YUNA / Юния Пугачева

Хотела поплавать. В Лос-Анджелесе для марта неожиданная жара. Не успела — мой плавательный слот был занят гремучей змеей. В ее календаре сегодня день spa — активный сезон спаривания, дисциплина прежде всего. Многие женщины в целом могли бы позавидовать ее программе. Я, конечно, в ужасе, но это происходит каждую весну. Сделать с этим ничего нельзя. Убивать запрещено, выгонять с участка — тоже: мы живем в заповеднике. 911 можно вызывать только если змеи вдруг решат расширить свою жилплощадь до нашей гостиной. Пока она нежится в бассейне или на террасе — это не происшествие. Формально это она могла бы звонить в свой змеиный 911 и жаловаться на меня. Иногда у меня ощущение, что я живу в мультфильме «Белоснежка»: выходишь утром во двор — а там олени жуют кусты, голубки вьют гнезда, белки и зайчики прыгают, сова ночью ухает под окном. Идиллию нарушают разве что герои, которые в любой другой обстановке классифицировались бы как угроза для жизни: змеи, койоты, рысь и горный лев, регулярно появляющиеся у бассейна. Получается, что это не мы владеем домом с бассейном. Это бассейн с прилагающимися людьми: мы просто часть ландшафта.

Семь домашних собак в Китае спаслись от тех, кто собирался сделать из них жаркое на ужин. История их спасения набрала почти полмиллиарда просмотров. Домашних собак украли торговцы экзотическим мясом, погрузили в грузовик и везли уже под нож. Но случилось чудо: то ли они выпали, то ли сбежали — тут уже никто не расскажет. Готовый сюжет на премию «Оскар»: 17 километров собаки прошли за два дня, вместе, как стая. Возглавлял поход бравый корги — и каким-то образом именно он нашел дорогу домой. Раненую немецкую овчарку окружали другие собаки — она шла в центре. По краям держался золотистый ретривер — охранял этот караван и следил, чтобы никто не отстал. Хэппи-энд случился: все вернулись к своим хозяевам. В Китае кража собак считается уголовным преступлением — за это даже дают срок, но проблема в том, что лакомится ими не запрещено. Вот что не так с этим миром.

+5

Галю Юдашкину я знаю с ее первого бала Tatler в 2011 году. Это вообще был самый первый бал, и я тогда отвечала за дебютанток. Помню, как на примерке она говорила Валентину, что нужно исправить в ее кутюрном платье. Меня тогда по-настоящему удивило, что Валентин слушал ее, 17-летнюю девушку, на равных. Я с интересом и с восхищением наблюдаю, как хрупкая Галя смело взяла бразды правления легендарным кутюрным домом Юдашкина. В апреле случится перезапуск: Галя представит свое видение, и я уже посмотрела новую кутюрную коллекцию. Это очень точное попадание в то, что самый строгий модный критик Сюзи Менкес когда-то написала про Юдашкина austerity elegance, роскошь без лишнего. Прозрачное платье с вышивкой как вторая кожа — мой фаворит. И при этом это чистые, снова модные 90-е Юдашкина: корсеты, выстроенные бедра, идеальная посадка по телу. Тот самый кутюр, где фигуру собирают. Чувствуется, что Галя скучает по папе, потому что по формам это Валентин, но по вайбу — уже она. Я даже написала ей, и вот ее ответ: «Я с детства поражалась, как у папы получалось подчеркивать женственный силуэт. Он всегда выделял то, что нужно, и прятал то, что смущало клиентку. Мы постарались переосмыслить эту женственность на современный лад. Вышивку сделали очень деликатной — как мазки масляной краски, а стеклярус использовали как имитацию человеческих мышц». Редкий случай, когда фраза «дочь Юдашкина» — это не про тяжесть ожиданий, а про то, что их удалось не просто оправдать, а превзойти. Галя, вау!!!

Недавно я зашла в гости к подруге в ее богемную студию в Сильвер-Лейке и застала сцену как эпизод Black Mirror: она поливала свой кактусовый сад, на запястье и голове у нее были закреплены камеры. На мой удивленный взгляд она развела руками: «Слушай, они платят $60 в час. Тренируешь ИИ — просто живешь как обычно. Мне все равно надо делать домашние дела». В Лос-Анджелесе даже полив растений уже растает на индустрию искусственного интеллекта. Уже сотни людей по всему городу надевают камеры и делают ровно то, что делали всегда: варят кофе, моют посуду, чистят ванные комнаты, кормят собаку. Разница в том, что теперь за ними наблюдают алгоритмы и платят им деньги. Каждое движение записывается — вплоть до того, как ты держишь губку. В общем-то, работа не пыльная. Цифровой мир искусственный интеллект уже освоил: тексты, музыка, код. Физический мир оказался сложнее. В других частях света это выглядит гораздо менее гламурно, чем в ЛА. В Калифорнии все растворено в повседневности: люди записывают это у себя дома, между ужином и Netflix, через платформы вроде Instawork и Scale AI. В Индии и Китае это цеха, где сотни людей синхронно повторяют одни и те же движения. По сути, человек временно работает человеком и показывает машинам, как качественнее его заменить. Tesla, Google, Figure AI, Dyna Robotics — привычный технологический пантеон, который в этот раз занялся бытом и развивает гуманоидов. По оценке Goldman Sachs (2024), рынок оценивали в $38 млрд к 2035 году, но новые прогнозы уже уходят к триллионам. Гуманоидов продают как удобство: уборка, помощь, забота. Но я бы не доверила роботу ни ребенка, ни семейный ужин. Представление, что рынок поведет за собой спрос на аккуратную помощь по дому, звучит трогательно. История обычно работает иначе: все зиждется не на чистых окнах, а сексуальных фантазиях. Когда-то интернет раскрутило порно. Сейчас одиночество становится нормой, и роботы, способные воспроизводить любые порно-сценарии без риска отказа и необходимости что-либо объяснять, — их оторвут с руками. На этом моменте у меня больше вопросов, чем ответов. Будут ли покупать такого гуманоида в семью и считается ли это изменой? Будут ли люди в них влюбляться? А наоборот? Ревновать? Разовьется ли зависимость? Будут ли машины глючить, и в 911 поступать звонки о зажеванных роботом гениталиях? И насколько вообще этично все это? Восстанут ли машины и будет ли человечество просить у них прощения за секс-рабство? Не хочу звучать как ханжа и говорить, что сейчас мне кажется жутким секс с гуманоидом — вдруг потом я передумаю. Но сейчас мне куда нужнее робот, который будет гулять с собаками и следить, чтобы их не сожрал койот. Любые деньги. Ну а вы от какого гуманоида не отказались бы?

«У вас не дружба, у вас просто одинаковый бюджет», — сказал мне муж, когда в моей жизни внезапно появилось целое коммьюнити гламурных мам из Беверли-Хиллз — сразу после того, как Гриша пошел в детский сад. Каждое утро мы сдаем детей в Бел-Эйр — сад, который больше похож на филиал отеля Aman, — и разъезжаемся по своим взрослым делам. Например, на секретный пилатес, где на соседнем реформере потеет Хейли Бибер. Формально у нас много общего: дети и косая мышца живота. Что, в общем, уже немало. Но на этом список заканчивается. Я русская — и мне хочется души, веселья и разговоров, которые заканчиваются не в три часа дня с зеленым соком, а в три часа ночи — со стопкой расторопши после шампанского. У них же все устроено иначе. Здесь обсуждают не мысли, а маршруты на лето — скучно одинаковые. Не чувства, а резервации. Не кризисы, а поведение ассистентов в Chanel. Не то, как умирают от любви, а то, в чем пойти на очередной благотворительный ужин. Я поймала себя на довольно неприличном вопросе: а были бы они такими близкими подругами, если бы у всех внезапно закончились деньги? Я уверена, что нет. Значительная часть современной дружбы строится не на совпадении характеров, а на совпадении расходов; не «нам вместе интересно», а «мы можем позволить себе одно и то же». Разрыв в доходах — одна из самых неловких тем в дружбе. Это тот момент, когда один легко заказывает вторую бутылку вина, а другой начинает изучать меню так, будто там написан смысл жизни. И это всегда про стыд, который никто не озвучивает. Чем больше денег, тем легче жить без других людей. Сегодня даже появился термин — friendflation. Дружить стало дорого из-за того, что куда-то выйти и полететь — в целом дорогое удовольствие. Но для меня вопрос никогда не был в том, сколько стоит дружба, он другой — сколько внимания и ресурса ты можешь дать другому человеку? Мои близкие друзья обходятся мне довольно дешево: они живут по всему миру, и мы можем говорить по телефону часами и очень дорого одновременно, если считать внутренний ресурс. Я была в разных ролях: за меня платили, я платила. И это никогда не разрушало дружбу. С возрастом я стала чуть более интровертной и избирательной в том, с кем делиться собой. Как проверить у вас дружба или общий бюджет— если вам будет о чем поговорить, когда очередной элитный закрытый клуб закроет двери.

+3

Два года назад, 19 марта, в 7:40 утра — а как иначе — я родила Гришу. И лучше человека на свете я пока еще не знаю. За месяц до родов я вместе со своей подругой дизайнером Аленой Кононовой придумала эту съемку — она была полностью про мое состояние во время беременности. И это было совсем не то волшебное состояние, которое обещали картинки в Pinterest. Физически я переживала болезненную трансформацию, как в сериале про красоту. Зато эмоционально это было время, когда я впервые в жизни почувствовала, как во мне растет огромная любовь. Мой муж был рядом с первого УЗИ и до самых родов. Он отважно водил меня на рейвы — что для кого-то звучит как отдельный жанр безрассудства — и вместе со мной методично искал лучший молочный коктейль в городе. В какой-то момент я выпивала по шесть в день, и никто не пытался меня остановить. До сих пор считаю это самой важной формой поддержки. Желаю каждой женщине прожить это за руку с любимым человеком. О том, что было после, я сегодня писать не буду. Иногда честнее оставить паузу, чем пытаться все объяснить. Скажу только, что я рада, что этот период закончился и что теперь могу быть мамой не из режима выживания, а из любви. Я абсолютно влюблена в Гришу. В свои два он уже отстаивает границы и говорит: «Мама, отдай меня мне». Вспоминается Ницше, что в человеке должно быть достаточно хаоса, чтобы родить танцующую звезду. Похоже, у меня его было достаточно. Гришка — космос. И эта съемка тому подтверждение.

Вы когда-нибудь в сердцах бросали «развожусь»? Не в метафорическом смысле, а вслух — с ощущением, что сейчас приедет судья и уточнит: «Вы уверены?» Я — да. Я сказала это три раза за пять минут. Первый раз мое «развожусь» вырвалось, когда я лезла в слуховое окно на втором этаже нашей виллы на Каталине. Второй — когда муж пытался поймать меня за ноги и стащить обратно, как будто можно физически удержать человека от ошибочного решения. И третий — когда выяснилось, что рисковала жизнью я напрасно. По некоторым мусульманским законам я уже свободная женщина. Как и мой муж. Что же послужило причиной? Нет, это не внезапная проверка мужа, сбежавшего на местный аналог Капри — то ли от пыльцы, то ли от жары, то ли от семьи. Причина куда более опасная: его бесконечное доверие ко мне. Из-за этого я забралась в маленькое окно, выбила решетку и перевернула вверх дном весь дом. Все началось с краха моего идеального дня — единственного романтического развлечения: парасейла. Муж висел на рабочих звонках, мы опаздывали, я торопила. В последний момент выскочили из дома. И я говорю — совершенно необъяснимо почему —: «Ты оставил ключи от машины и дома внутри». Он поверил мне без сомнений. И тут же началось: все отменяется, мы никуда не едем, и вообще я напрасно влезла в его деловой распорядок дня со своими поисками чего-то необычного. Я стою в полной растерянности в перерытом доме. Ключей нет нигде. Я звоню мужу и слышу тихое: «Они у меня в кармане». Мы, конечно, в итоге и смеялись, и плакали. Парасейл улетел без нас. Но эмоций и адреналина пережили больше, чем обещал сам полет. Зато наконец-то исполнилась мечта мужа — он почувствовал себя персонажем Ларри Дэвида Curb Your Enthusiasm. Вопросики, конечно, у меня остались. Я так и не поняла, насколько сильно он был огорчен — и был ли вообще — когда я впервые сказала «развожусь». Как бы там ни было, потерянные ключи — это стресс-тест для отношений. Что до нашего брака — я отвечаю за креативные идеи, а он — за их последствия в виде объяснений с полицией. А вы при каких обстоятельствах говорили «развожусь»?

Единственный человек, который может заставить меня написать колонку, — это Ксения Соловьева. Она была моим главным редактором с моих 19 лет, так что на все, что она предлагает, у меня всегда срабатывает рефлекторное «да». Для ее «Соловья» — диджитал журнала по подписке — я рассказала, как на месяц выпала из цифровой жизни (читать здесь). Эксперимент, который в 2026 году звучит почти как сумасшествие, особенно если у тебя есть телеграм-канал. В этом номере тема про недоступную роскошь — жизнь оффлайн. Та самая, которую мы все вроде бы хотим вернуть, но при этом продолжаем проверять телефон каждые семь минут. Прочитала номер с большим удовольствием — как и все, чему прикасается редакторская рука Ксении.

В мире происходит бьюти-скандал, если вы еще не в курсе. Я бы даже сказала — виртуальная академическая потасовка между дерматологами и создательницей бренда Dr. Barbara Sturm Барбарой Штурм. Она на свою голову дала интервью WSJ, где совершенно буднично объявила ретинол врагом анти-эйджинга. По ее мнению, он делает с кожей вещи, которые приличный ингредиент делать не должен: «Ретинол разрушает микробиом, вызывает воспаление и со временем делает кожу более тонкой». После этой фразы дерматологи по всему миру на секунду замерли с ретиноидами в руках. Барбара Стурм за базовый минимум в бьюти-рутине — максимум гиалуроновая кислота и крем для лица. SPF вообще не нужен — разве что в горах. После этих высказываний дерматологи всполошились так, как будто Штурм внезапно предложил отменить их профессию и годы исследований: «А Барбара Штурм вообще дерматолог?» Ответ оказался неожиданным. Нет. Барбара Штурм — ортопед, специалист по костям и суставам. Кожа, как выяснилось, появилась в ее карьере как хобби. При этом ретиноиды изучаются десятилетиями, остаются золотым стандартом anti-age терапии, стимулируют выработку коллагена и, вопреки утверждениям Барбары, утолщают дерму, а не истончают ее. Ортопед Штурм построила очень успешный бизнес. Ее бренд продает кремы по 200–300 долларов за баночку. Формулы при этом самые простые для крема за такие деньги. Но маркетинг стратегия настолько крутая, что ее нужно изучать отдельно от косметологии. Бренд давно вышел за пределы нишевой косметики. Его купил испанский бьюти-конгломерат Puig, владеющий такими марками, как Charlotte Tilbury, Carolina Herrera и Rabanne. Если честно, я тоже в свое время повелась на этот маркетинг. Буквально стала жертвой. Я побежала в бутик Dr. Barbara Sturm на Melrose Place, где все выглядит как лаборатория будущего, только эксперименты там проводят не над процессом старения, а над банковским счетом. Консультанты гипнотически говорят слова вроде «воспаление», «микробиом» и «клеточная регенерация», и через десять минут у меня в руках держишь в руках четыре банки за тысячу долларов. В ответ на мою щедрость глупость я получила в ответ сыпь. Абсолютно бездарная косметика. Детская линия, кстати, тоже мне совсем не понравилась. И вот в этой истории меня больше всего пугает даже не оговаривание ретинола и spf. Сегодня человек с хорошим пиаром может звучать убедительнее, чем кто-то с профильным медицинским образованием. Миллионы людей получают довольно категоричные советы о здоровье кожи — от людей, которые никогда не изучали предмет. Откровенно вредные советы, потому что, например, в Лос-Анджелесе без солнцезащитного можно превратиться в финик примерно за год. Репутация ретинола, уверена, этот скандал переживет. А вот Барбаре Штурм, пожалуй, лучше какое-то время не появляться на конференциях дерматологов. Разорвут.

Пока все увеличивают фотографии образов с «Оскара», пытаясь рассмотреть каждый шов на платьях и лицах, в Лос-Анджелесе рассматривают последствия вечера — мусор, который селебрити оставили после себя. И это, надо сказать, не менее увлекательно. Фотография из зала Dolby Theatre — того самого места, где несколько часов назад сияли бриллианты и произносились речи о судьбе планеты, — показывает ряды кресел после вечера. Коробки из-под еды, бутылки воды, пакеты со снеками. Картина такая, будто это был не гала-ужин, а перелет на лоукостере. В соцсетях мгновенно окрестили это явление dirty celebrities — «грязные селебрити». И, конечно, главное фарисейство, что многие из этих людей весь вечер говорили о спасении Земли. Давние климатические активисты вроде Леонардо ДиКаприо, Джейн Фонды и Хавьера Бардема были замечены за поеданием снеков из пластиковых коробок. «Элиты создают мусор, а низшие классы его убирают», «Деньги не могу купить класс», «И эти люди что-то рассказывают про микро пластик?» — расчихвостили звезд в интернете. Академия уже поспешила объяснить происходящее, что, мол, все по сценарию. Но кого волнуют эти оправдания —экологическая сознательность Голливуда, как выясняется, заканчивается ровно там, где начинается картонная коробка со снеками и выключаются камеры.

Сегодня в Беверли-Хиллз первый день продаж новой коллекции Chanel. Хотя «продажи» — громкое слово. Через минуту после открытия там уже ничего не осталось. VIP-клиентов (тех, кто тратит миллион и больше в год на одежду в Chanel это считается вполне нормальным уровнем преданности) и друзей бренда, которых в Лос-Анджелесе пруд пруди, пригласили заранее — выбрать и зарезервировать все, на что упал глаз. Сегодня они просто приехали к бутику, приложили карту к терминалу и забрали свои пакеты. Те, кто тратит «всего» 300–500 тысяч в год, мягко говоря, обескуражены. И это при том, что цены уже выглядят так, что даже ультрабогатые смотрят на ценник не без нервного тика: сумки — около 12 тысяч долларов, некоторые фигурные модели доходят до 25 тысяч, жакеты — 15–20 тысяч. Моя подруга-байер прилетела на показы в Париж и рассказывала, что обошла несколько бутиков Chanel и нигде не смогла ни примерить, ни купить вещи. Полный sold out. Только в одном магазине сотрудники сжалились и вынесли из подсобки сумку. Трогать нельзя. Можно только смотреть. На самом показе при этом половина гостей сидела в одинаковых жакетах из новой коллекции. Во времена Карла Лагерфельда такого почти не случалось — тогда редакторы и клиенты скорее старались выглядеть по-своему, а не демонстрировать, что они уже все купили. Бутики Chanel теперь негласно предпочитают продавать коллекцию местным клиентам, а не туристам. Я смотрю на это безумие консюмеризма с легкой иронией. Chanel сейчас переживает очень эффектный момент — своего рода второе рождение бренда. Первую коллекцию Матье Блази разберут все до сережки — Mathieu mania как она есть. Но что дальше? Журналистка Эми Оделл недавно поговорила с крупными клиентами Chanel, и многие говорят одно и то же: люди устали от этих игр. Чтобы получить приглашение на показ Chanel: нужно потратить около миллиона долларов на ready-to-wear и ювелирку. Сумки при этом даже не считаются. Другие жалуются на атмосферу в бутиках: стоять по два часа, чтобы услышать, что нужной вещи нет. А некоторых пугает тоталитарная политика бренда. Одного клиента попросили удалить видео из соцсетей, снятое на предпродаже — после этого его перестали приглашать на закрытые мероприятия. Кого-то попросили убрать из соцсетей фото из примерочной, потому что на нем сумка лежала на полу — «это плохо для Chanel». При этом у бренда появляется новая аудитория. Персональные шопперы уверяют, что впервые за долгое время сильный интерес к Chanel проявляет поколение Gen Z. Мне, например, очень понравилась последняя коллекция Блази — та, где больше Chanel, чем Блази, где он явно работает с архивами дома. Все прекрасно, но многие вещи выглядят театрально. Не уверена, что вообще надела бы их. Рынок сейчас явно пытается перенести на Chanel модель Hermès — ту самую, где желанная вещь почти недоступна сама по себе и чтобы получить Birkin, нужно сначала купить много ненужных вещей. Сумка как приз за лояльность. После того как Birkin превратился в карикатурный символ статуса — от TikTok до мемов — индустрия ищет новый объект для этой игры. И Chanel сейчас выглядит идеальным кандидатом. Но проблема в том, что у Chanel другая логика. Hermès ограничивает производство культовых моделей, а Chanel — нет. Через пару недель рынок сделает свое дело. Вещи появятся у реселлеров и персональных шопперов. И окажется, что это не Hermès с его мифологической недоступностью. Это просто очень дорогой Chanel. И, конечно, огромное количество подделок. Индустрия мечтает о новом Birkin. Но Chanel — не Hermès. А значит, вместо новой легенды мы получим просто очень дорогой тираж.

Сегодня ужинала с подругой и ее дочкой — очень талантливым молодым поваром. В двадцать лет она уже успела поработать на кухне одного из мишленовских ресторанов в Лос-Анджелесе. Разговор, конечно, быстро свернул к скандалу с легендарным рестораном Noma. Она подтвердила, что абьюзивный стиль управления на высоких кухнях — это часть системы. Сначала это кажется каким-то невозможным безумием, потом нормальной атмосферой. И все это происходит на эмоциональном и физическом пределе: рабочий день с двух дня до двух ночи. Постоянное давление: каждое блюдо должно быть идеальным, каждое движение — точным. Крики и оскорбления еще не самое страшное. Ее шеф разогревал пинцет в печи и тыкал им сотрудников, которые, по его мнению, медленно работали. В какой-то момент у нее начались панические атаки и сильное выгорание. Она уволилась. И в этом смысле символично, что разговор о культуре насилия на кухне начался именно с Noma — ресторана, который десятилетиями считался гастрономической вершиной мира. Теперь из Noma уходит сам Рене Редзепи. Возможно, это станет важным сигналом для всей индустрии: времена, когда гениальность на кухне оправдывала абьюзивные методы, заканчиваются. Слишком долго за красивыми тарелками стояли очень некрасивые методы.

Геннадий, в Лос-Анджелесе все немного иначе, позвольте заметить. Никто здесь не возмущается ценой в $1500. В городе, где мишленовский ужин без вина легко выходит в $500 на одного, а потом к счету автоматически добавляется еще 20% чаевых, это вообще не выглядит чем-то запредельным. Здесь просто проснуться, вынуть нос на улицу и выпить зеленый сок стоит $200 — без обеда и ужина. Сработал другой механизм: хайп породил хайп. Как только объявили о приезде Noma в ЛА — надо понимать, что огромное количество людей до этого про Noma вообще ничего не знали и не слышали. Но дальше все пошло по стандартному лос-анджелесскому сценарию. Инфлюенсеры подхватили новость, стали выкладывать сторис про «самый важный ужин года», гастрономические энтузиасты начали нервно обновлять сайт — и через пять минут все билеты исчезли. Не потому что весь город внезапно стал экспертами по ферментации мха и северным муравьям и такими ценителями мишленовской кухни. Здесь любой дефицит мгновенно превращается в объект желания (всего 16 ужинов и больше никогда в жизни). В ЛА хайп разгоняет сам себя быстрее любой рекламной кампании. В этом городе живут либо очень богатые люди, либо люди с кредитной картой и тяжелой формой FOMO. И те и другие готовы платить. По пятьдесят тысяч долларов за ночь в клубе, еще по 10 за билет на Тейлор Свифт, за редкое впечатление и эмоцию тем более. Поэтому реакция была не на цену. Реакция была на другое. На истории про абьюз, унижение и кухонную дедовщину, которые внезапно всплыли вокруг человека, которого гастрономический мир много лет возводил в статус святого. Америка живет совсем в другой системе координат. Здесь карьеры рушатся за слова, сказанные десять лет назад и едва ли не в начальной школе. Здесь люди могут спустя десятилетия говорить о пережитом насилии — и им верят. Иногда, возможно, даже слишком легко. И на этом фоне возникает простой вопрос. А как, собственно, предлагается это оправдывать? Тем, что он гений? Тем, что в высокой кухне всегда было жестко? Тем, что стажеры должны страдать ради искусства бесплатно? Не исключаю. Но мысль о том, что психика десятков людей — приемлемая цена за чью-то гениальность, лично у меня отбивает аппетит сильнее, чем любой испорченный соус. Возможно, вам слезы стажеров ресторана нравятся как секретный ингредиент. Но мне — нет.

+5

Мой дорогой друг и королева русского кутюра Ульяна Сергеенко выпустила кутюрную коллекцию к 15-летию дома Ulyana Sergeenko. Для меня это не просто одежда — это личная хроника близкого мне человека. Ульяна мыслит коллекциями как главами одной большой истории: здесь всплывают цитаты из старых показов — от «Казахстана» до «Тихого Дона», фирменная ирония с петушками и курочками, драматические черные выходы и сказочные белые образы. И, конечно, все эти платья и аксессуары — арт-объекты, над которыми работает невероятное количество людей и такое же невероятное количество часов. Сама съемка устроена как иллюстрация: модели появляются из огромных страниц — точной цитатой одного из первых парижских показов, когда героини Ульяны выходили из гигантской книги, придуманной Александром де Бетаком. Для меня это больше чем трибьют архиву — он разворошил и мои воспоминания: те самые невероятные бэкстейджи с Александром де Бетаком, командой Карла Отто, Эдвардом Эннинфулом, Пьерджорджо Дель Моро, Натальей Водяновой, Даутцен Крез, Орландо Питой и Шарлоттой Тилбери. И мне нравится, как заканчивается эта глава. Вернее — как она не заканчивается. Потому что в финале из страниц выглядывает модель, своей озорной мимикой удивительно напоминающая саму Ульяну. А ее, как известно, невозможно прочитать до конца. Всегда есть простор для фантазии. Браво! Обожаю ❤️

Ну что, довели таки повара-абьюзера в Лос-Анджелесе. Легендарный шеф Рене Редзепи — человек, который сделал Noma самым обсуждаемым гастрономическим проектом мира и трижды выводил его на первое место в рейтинге The World’s 50 Best Restaurants, — только что объявил, что уходит. И сделал он это сегодня перед первым ужином из шестнадцати запланированных pop-up ужинов Noma в ЛА. К площадке пришли все возмущенные насилием происходившим на кухне (читайте подробности здесь). На плакатах — «Noma сломала меня», «Уходи, Рене», «мишленовские звезды не дают за жестокость». Бывшие сотрудники рассказывают, что годами кухня Noma была скорее камерой пыток, чем кулинарной лабораторией новых вкусов: психологическое давление, унижения, неоплачиваемая работа и атмосфера постоянного страха. Редзепи разразился длинным извинительным монологом в Instagram: признал, что все правда и что извинениями прошлого не исправить и можно только уйти. Вот так в идеале и должен работать институт репутации: даже если ты один из самых влиятельных шефов планеты, с тремя звездами Michelin, у которого буквально с ложки ели политики, миллиардеры и кинозвезды, и место на ужин стоит 1500 долларов, темное прошлое все равно может настигнуть тебя — буквально у входа в собственный pop-up. Говорят, многие люди, заплатившие эти 1500 долларов сегодня обошлись без ужина. Иногда самый честный гастрономический отзыв — это пустой стол.

«Бил в живот, тыкал поваров вилкой для барбекю и проходил вдоль линии, раздавая удары кулаком в грудь». Так бывшие сотрудники описывают работу на кухне Noma — лучшего ресторана мира в Копенгагене: три звезды Michelin, пять первых мест в рейтинге The World’s 50 Best Restaurants. Его основатель, шеф Рене Редзепи, неожиданно оказался героем гастрономического MeToo — буквально накануне своей серии из 16 поп-ап-ужинов по $1500 с человека в Лос-Анджелесе. Я честно пыталась забронировать стол, но в день продаж страница сайта зависла, и все билеты исчезли примерно за 60 секунд. Тогда я было расстроилась. А сейчас — счастлива. Оказывается, шеф Noma — жуткий абьюзер. Бывшие сотрудники ресторана дали интервью с историями, от которых пропадает аппетит. Он устроил армейскую дедовщину — только с ферментированными ягодами и сосновыми шишками. На кухне существовал ритуал, который сотрудники между собой называли «кругом позора». Если повар ошибался, Редзепи выводил его в центр кухни, а вся команда — иногда до сорока человек — становилась вокруг. Шеф кричал, оскорблял и заставлял сотрудника повторять фразы вроде: «Я обожаю оральный секс». Иногда наказание было коллективным. Если кто-то на линии допускал ошибку, Редзепи проходил вдоль всей бригады и бил каждого повара кулаком в грудь — чтобы команда «чувствовала ответственность». Фирменные блюда Noma украшали лепестками и травами, которые выкладывались пинцетом. Если на лепестке оставался даже микроскопический след, тарелка (и не одна) могла отправиться на пол. Юные шефы впитывали поведение Редзепи и тоже относились к подчиненным садистски. Стажер из Турции вспоминал, что старшие повара издавали индюшачьи звуки, когда он проходил мимо, высмеивали его акцент и говорили, что он «не материал для Noma». И все это происходило в ресторане, куда тысячи молодых поваров мечтали попасть бесплатно. Высокая кухня десятилетиями держалась на довольно циничной экономике. Десятки стажеров, отобранных из тысяч кандидатов, приезжали в Копенгаген работать по 16 часов в день без зарплаты. Они собирали травы, чистили сосновые шишки и надеялись, что одна строчка в резюме — Noma — однажды откроет все двери. Не знаю, как насчет всех, но в кабинеты психотерапевтов точно. Сам Редзепи теперь раскаивается за свое поведение и уверяет, что уже несколько лет как другой человек — добрый и пушистый.После публичных обвинений бывших сотрудников от поп-апа Noma в Лос-Анджелесе начали сливаться спонсоры: American Express, платформа бронирований Resy и ресторанный стартап Blackbird. American Express даже выкупил несколько ужинов для владельцев своих карт — но теперь предлагает гостям вернуть деньги. Многие шефы, кстати, только пожимают плечами и поддерживают Редзепи. Жесткость великих поваров долго считалась частью обучения. Но в Лос-Анджелесе такое из абьюзеров не прощают. Сегодня у входа в Noma перед первым ужином пройдут протесты работников ресторанной индустрии. А кто вообще туда пойдет? И вот теперь возникает вопрос: насколько это прилично? Мне, например, придется смириться, что не отведать мне кожи помидора, аккуратно уложенной в рыбий глаз и украшенной каплями хлеба. Но теперь эта неудача — социальный стейтмент. Потому что в Лос-Анджелесе все устроено довольно просто. Сегодня за чревоугодие в Noma можно лишиться не только $1500, но и репутации — а завтра папарацци публикуют фото, и попробуй объясни, что это не поддержка абьюза. И звучит это примерно так же убедительно, как оправдания людей, уверяющих, что их письма Джеффри Эпштейну были «исключительно деловые».

Приценилась к котикам Schiaparelli — 52 тысячи евро. Судя по их шипящим мордам, они тоже только что увидели цену. «Шипарелли» — шутят у меня в комментариях.

«Единственный человек, которому отправляли сумку, — это Джей Ло. Все остальные должны лично прийти в бутик». Хорошие новости для всех, кто когда-либо чувствовал себя неловко в бутике Hermès: даже знаменитостям приходится немного унижаться ради кожгалантереи, играя в Hermès game. Модная журналистка Эми Оделл поговорила с бывшим продавцом бутика Hermès в Беверли-Хиллз и раскопала занятные инсайды о потреблении ультрабогатых и селебрити. Их там особенно не балуют — хотя сам рассказчик слегка по-бутиковому щедр в определении слова «звезда». Например, 12-летней дочери Канье Уэста и Ким Кардашьян Норт отказали в крокодиловой Mini Kelly. В главном офисе Hermès это звучало примерно так: извините, но наш крокодил сегодня не для вас. Еще не доросли. В целом ультрабогатые в бутике Беверли-Хиллз страдают примерно так же, как и бедные — только дороже. Человек хочет красную Kelly, а ему специально выносят бирюзовую. И дело вовсе не в том, что желаемой сумки нет. Смысл в том, что нельзя просто взять и купить то, что ты хочешь. Покупатель Hermès должен хотеть, ждать, страдать, демонстрировать характер, лояльность, семейные ценности и желательно еще одевать через этого продавца мужа, жену, дочь и своего лабрадудля. Вместе с Hermès можно прожить целую гамму эмоций — почти библейскую: гордыня (я хочу только эту сумку), разочарование (вынесли не ту), смирение (ладно, возьму эту), и наконец в какой-то день — радость. И все это за безумные деньги. Один визит клиента на 50–80 тысяч долларов только на одежду — ничего особенного. Кто-то заходит и покупает худи из стриженой норки за 60 тысяч. Было дело, что приносили 300 тысяч долларов наличными, и тогда в офис вызывают охранников, чтобы под камерами пересчитать сумки денег. Из всех сумок Hermès мне хочется только одну — ту самую Birkin Ким Кардашьян, на которой рисовал Джордж Кондо. Картины Кондо стоят миллионы. Возможно, это единственный случай, когда Birkin действительно заслужила свою цену. Так что, надеюсь, Норт не сильно плачет от расстройства по поводу отказа. А вообще у меня есть ощущение, что этой Hermès Game скоро придет конец. Не потому, что мир внезапно прозреет и перестанет платить за право чувствовать себя отвергнутым — все это обожают, а потому что у Hermès только две с половиной сумки и один и тот же ритуал. А рынок уже меняется. Chanel выпускает новые модели, новая коллекция сметается, все в sold out, а некоторые сумки уже стоят дороже Birkin. Пора создавать новые объекты желания. И если Hermès не придумает новую легенду — game over. Помяните мое слово.

— Больше всего по утрам меня радует то, что вчера я ничего не потратил, — говорит мне наш 82-летний сосед-миллиардер из Беверли-Хиллз. Он владеет кладбищами, разными бизнесами и несколькими особняками, но выглядит так, будто экономия для него — не стратегия, а мировоззрение. Моль аккуратно выела дырки на его костюме Armani 1989 года, а Демна, вполне возможно, вдохновлялся именно его кроссовками с естественной вентиляцией. Его девушке недавно исполнилось тридцать. У них есть договоренность: он тратит на нее пять тысяч долларов в год — и ни центом больше. Инфляция и повышение цен в Chanel его не волнуют. Их обоих, что самое поразительное, все устраивает. Я, конечно, возмущена. Зачем нужны деньги, если на них просто смотреть? Но в последнее время я все чаще замечаю странную вещь: экономия и финансовая ответственность внезапно становятся sexy. Появилось даже новое выражение — financial intimacy, финансовая близость. Это когда партнеры обсуждают не только чувства, но и свои отношения с деньгами. И, как выясняется, это может быть куда более точным тестом совместимости, чем натальная карта. Многие чувствуют себя спокойнее в отношениях, если рядом человек, который умеет обращаться с деньгами и не собирается завтра спонтанно купить винтажный Porsche на последние деньги. Иногда даже не так важно, сколько денег у пары на самом деле. Гораздо важнее ощущение, что рядом человек, который думает о будущем. Это ощущение странным образом действует успокаивающе — даже если ваши реальные накопления выглядят скорее философской категорией, чем банковской. Потому что деньги в отношениях почти никогда не бывают просто деньгами. Это история семьи, страх бедности и иногда память о том, как родители ругались из-за счетов за электричество. В каждой паре обычно есть классическая динамика: экономящий и тратящий. Он покупает вещи импульсивно. Она проверяет банковские счета. Он считает ее контролирующей. Она считает его финансовым оптимистом. Но проблема почти никогда не в самих деньгах, а в том, что о них не говорят. Потому что в отношениях деньги могут означать все что угодно: любовь, власть, безопасность или страх. Неудивительно, что для этого придумали отдельное выражение — financial infidelity, финансовая измена. Это когда один партнер скрывает деньги, долги, покупки или банковские счета. Я, честно говоря, финансовый фаталист. Грешна, могу изменить — например, не сказать, сколько потратила, если меня не спросили. Ну и конечно — все, что я сама заработала, это только мое. А мой муж, получается, финансовый экстремал, раз дал мне право распоряжаться своим банковским счетом. Хотя иногда мне кажется, что он уже жалеет об этом, просто не признается. Как бы ни было неприятно это признавать, разговоры о деньгах действительно сближают. Но лично я предпочитаю, чтобы романтика все-таки включала немного больше шампанского и немного меньше Excel — и чтобы кто-то пореже проверял общий счет. Хотя, возможно, мой сосед прав: самый счастливый день в его жизни — это день, когда он ничего не купил, то есть практически каждый.

Сводки с полей Лос-Анджелеса: пробую самую дорогую в мире японскую клубнику — 20 долларов за штуку.