправы. Психологи объясняют это желанием вернуть контроль над хотя бы одной частью своей жизни. И сразу предупреждают: избавится от волос — не то же самое, что избавиться от проблемы. Мы, разумеется, это знаем. Когда рушатся отношения, карьера, планы или представления о будущем, волосы оказываются единственной частью жизни, которую можно полностью переделать за три часа, чашку капучино и несколько сотен долларов. В отличие от татуировки, развода или романа с инструктором по серфингу волосы отрастут. Это самая безопасная революция из всех возможных. Платье можно снять вечером. Волосы остаются с тобой в переговорной, на свидании, дома. Блондинка, брюнетка, рыжая — это не оттенки, это персонажи. Мир читает их раньше, чем ты успеваешь открыть рот. Так что мой приятель, инстинктивно считавший жену по длине волос, со мной прогадал. Я просто покрасила волосы. Окружающие явно ожидали продолжения. Иногда рыжий боб — это просто рыжий боб. Почти никогда, но иногда. Всем, кто заскучал — считаю своим долгом сообщить: работает.

+3

Как заметил один японский дилер винтажа: «Приезжаешь в Японию — покупаешь винтажную сумку. Это уже сувенир». Сложите в одну корзину ослабевшую до сорокалетнего минимума иену, лицензию, без которой нельзя торговать ресейлом, и реальные тюремные сроки — до десяти лет — за продажу подделок — вот и объяснение, почему весь мировой fashion set отменяет планы на Париж и берет билеты до Токио. Кстати, читайте и сохраняете мой гид по Токио. Стилисты раскапывают архивы Dior, Mugler, Givenchy и McQueen для премьер и Met Gala. И многие делают начинают делать неправильный вывод. Все вдруг решили, что схема простая: купите винтажный Galliano — и вы модные. Купите Gucci эпохи Тома Форда — и вы модные. Это работает примерно так же, как если бы кто-то решил, что для написания великого романа достаточно купить пишущую машинку Хемингуэя. Архивная мода — это понимание того, почему конкретный покрой Маржелы поменял силуэт всего следующего десятилетия. Без этой грамматики винтажная вещь остается просто старой вещью. Винтаж возвращает соблазн, который бутики утратили. Каждая покупка — маленькое исследование, маленькая победа. Браслет, который я собирала по три шарма за полгода, — это не аксессуар, а приключение. Вот он главный парадокс последних лет. Пока бренды поднимали цены и ухудшали качество, винтажный рынок продавал то, чего все меньше остается в современном люксе: редкость, контекст и ощущение открытия.

+4

Помните те бесконечные очереди в бутики Chanel сразу после ковида? Когда люди буквально стояли вереницей вдоль Rodeo Drive ради заветной возможности переплатить за Classic Flap, который за три года подорожал на девяносто пять процентов? Так вот: они сократились, и часть людей теперь просто стоит в другом месте — на распродажах архивов Comme des Garçons, на аукционах John Galliano для Dior, в токийских винтажных магазинах и на The RealReal. Я с некоторой тревогой обнаружила среди них себя — азартно бьющейся в три часа ночи на онлайн-аукционах за вещи, которые еще пару лет назад я бы пренебрежительно назвала «из шкафа мертвой бабки». Если бы кто-нибудь рассказал мне об этом пять лет назад, я бы не поверила и, вероятно, закатила глаза. Винтаж тогда казался мне территорией очень специфических людей. Теперь у меня в гардеробе коллекционный костюм Prada, маленькая Fendi Baguette и, главная гордость, браслет Cartier с шармами девяностых. Тираж был крошечный, шармы очаровательно несерьезные и стоят сегодня шестьдесят тысяч долларов. Свой я собирала по частям на аукционах месяцы. У меня его буквально срывают с запястья и соблазняют баснословными суммами. Но продавать его я не буду, потому что в нем есть то, что стало дефицитом: настроение и история. Вся винтажная лихорадка, захватившая модных людей, об этом. Проблема современного люкса одна: богатых людей вдруг оказалось слишком много. За последние двадцать лет количество миллионеров в мире выросло примерно в четыре раза. Но когда слишком многие могут позволить себе роскошь, она начинает терять главное — редкость. Неприятно купить вещь, которая должна была сигнализировать об исключительности, а вместо этого обнаружить, что она стала униформой очень обеспеченного среднего класса. Сегодня женщина с винтажной Dior Saddle времен Гальяно вызывает больше интереса, чем женщина с новой сумкой из текущей коллекции. Не потому, что она богаче. А потому, что всем интересно, где она вообще это нашла. Деньги в этой комнате есть у всех. Сумки тоже. А вот знание того, что именно нужно искать, почему одна вещь стоит в десять раз дороже внешне похожей и в каком сезоне Гальяно сделал лучший Dior, есть уже не у всех. Долгое время главным социальным фильтром были деньги — и вот наконец им становится вкус. Birkin по-прежнему можно купить, а понимание, почему один коллекционер охотится за ранней Prada, другой готов лететь через полмира за конкретным Yohji Yamamoto определенного сезона, уже нельзя. Пока бренды рассказывали про наследие и исключительность своих изделий, они одновременно поднимали цены до невозможных уровней. Покупателям объясняли, что они приобретают будущую классику. Но зачем покупать переиздание, когда можно купить оригинал? Винтаж больше не выглядит как компромисс для тех, кому не хватило денег на бутик. Но дело не только во вкусе. Многие покупатели начали смотреть назад не только потому, что архивные вещи интереснее. Они еще и лучше. Иронично вышло, что самые бесстыжие женщины с PurseForum были правы. Канонический пост с этого форума 2024 года звучит почти как эпитафия эпохи: «Качество настолько ушло, что для меня теперь только pre-loved, pre-2017 или ничего». В Токио есть многоэтажные винтажные магазины, где целые этажи посвящены Cartier, Hermès или Chanel. Есть магазины, специализирующиеся только на Comme des Garçons, архивном Yohji Yamamoto, ранней Prada или вещах времен Фиби Файло для Céline. Все это выглядит не как секонд-хенд, а скорее как музей. Самое удивительное здесь не количество Chanel, Cartier или Hermès, а то, что многие из этих вещей выглядят лучше новых. Пока Европа производила люкс, японцы его коллекционировали, аккуратно складывали в коробки, сохраняли чеки, пыльники и упаковку. Но сами японцы вещи приносят, а не покупают. У них есть концепция mottainai — нечто вроде «грех расходовать впустую»: продать слегка ношеную Hermès в ресейл-сеть здесь считается добродетелью. Носить с чужого плеча — против культурного кода. Поэтому весь невероятный запас достается иностранцам: гайдзины с чемоданами наперевес гребут все.

«Have a Coke and a Smile». «For extra fun… take more than one». Когда Coca-Cola продает газировку, а винтажная футболка с их слоганами выглядит как реклама очень насыщенных выходных.

На ланчах в Hotel Bel-Air сегодня обсуждают только одну бьюти-драму: Брэд Питт, крем для пениса и судебный иск. В городе, где годами боролись со старением лица, новый фронт был лишь вопросом времени. Лайфстайл-журналист Брэндон Палас из Малибу быстро уловил местную одержимость вечной молодостью и трендом на мужскую бьюти-рутину и понял: стареть не должна ни одна часть тела. Так появился anti-age крем для пениса. Палас решил не мелочиться и запустил бьюти-бренд Beau D. всего с двумя жизненно необходимыми продуктами — бальзамом для губ и кремом для пениса, который назвал на французский манер crème de pénis. Французский язык здесь давно считается отдельным ингредиентом роскоши, за который готовы заплатить долларов на тридцать больше. Делал он все буквально сам: придумал название, брендинг, сайт с курсором-сперматозоидом, а потом лично стоял в Erewhon рядом с анатомически корректной скульптурой пениса и раздавал пробники — в Лос-Анджелесе это называется вторник. В составе — китайские травы с многообещающим названием horny goat weed. «Этот крем вам не жизненно необходим, но помогает сделать кожу более упругой, стимулирует выработку коллагена и замедляет старение», — трогательно объясняет Палас. Уставшие от жизни пенисы наконец получили шанс на новую молодость. Всего за 56 долларов. Но тут в историю вошел Брэд Питт. У актера уже существовал skincare-бренд Le Domaine, созданный вместе с французской винодельческой семьей Перрен. Его внезапно переименовали в Beau Domaine, и он стал похож на Beau D. Банки — почти родственники. Шрифты — близнецы. Теперь Палас судится с компанией Питта. Он обвиняет бренд в нарушении товарного знака и требует более 75 тысяч долларов компенсации и полного отказа Beau Domaine от нынешнего названия и брендинга. Хотя, судебные перспективы выглядят туманно. Юристы уже осторожно объясняют, что слово Beau слишком общее. По-французски — просто «красивый». Но какая теперь разница: и вы, и я знаем, что где-то в Малибу существует anti-age крем для пениса, запуск которого согласовывали с астрологом. Теперь вы знаете, что подарить мужчине, у которого есть все.

Утро в Западном Голливуде. По дороге за высокопротеиновым смузи реклама салона мужской эпиляции «Привет, сладкий» сообщает: ничто не сравнится с первым разом! Ну и как тут устоять перед такой пропагандой приключений?

Посмотрела интервью Надежды Стрелец с Викторией Боней. Скажу сразу: я симпатизирую ее смелости вступать в полемику, желанию привлекать внимание к важным темам и идти в пространство, где заранее встретят критикой. Здесь я аплодирую: браво. Как и ее восхождениям в горы — это, как она сама говорит, встреча с Богом, сильнейшая духовная практика. Вика — красивая женщина, ее приятно слушать. И за эти годы своей карьеры она действительно выросла, стала глубже. Но в интервью меня зацепило другое. За всеми разговорами про принятие себя, хейтеров, честность как единственно верный способ жить я все время слышала другую линию: принятие распространяется на все, кроме собственного прошлого. «Меня не так поняли». «Я не такая». «Я была жертвой травли». И вот здесь согласиться трудно. Я человек, который много лет наблюдал, как устроена публичность изнутри, и поэтому мне трудно автоматически соглашаться со словом «травля». За Викторией действительно пристально следили, обсуждали, иногда жестоко, иногда несправедливо — как обсуждают многих красивых, амбициозных и заметных женщин. Популярность все же не стихийное бедствие. Красные дорожки, реалити, публичная жизнь — довольно осознанный маршрут. И у него есть цена. Ты приходишь на Каннский фестиваль, строишь образ, пытаешься что-то доказать миру — мир начинает отвечать. Иногда грубо и примитивно. Но внимание публики и травля — все-таки не одно и то же. Есть еще одна вещь, которую мне трудно понять. Сейчас Вика довольно открыто рекламирует контрафакт, хотя еще пятнадцать лет назад, насколько я помню публичные дискуссии вокруг ее образа, тема подлинности была для нее гораздо чувствительнее. Что вообще хорошего в фейках? Для меня фейк вообще не про сумку. Это форма неприятия себя и своих возможностей. Желание быть не тем, кто ты есть, и транслировать это своей аудитории. Я помню и другие детали. Мне звонили с незнакомых номеров люди, представлявшиеся людьми от Вики, и угрожали мне лично из-за публикаций, которые, по их словам, Виктории не нравились. Не могу знать, действовали ли они по собственной инициативе или нет. Но для меня это тоже стало частью опыта взаимодействия с этой публичной историей. Таблоиды и желтая пресса часто создают знаменитостей. Люди, которые совсем не хотят внимания, обычно не идут на реалити-шоу и не выходят на красные дорожки. Мне кажется любопытным современный феномен: многие публичные люди хотят оставить себе результаты старой медийной системы, но отказаться от ее архивов. Как будто популярность была заслуженной, а все неудобное, прилагающееся к ней, — недоразумением. И я вспомнила еще одну старую историю — с героем «Дома-2» Степаном Меньщиковым. Тогда всплыли скриншоты интимного характера с женщиной, похожей на Викторию. Степан сначала публично утверждал одно, потом отказался от своих слов, обсуждались экспертизы, были суды и эфиры на НТВ. Мне любопытно, как бы Вика сегодня повела себя в этой ситуации. В Виктории Боне меня всегда настораживали не танцы go-go, не амбиции, не желание красивой жизни — господи, в этом вообще нет ничего постыдного. А то, что она как будто пытается некоторые главы биографии отменить. Но тогда, возможно, не стоит занимать позицию благодарной жертвы. Путь Виктории и так впечатляющий. Самое важное произошло именно сейчас: Вика наконец перестала просить мир ее одобрить и выросла из девушки, которая очень хотела понравиться миру в женщину, которая наконец понравилась себе. Она классная какая есть. Поэтому мне хочется пожелать ей еще одного шага: не переписывать предыдущие главы. Они тоже были ее. И, возможно, именно они и привели ее в то хорошее место, где она сейчас.

Какой уикэнд в Лом-Анджелесе без двух вещей: легкой экзистенциальной тревоги и хотя бы одной очереди длиной в квартал. И ведь это не страшная повинность, а уже формат досуга. #зачемстоим — за суши Fumi. Как ни парадоксально, но сами японцы тоже признают — лучшие суши в ЛА. Кстати, с наших берегов к ним в тарелки уплывают морские ежи, лосось, тунец и краб.

+2

Рапортую: нереальный облом случился в Нью-Йорке. Нанятых ждунов — line sitters, которые пять дней жили на складных стульях у магазина Swatch в Сохо, — утром разогнали. Бутик в итоге вообще не открылся. Люди ночевали на асфальте буквально почем зря. Полиция начала убирать палатки и стулья еще ночью, после того как толпа стала слишком агрессивной: драки, крики, приехавшая скорая, все на грани нервного срыва. Ходят слухи, что бутик в Сохо все-таки могут открыть вечером — но время специально не называют, чтобы избежать новых потасовок за главный символ финансовой состоятельности лета и возможного штурма магазина. При этом перекупщикам уже окончательно снесло голову. Часы за ~$400 сейчас пытаются перепродавать по $3000–8000. Некоторые листинги доходят почти до $10 тысяч в зависимости от цвета. «Часы прикольные, если просто без очереди купить за $400, то можно», — рассказывает мне с места событий Эллинея, дилер винтажных украшений. У нее в руках уже заветные часики. Спасибо ей за видео. Я думаю, что сегодня это официально: страдания перед покупкой, пот и кровь, борьба насмерть — теперь тоже официально неотъемлемая часть люкса.

+5

В Америке ночь, и еще чуть-чуть — откроются двери бутиков Swatch. Изможденные ожиданием люди наконец получат свои часы из коллаборации с Audemars Piguet. В Нью-Йорке у магазинов ночуют уже пятые сутки. Настоящая Санта-Барбара: люди ссорятся, мирятся, меняются местами в очереди, делят пледы, заводят романы, расстаются и, судя по происходящему, поддерживают себя не только кофеином. Одна женщина даже словила фентаниловую передозировку, но ее удалось спасти. Большинство стоят не из большой любви к часовому искусству. Это самый странный временный заработок года. Места в очереди перепродают примерно по $1200. При этом минимальная ставка в Нью-Йорке сейчас около $16.50 в час. Даже если считать пять суток как полноценную работу без сна, получается не то чтобы состояние. Но хотя бы весело. Очереди, впрочем, заметно похудели после того, как выяснилось страшное: это не доступная версия Royal Oak, а карманные часы. Человечество неделю представляло себе пластиковый народный Audemars Piguet, а получило аксессуар, который последний раз был по-настоящему актуален примерно тогда, когда люди назначали дуэли и писали письма чернилами. Комментарии в интернете — мое любимое. Коллаборацию нужно было выпускать уже ради них: «Вы вообще в курсе, что сейчас 2026 год?» «Мы хотели Royal Oak, а получили Тамагочи». «Следующее что? Patek Philippe в Happy Meal?». Параллельно инвесторы тоже слегка протрезвели. После первых слухов акции The Swatch Group подскочили примерно на 4,4% — рынок решил, что сейчас повторится MoonSwatch-мания. Но когда показали настоящий продукт, акции просели более чем на 6%. Инвесторы, наверное, тоже мысленно застегивали на запястье пластиковый Royal Oak. Хотя Китай поможет прогоревать несостоявшийся аксессуар. Там уже выпустили ремешки и адаптеры, превращающие карманные часы обратно в наручные. И это, возможно, главная история про люкс последних лет. Люди так сильно хотели предмет, который им не дали, что коллективно решили доделать его сами. Сегодня покупают не вещь, а участие в мифе маркетологов. Раньше люкс продавал мастерство и дистанцию. Теперь — право прикоснуться к святыне. Особенно поколению, которое никогда не получит настоящий Royal Oak без унизительных вейтлистов, отношений с бутиками и необходимости купить еще три ненужных хронографа «для истории». Именно поэтому коллаборации вроде этой одновременно пугают и спасают люкс. Старые коллекционеры хватаются за сердце, а молодая аудитория в восторге: для них это не разрушение статуса, а демократизация фантазии. Кому сегодня не достанется часов — не плачьте. Они никуда не исчезнут. Как и MoonSwatch, их будут выпускать около 18 месяцев. Я лично эти часы не хочу. Но, конечно, чисто рефлекторно — издержки жизни в Лос-Анджелесе — ноги сами несут встать в очередь. Да и вообще можно испытать нехилое FOMO — похоже, сейчас лучшая опенэйр вечеринка года проходит.

Что я понимаю под люксовым шоппингом? Яйца по $18 (почти $20 с налогом) в супермаркете Erewhon. Надеюсь, эти курочки хотя бы клюют зерно из мисок Ralph Lauren Home, а по утрам им делают саундхилинг перед фермерским пилатесом и бережно валидируют их эмоции.

+1

«Укрепление отношений с мужем: через совместные приемы пищи» — у меня буквально затряслись руки, когда я вытащила это предсказание в модном синтоистском храме Tokyo Daijingu. Трудно найти более точное описание наших отношений. Tokyo Daijingu — главный храм любви в Японии. Сюда приходят по любому романтическому поводу: найти жениха, вернуть бывшего, гармонизировать брак, пережить развод, проверить, не забыла ли судьба про их личную жизнь окончательно. В TikTok — миллионы видео о том, как после местных церемоний прилетают предложения руки и сердца или сообщения от бывших — ровно в тот момент, когда ты уже выложила сторис о том, что выбираешь себя. Синтоизм мне всегда был симпатичен. Это религия без драматичного «отречения» — можно быть немного буддистом, немного человеком, который читает гороскопы, немного христианином на Рождество и Пасху, и все равно ходить в синтоистский храм. И здесь человек считается не страшным грешником, а просто перегруженным: стрессом, тревогой, чужой энергией, неудачами. Не надо раскаиваться — надо очищаться. Водой, солью, дымом, колокольчиками, ритуалами, которые возвращают гармонию с собой и природой. Сам храм при этом ощущается как spiritual Disneyland для взрослых с хорошим вкусом. Вокруг все вытаскивают омикудзи — бумажные предсказания судьбы. Если прогноз плохой, его привязывают на специальную верёвку в храме, чтобы предсказание не сбылось. Очень японская концепция: literally оставить плохой сценарий висеть где-то снаружи своей жизни. Есть даже любовные предсказания по группе крови и совместимость по ней же. В Японии вопрос про группу крови звучит почти как просьба назвать свое точное время рождения. Я проходила церемонию охараи — ритуал очищения и благословения. Меня облачили в золотое кимоно, забрали телефон и отправили в красную комнату в тишине формулировать желания. Потом служка храма пригласила меня внутрь. Я стояла почти всё время в поклоне посреди храма, пока каннуси — синтоистский священник — читал норито, древнюю молитву-призыв к kami, духам и божествам синто. Били в гонг, зазвенели колокольчики. Считается, что этот звук будит духов и очищает пространство от всего тяжелого. Священник периодически произносил «Юна-сан» очень строгим тоном — будто на переговорах с высшими силами лично за меня вписывается. Судя по интонации, мы их выиграли. Мико — храмовые служительницы в бело-красных одеждах — танцевали для меня kagura с ветвями sakaki и бумажными лентами. Все это настолько красиво и радостно, что из синтоизма меня теперь не вытащить. В конце мне дали выпить священный саке — напиток связи между людьми и богами. Закрепить переговоры с богами. Религия, где тебе наливают саке после очищения, уже вызывает у меня доверие. Неудивительно, что синтоизм сейчас становится модным и в Лос-Анджелесе. В городе, где люди платят по тысяче долларов за саунд-хилинг в пустыне, религия про очищение, природу, красоту, ритуалы и отсутствие чувства вины просто обречена на успех. Хотя, если верить предсказанию, для укрепления брака мне нужно не искать просветление, а просто продолжать вместе есть вкусняшки. Что, честно говоря, намного реалистичнее. И, проверено, работает.

+5

Кристина Потупчик, Алёна Бердова, Юна Пугачёва, Диана Манасир, Мария Чигиринская и Алексей Жидковский большой компанией путешествуют по Японии в эти майские праздники. Все прилетели в Токио из разных уголков Земли: из Лос-Анджелеса, Дубая, Москвы и Барселоны. Начали с остановки в одном из самых красивых рёканов Японии — Asaba Ryokan. Уже более 500 лет (с 1489 года) этим отелем управляет одна и та же семья. Всего в нём 10 номеров, и каждый из них с личным онсэном — горячим источником вулканического происхождения. На территории также есть пруд с живыми карпами, водопад и зелёный сад. Наша компания жила в большой вилле с террасой и видами на бамбуковую рощу. Следующей точкой на маршруте стали Киото и чаепитие с майко — ученицами гейш. Заехали и в знаменитую Нару — город, который славится священными оленями, свободно разгуливающими по улицам. Передвигается весь состав на «поезде-пуле» — «Синкансэне». Сейчас команда вернулась в Токио и на этот раз остановилась в новейшем Soho House, который открылся в Японии в начале апреля. Журнал «Москвичка» теперь и в Maх. Подписывайтесь!