Я расплавилась. В Венеции, тридцать шесть градусов, биеннале, паста с лобстером в Aquapazza — солнечный удар. Лобстер на тарелке выглядел свежее меня — он уже прошел через кипяток и будто говорил: welcome. Я писала Лос-Анджелесу покаянное письмо. Прости, что называла очереди в Erewhon бессмысленными. Прости, что я ругала американский кофе — этот напиток отчаяния в стакане размером с ведро. Хочу, чтобы было двадцать четыре градуса и сухо. Я — человек, избалованный калифорнийским климатом. Любое отклонение ощущается как личное оскорбление. Несколько лет назад мы с мужем освоили то, что индустрия теперь называет coolcation — каникулы, выбранные по градуснику. Мне за тридцать, я знаю про свою митохондриальную плотность больше, чем мой терапевт. И меньше всего на свете я хочу, чтобы где-нибудь в плюс сорок у меня в теле что-то подкипело, свернулось, и я бы тихо испустила дух на реформере. Летом в южной Европе стало так жарко, что Aperol Spritz уже не коктейль, а медицинский протокол. Париж закрывает школы, Лувр сокращает часы, Италия запрещает работу на улице, а в съемных виллах стоит вентилятор 1987 года, который делает вид, что он наследник семьи. Летние разговоры с друзьями все про одно: кто где прячется. Кто-то на озерах делает массажи, кто-то на фьордах, кто-то лезет на Кайлаш. На море — никого. Разве что Биарриц и Компорта. Мы сами последние годы проводили лето между Брюгге и Кнокке. Оказывается, были в авангарде. Рынок сделал из катастрофы категорию люкса. Мы больше не спасаемся от жары, а «переосмысляем лето». За год поиски прохладных направлений выросли на 74 процента, по Исландии — на 85. Сто лет вся Северная Европа сбегала на Ривьеру, потому что дома было серо и сыро, а теперь это модно. Норвегия больше не извиняется за дождь. Они пишут: «Это не неудобство — это настроение, повод остановиться и все прочувствовать». Я читала это и думала: где была эта формулировка все те разы, когда я стояла под ливнем на Патриках. Швеция пошла еще дальше. Ее туристическое ведомство выстроило целую кампанию под девизом «роскошь иного рода»: песчаные отмели, крыши и тишина. Это не шутка — маркетинговая стратегия суверенного государства. Фарерские острова — 55 тысяч жителей, 130 тысяч туристов в год — довели идею эксклюзивности до абсолюта: раз в год они закрываются целиком и зовут туристов бесплатно поработать руками: чинить тропы, складывать пирамидки. В обмен — кровать, еда и вязаная шапка местного производства. Записаться туда сложнее, чем поступить в Гарвард. Люди соревнуются за право бесплатно потаскать камни на острове, где жители вывешивают злые таблички с просьбой уехать. Расцветает wellness-индустрия по продаже холода как переживания. Плавучий отель Arctic Bath в Лапландии — от тысячи с лишним долларов за ночь — предлагает окунуться в ледяную реку Луле, после чего гости «чувствуют, будто вышли из собственного тела». Во многом за это мы должны благодарить Коко Шанель. В 1923-м она вернулась из круиза в Канны с неожиданным загаром — и загар в одну секунду перестал быть приметой того, кто работает в поле, и стал доказательством, что ты можешь уехать к солнцу. Приятель Шанель, князь де Фосиньи-Люсинж, говорил: «Кажется, она изобрела загар. В то время она вообще все изобретала». Сто лет спустя предметом роскоши становится уже не солнце, а возможность выбирать, сколько его будет в твоей жизни. Раньше богатые покупали лучшие места под солнцем, а теперь — лучшие места в тени. В двадцать два ты можешь идти по Риму в тридцать девять градусов, есть мороженое, пить просекко и думать, что слабость в ногах — это любовь. После тридцати ты знаешь: это не любовь, это натрий. Пока я строчила это, в новостях: «забудьте о Coolcation этим летом — будете обливаться потом и на своем арктическом отдыхе». Тишину можно купить, отмель забронировать, но термостат планеты в пакет «все включено» не входит. И все же. Сидя в Венеции под солнечным ударом я понимаю тех, кто платит по 10 тысяч евро за ночь. При плюс сорока ты и не такое отдашь за гудящий на полную мощность кондиционер. Восемнадцать градусов в номере либо есть, либо нет.