Александр Фокин USSResearch

Символом противоречивости хрущёвских реформ обычно называют Новочеркасск 1962 года. Но менее известные эпизоды конца 1950-х — начала 1960-х показывают, что столкновения между гражданами и милицией в этот период вовсе не были исключением. Более того, если сравнить события в Бийске (июнь 1961 года) и Александрове (июль 1961 года), то — несмотря на тысячи километров между ними — в обоих случаях отчётливо просматривается общий паттерн: локальный конфликт в считанные минуты превращается в массовое противостояние с органами правопорядка, а население довольно быстро вовлекается в стихийные беспорядки. 25 июня 1961 года семья Трубниковых из села Первомайского приехала на рынок Бийска купить подержанный автомобиль. Покупка не удалась, и мужчины — Николай Трубников и его зять Анатолий Прилепский — решили «отметить» это спиртным. Когда милицейский наряд потребовал прекратить распитие, последовала ругань, задержание Прилепского и попытка задержать Трубникова. Завязалась потасовка, участковый выстрелил в воздух, а вернувшаяся жена Трубникова закричала, что милиция «обокрала» их семью. Этого оказалось достаточно: толпа мгновенно окружила милицейскую машину и перевернула её. Прозвучали крики «громить милицию», в толпе активизировались люди, ранее задерживавшиеся за хулиганство и спекуляцию. Обстановка стремительно вышла из-под контроля — бросали камни, избивали милиционеров, перерезали провода в машинах. Попытки местных властей уговорить людей провалились. Пожарных прогнали, перерезав рукава водомётов. В дело пришлось вмешиваться военным. Выстрелы привели к ранению одного участника и смертельному ранению другого. Зосиму — участкового — толпа вытащила из машины и избивала до тех пор, пока не решила, что он мёртв. Впоследствии участник подавления беспорядков из КГБ вспоминал, что в город вводились танки, а стрельба велась сначала холостыми, затем боевыми. Всего задержали около 20 человек — среди них, что характерно, трое глухонемых, которые оказались рядом случайно. Через месяц, 23 июля, схожий сценарий развернулся в другом конце страны — в Александрове Владимирской области. Два солдата, изрядно выпившие во время отдыха, вступили в перепалку с милицией, не пожелав подчиниться предложению пройти в отдел. Их задержали, и это заметили прохожие — прежде всего женщины. Как и в Бийске, толпа начала собираться почти мгновенно, требуя освободить «невинно задержанных» и утверждая, что в отделении их «избивают». Когда приехал военный комендант Черейский, его машина оказалась в кольце людей. Освободить удалось только одного солдата, второй — Крылов — сбежал сам. Но толпа об этом не знала, и когда Черейский вернулся, его машину атаковали, стали раскачивать и переворачивать, а самого офицера вытащили из автомобиля и избили. Эпизоды в Бийске и Александрове наглядно показывают: за фасадом кажущегося спокойствия и благополучия советского общества начала 1960-х скрывалось плотное социальное напряжение, которое могло прорваться в любой момент — и буквально в любом месте. Формально страна жила в эпоху относительной стабильности, роста и оптимистической хрущёвской риторики. Но внизу — в повседневных отношениях граждан с милицией — кипела недоверчивость, обида, ощущение несправедливости и полной беспомощности перед властью. Достаточно было малейшей искры, чтобы обычный бытовой конфликт мгновенно превращался в массовое столкновение, где сотни людей вступали в открытое противостояние с представителями государства.

В последнее время не так часто удаётся читать художественные книги, но тут в руки попался новый роман — и меня сразу подкупило и то, что действие происходит в позднем СССР, который совпадает с моим детством, и то, что события разворачиваются на юго-западе Москвы, где я регулярно бываю по работе. Оказалось, что это не просто приятное совпадение биографий с автором, а ключ к тому, как я этот роман прочитал — как очень точное, бережное возвращение в ушедший мир. Еще и первая строчка романа понравилась - "Вслед за Черненко умер Моцарт, и Гриша заболел". Мария Данилова пишет о перестроечной эпохе без привычных лозунгов и крупных исторических жестов. Вместо этого она собирает поздний СССР из множества мелких, почти бытовых осколков: трамвай, который звенит за окном; лёд на горке, где дети несутся вниз на картонках; очереди в универсаме, где вдруг «выкинули» венгерский компот; очереди за «ножками Буша», после которых домой возвращаются не только с пакетом, но и с чувством, что мир чуть-чуть сдвинулся с места. Мы узнаём эти «декорации» не как музейные экспонаты, а как куски собственной памяти – запахи, интонации, случайные фразы взрослых. Это роман о детях, которые растут в стране, вдруг начавшей меняться. Школьный класс, музыкалка, дома культуры, очереди к участковому врачу — всё это описано глазами мальчиков и девочек, которые одновременно и очень советские, и уже чуть-чуть другие. Они читают запоем, спорят с учителями, впервые слышат слово «митинг» не из газет, а из окна, когда видят толпу с флагами во дворе. Перемены в книге не подаются как великие реформы — они входят в дом через сломанную привычную систему дефицита, через разговоры на кухне, через внезапные отъезды и разводы. Особое удовольствие в этом романе — точность деталей. Данилова не реконструирует прошлое по схеме «советский антураж для ностальгирующих», а буквально возвращает живую ткань времени: язык взрослых, которые говорят между делом то цитатами из газет, то неожиданно грубо и честно; детские страхи перед больницей и бесконечной «кишечной инфекцией»; ощущение бесконечной московской дороги «метро — трамвай — остановка — двор». Это прошлое не лакированное и не демонизированное, оно немного тесное, немного холодное, но очень живое. При этом «Двадцать шестой» — не только о быте, но и о том, как через этот быт прорывается история. Митинги, гласность, первые кооперативы, разговоры о свободе — всё это показано на расстоянии вытянутой детской руки, когда взрослые вдруг начинают вести себя иначе, чем «положено», и у ребёнка появляется чувство, что мир может быть другим. Роман очень ясно показывает, что перестройка для многих началась не в газетных передовицах, а в момент, когда папа, который всегда молчал, вдруг идёт на митинг и возвращается оттуда другим. Для человека, который интересуется советской историей, этот текст ценен именно тем, что он честно показывает повседневный слой эпохи. Не идеологию, не «большую политику», а то, как в квартирах научных сотрудников, врачей, инженеров медленно расползалась привычная уверенность в завтрашнем дне и как дети пытались нащупать своё место в этой новой, ещё неустроенной свободе. Это художественная книга, но она очень многое говорит о прошлом, с которым мы до сих пор продолжаем разбираться.

Победа Ларисы Долиной была предсказана еще в 1989 году Но если почитать интервью с певицей в газете Вечерняя Москва, то можно увидеть, что на рубеже 1980-1990-х годов Долина была уже не джазовой исполнительницей и не поп певицей, а рок-дивой Но, к сожалению, для поклонников джаза певица делает резкий поворот на 180 градусов, и вот слушатели приходят на концерты рок-певицы Л. Долиной... Я сознательно ушла в рок, — говорит артистка. И если бы не сделала этого шага, не уважала бы себя как певицу. В нем я нашла возможность говорить о том, что накипело за долгие годы, когда искусством управляли люди, далекие не только сегодняшней музыки, но и самой жизни. Таким администраторам от искусства нравилось быть вершителями судеб артистов этот единственный путь их самоутверждения принес нашей культуре много вреда. Сейчас наступило время перемен. И пусть не все меняется так быстро, как хотелось бы, я оптимистка. Как выглядит рок от Ларисы Долиной можете оценить из ее выступления на конкурсе Московская красавица

1 декабря — Всемирный день борьбы со СПИДом. Для России это не дата «из календаря ООН», а очень конкретное напоминание о реальности: по словам академика Вадима Покровского, сегодня в стране живут 1,25 млн человек с ВИЧ — и это только выявленные случаи. Важно помнить, что тема СПИДа вошла в публичную повестку России совсем не вчера. В позднем СССР она была одним из самых обсуждаемых сюжетов — от статей в «Огоньке» до фразы из хита группы «Комбинация»: - «Граждане! Минздрав СССР последний раз предупреждает. СПИД — чума двадцатого века». Но за поп-культурой стояла куда более глубокая тревога. Историк Ирина Ролдугина приводит письма, которые советские граждане в конце 1980-х отправляли Борису Ельцину. Эти голоса звучат как хроника коллективного страха — и одновременно как обвинительный акт против советской медицины. Вот что писал Ельцину один из авторов — вернувшийся из Афганистана мужчина, который считал, что государство бросает людей напризвол судьбы: «Здравствуйте, Борис Николаевич! Пишет Вам простой советский человек. Меня очень беспокоит проблема СПИДа. Я всё больше убеждаюсь, что мы обречены… Кроме наших “слуг”. Скоро люди будут вымирать сотнями, десятками тысяч… Как это было во время чумы и других болезней. Читаешь в “Огоньке” и других газетах информацию о СПИДе и удивляешься, что весь мир обеспокоен положением в нашей стране, кроме нашего правительства, министерств и ведомств, которые до сих пор не сделали радикальных шагов, чтобы изменить отвратительное положение, которое создалось у нас в здравоохранении. Вместо того, чтобы спасать людей от вымирания, закупать оборудование для производства одноразовых инструментов, они хотят строить в первую очередь то, что могло бы и подождать (перечислять не буду). Поэтому я требую от Вас лично, Межрегиональной группы, Верховного Совета СССР и вообще от всех депутатов (я уверен, что ко мне присоединятся десятки миллионов людей, которые не имеют четвёртых поликлиник) создать при Верховном Совете СССР группу депутатов, которые бы отвечали за борьбу со СПИДом. Чтобы эта группа отчитывалась на каждой сессии и съезде, а в перерывах — в печати: что сделано, кто мешает и т. д. Наделить группу соответствующими полномочиями. Принять закон об уголовной ответственности за СПИД. В особенности спрашивать не с министерств и ведомств, включая и правительство, а конкретно с человека, который отвечает за производство и т. д., не взирая на посты, которые занимают эти люди. Надо заставить правительство выделить 300–350 миллионов инвалютных рублей на закупку всего оборудования, что необходимо. Этот вопрос нужно решить на этой сессии, иначе будет поздно. Не для того я вернулся живым из Афганистана, чтобы быть жертвой чьей-то халатности, некомпетентности и т. д. какого-нибудь чиновника, которому всё равно, когда у нас будут одноразовые инструменты — ему СПИД не угрожает» . А вот другое письмо — еще более резкое: «Глубокоуважаемый Борис Николаевич! Хотя вопросы охраны здоровья и не входят прямо в круг Ваших обязанностей как председателя Комитета по строительству… но я всё же обращаюсь к Вам как к человеку высокой гражданской репутации и патриотического сознания. Речь идёт об угрозе медицинского заражения СПИДом сотен тысяч наших граждан из-за отсутствия инструментов и установок одноразового использования: шприцев, систем для переливания крови, диализаторов, втулок для зубных буров и т. д. (…) Но самое главное то, что бюрократия от медицины нисколько не озабочена этой угрозой, не взволнована ею, что заставляет думать, что такое заражение граждан является приемлемым, а, может, и желательным. Для неё, этой бюрократии. Да, наверно, и для всей бюрократии в целом. Все они считают, что уж им-то, пациентам 4-го Главного управления Минздрава, не грозит медицинское заражение СПИДом; им-то, властителям, одноразовых шприцов и всего прочего во всяком случае хватит». В 1990 году Ельцин передал весь гонорар от книги «Исповедь на заданную тему» на борьбу с ВИЧ — жест, который сегодня вспоминают редко, но который показывает, насколько острой была тема тогда.

+3

Культурное воскресенье В Центре Вознесенского сейчас идёт выставка «Светлая оттепель» — про советское светозвуковое искусство 1960-х. В центре сюжета там не только столичные эксперименты, но и абсолютно уникальная история казанского конструкторского бюро «Прометей». Если коротко, «Прометей» — это такой советский медиа-арт до того, как появилось слово «медиа-арт». В 1962 году при радиофакультете Казанского авиационного института появляется студенческое конструкторское бюро, которое возглавляет Булат Галеев — физик по диплому, художник и философ по призванию. Его интересовало, как соединить звук, свет, кино и пространство в единое зрелище. Уже к середине 1960-х СКБ «Прометей» превращается в лабораторию синтеза искусств: здесь разрабатывают светомузыкальные установки, экраны, проекторы, пишут теорию синестезии и пробуют буквально «играть» светом, как инструментом. В 1970-е вокруг «Прометея» формируется целая экосистема: в Казани открывается Музей светомузыки, проходят фестивали «Свет и музыка», куда съезжаются инженеры, художники и композиторы со всего Союза. Часть их разработок уходит в «большую культуру» — от светомузыкальных шоу на концертах до оформления космических праздников и выставок. Казанские инженеры придумывают, как работать с лазерами, многоканальными проекциями, как «переводить» музыку в цвет и движение. Для провинциального авиаинститута это по масштабу почти Ars Electronica, только по-советски. Важно, что всё это существовало не «вопреки», а внутри советской системы: бюро было официальной структурой при вузе, позже — научно-исследовательским институтом экспериментальной эстетики «Прометей» при Академии наук Татарстана и КГТУ. То есть это пример того, как в позднесоветской науке и технике находилось место для чистого эксперимента, игры с формой и новым опытом восприятия, а не только для оборонки и «полезных» изобретений. Такие сюжеты, как история «Прометея», хорошо разбивают привычный канон про привычных героев прошлого. Оказывается, у советского прошлого были и другие герои — люди, которые в Казани в 1960–1980-е строили музей светомузыки и делали инсталляции, от которых сегодня бы не отказался ни один медиа-арт-фестиваль. Отдельное спасибо за возможность посетить выставку Лизе Смирновой и Дмитрию Безуглову

Умер Том Стоппард — драматург, которого большинство знает по «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (я его посмотрел в 1992 году по ТВ и он мне взорвал мозг), но у которого есть куда более широкая биография, чем просто автор постмодернистской классики. Например, он написал огромную трилогию о русской интеллигенции XIX века — «Берег утопии». А ещё — редко вспоминаемую, но совершенно выдающуюся пьесу о карательной психиатрии в СССР: Every Good Boy Deserves Favour (в русском переводе — «До-ре-ми-фа-соль-ля-си — ты свободы попроси»). Это короткая, почти камерная пьеса, но с одной невозможной деталью: помимо актёров она требует полного симфонического оркестра. Поэтому её почти не ставят — слишком дорого, слишком сложно. Но сюжет настолько ярко схватывает советскую реальность, что про неё хочется помнить. Диссидент Александр Иванов помещён в советскую психбольницу. Его не выпускают, пока он не признает, что его антисоветские заявления были следствием несуществующего психического расстройства. В камере с ним сидит другой Иванов — настоящий шизофреник, уверенный, что руководит симфоническим оркестром. Александра «обрабатывают» врач и полковник КГБ. Его сын Саша в школе слушает учительницу, которая пытается доказать ему, что отец действительно болен — классическая советская педагогика лояльности. В 1977 году Стоппард приехал в СССР в составе делегации и именно тогда он впервые напрямую столкнулся с историей карательной психиатрии. Позже в Лондоне он встретился с Владимиром Буковским — человеком, который четыре раза побывал в советских психлечебницах. Это знакомство произвело на Стоппарда большое впечатление. В те же годы он подружился с Вацлавом Гавелом — чешским драматургом и диссидентом, многократно арестовывавшимся за политические взгляды. Стоппард активно выступал против злоупотребления психиатрией в СССР и Восточной Европе, а также учредил премию в поддержку неофициальных чешских писателей. Его нередко упрекали, что «в своих пьесах он прячет гражданина». Но, похоже, Стоппард просто отделял художественную работу от прямой гражданской активности — и тем самым усиливал обе.

Продолжаю копаться в советских материалах про маргиналов — на этот раз наткнулся на занятную таблицу по РСФСР за 1961 год. Это отчёт о тех, кого «предупредили» по знаменитому закону о борьбе с паразитизмом. Цифры впечатляют. Всего за период май–октябрь 1961 года зафиксировано 181 369 человек, из них 151 852 нигде официально не работали. То есть больше 150 тысяч людей жили и зарабатывали как-то помимо советской «нормы» — и это только те, кого нашли и внесли в отчёт; реальное число смело можно умножать. Из любопытных категорий: - руководители нелегальных религиозных сект — 911 человек, причём 715 из них формально нигде не работали. Можно предположить, что это в первую очередь разные протестантские группы — баптисты, пятидесятники и др., по которым в хрущёвскую антирелигиозную кампанию били особенно активно; - занимающиеся проституцией — 3780 человек, из них 3186 без официальной работы. Очевидно, далеко не все были «интердевочками»; для многих это был единственный способ существования в системе, где иного пространства для такой деятельности просто не предполагалось; -более 113 тысяч записаны как «совершающие иные антиобщественные проступки, позволяющие вести паразитический образ жизни» — максимально расплывчатая категория, в которую можно было вписать кого угодно: от случайных подработчиков до мелких перекупщиков. Интересна и практика высылки. Хотя сама мера была только что введена (1961 год) и отчёт отчасти демонстрационный, выселяли весьма избирательно: всего 13 531 человек. Основные направления этого «социального переселения» вполне ожидаемы: Красноярский край (3722), Томская (3628), Иркутская (1400), Читинская (766), Архангельская (1320) области и Коми АССР (191). Если смотреть на эту таблицу не как на сухую статистику, а как на срез социальной реальности, получается довольно нетривиальная картина позднехрущёвского общества: под официальной оболочкой «общества строителей коммунизма» живёт и шевелится огромный слой людей с неформальными доходами, нелегальными религиозными практиками и теневой экономикой — и государство пытается загонять всё это многообразие в понятную ему графу «паразитизм». Взял это в - На «краю» советского общества. Социальные маргиналы как объект Н12 государственной политики. 1945-1960-е гг. / [авт.-сост.: Е. Ю. Зубкова, Т. Ю. Жукова]. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. — 816с.

Завтра днем открою вот такую международную конференцию в ГЭС установочным докладом-вопросом-проектом о том, как нам обустроить советский модернизм. Буду рада видеть студентов и др.

Судя по программе весьма интересная конференция, жаль что мало не историков искусства чтобы побольше контекста советского модернизма было.

Привет! Ровно через неделю, 1 декабря, закрывается прием заявок на нашу конференцию: «(Не)официальные герои ленинградской “второй культуры”». Подробности, тематика и форма заявки по ссылке в пересылаемом сообщении. Делитесь постом с коллегами, мы ждем ваши тезисы! А в фотографии содержится подсказка к следующей тематической подборке. Оставайтесь на связи!

В субботу, 22 ноября, мы провели семинар к 100-летию знаменитого «Очерка о даре» Марселя Мосса — работы, которая, по большому счёту, задала язык для разговора о взаимности, обменах, обязательствах и социальных связях на весь ХХ век. Организовал встречу Центр прикладной отечественной истории Президентской академии, и приятно, что на неё приехали коллеги из МГУ, ВШЭ, Кунсткамеры — получилось не узкое мероприятие «для своих», а действительно межинституциональное и живое обсуждение. Кто выступал: Участники: • Николай Владимирович Ссорин-Чайков, доцент департамента истории НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге - «Теория дара Мосса сто лет назад и сейчас» • Дарья Александровна Радченко, старший научный сотрудник Института общественных наук РАНХиГС - «Лайк: (не)желанный дар и экономика эмоций в социальных медиа» • Николай Александрович Добронравин, заведующий отделом этнографии Африки МАЭ РАН - «Обмен дарами: от традиционного хонго к современному “хождению вокруг баобаба” в Восточной Африке» • Елена Игоревна Ларина, доцент кафедры этнологии МГУ - «Дар и достоинство: современные ритуальные практики Центральной Азии» Получилась редкая для академических встреч комбинация: и теоретическая оптика Мосса, и примеры из цифровой среды, и этнографический материал из Африки и Центральной Азии — всё в одном разговоре. Мосс бы, думаю, оценил. Сегодня выкладываем запись семинара. В следующий раз постараемся улучшить визуальную часть (картинка — наш рабочий долг), но главное — звук вышел хорошим, и запись вполне можно слушать «как подкаст» по дороге или за вечерним чаем. На мой взгляд, получилось очень живое обсуждение — и точно не последнее. Антропологические сюжеты явно «зашли», так что будем продолжать.

Культурное воскресенье Важной частью партийных съездов было не только принятие политических решений, но и создание атмосферы праздник для делегатов. Людей со всей страны и даже со всего мира привозили в Москву и устраивали различные культурные мероприятия. Так в 1961 году в новом Кремлевском дворце прошел концерт для делегатов съезда и там выступал Сибирский народный хор с политическими частушками.

Про Дрейка не знаю, но студентам в вводных лекциях про историографию советского периода говорю, что развал СССР должен был стать нокаутом для тоталитарной школы, но политический запрос на постсоветском пространстве сделал работы про «злой совок» крайне востребованным и они служили обоснованием необходимости разрыва с советским прошлым.

Только что был на докладе Шейлы Фицпатрик, где она вспоминала, как изменилась американская русистика после распада СССР. В частности, она поделилась таким анекдотом. Когда на конференциях в 1990-х гг. Ричарда Пайпса спрашивали, кто же победил в споре между его тоталитарной школой и ревизионистами Фицпатрик, он неизменно отвечал: «А вы видели тиражи моих книг на постсоветском пространстве?» Короче, Пайпс – это такой Дрейк от советологии.

Провели сегодня семинар приуроченный к 100-летию выхода эссе Марселя Мосса «Очерк о даре». Получилось очень интересно и попробуем опубликовать видео обсуждения и расшифровку.

В Еврейском музее и Центре толерантности 25–27 ноября пройдёт VIII международная конференция «Еврейское поле: новые открытия, опыт и концептуализация». Это большой трёхдневный марафон по еврейской истории, антропологии и публичной истории в России, СССР и за их пределами. Если смотреть на программу с «советской» оптикой, там целый пласт докладов про СССР и его наследие. Среди них, например: Про позднесоветский опыт и память Ирина Козлова (РАНХиГС) — «Празднование Дня Победы в еврейских семьях: воспоминания и практики» (ритуалы Победы как семейная и советская память). Галина Зеленина (МГУ, РАНХиГС) — «“Прожила жизнь правильно”: назидание в советских еврейских эго-текстах и его историко-культурная компонента» (как советский проект формировал представления о «правильной» жизни). Светлана Пахомова — «Голос полуторного поколения русскоязычных репатриантов в современных израильских сериалах» (про выходцев из позднесоветского/постсоветского пространства и их репрезентации). Про институции и пространства советского еврейства Паулина Жильцова — «Пермская синагога в советское время и в наши дни». Николай Лысенков (РГАСПИ) — «Реконструкция родственных и дружеских связей семьи Кагановичей по фотографиям семейного архива». Анастасия Ермошина — «По следам “Искателей счастья”: результаты экспедиции в ЕАО» (Биро-Биджан как советский проект). Валерий Дымшиц — «Еврейское поле в Еврейской автономной области: возможности и перспективы». Елена Фоменко и Светлана Амосова — «“Пермский период” горско-еврейской общины» (миграции и переплетение региональной и советской истории). Про раннесоветские эксперименты и культурную политику Михаил Сапрыкин — «БелГосет на 1 Всесоюзной Олимпиаде театров и искусств народов СССР» (театральная политика и «национальное» искусство в раннем СССР). Михаил Ицкович — «“Евработники” раннесоветской Самары: эскиз к коллективному портрету». Гиорги Зазунишвили — «Адаптация к советскому порядку: еврейские колхозы и местные реалии в раннесоветской Грузии» (англ.). Мария Гаврилова — «Коммеморация пионера-героя Муси Пинкензона в г. Бельцы (Молдова)» (советские героические нарративы и их продолжение). 📍 Где: Еврейский музей и Центр толерантности, Москва 📅 Когда: 25–27 ноября 2025 💸 Вход: бесплатно, по регистрации Программа и форма регистрации — на сайте музея: https://www.jewish-museum.ru/events/viii-mezhdunarodnaya-konferentsiya-evreyskoe-pole/ Если вы занимаетесь историей СССР, советскими проектами национальной политики, памятью о войне и Холокосте — эту конференцию точно стоит держать в поле зрения.

Как назвать ребёнка, если в семье сходятся разные языки, религии и бабушки? В позднесоветском Казахстане и Таджикистане это был не просто бытовой вопрос, а маленькое политическое решение на уровне квартиры и кухни. Про это пишет Адриенн Л. Эдгар Имя должно было одновременно устраивать обе линии родственников, «подходить» к отчеству и фамилии, не выбиваться из внешности ребёнка и звучать прилично и по-русски, и «по-местному». Отсюда — бесконечные семейные переговоры и очень изобретательные компромиссы. Казахско-русская пара из Восточного Казахстана вспоминала, как они искали «интернациональные» имена для дочерей. Оба сидели над справочником женских имён, зачитывали варианты вслух, примеряли их к отчеству. В итоге появились Дания, Сания и Малика — имена с «восточным» корнем, но с удобными русскими уменьшительными: из Дарии получается Даша, из Сании — Саша. Так и «нашим», и «вашим»: и мусульманские бабушки довольны, и русским родственникам есть за что «зацепиться» в повседневном обращении. Другая смешанная пара долго перебирала «чисто русские» имена — Настя, Маша, Аня, — но каждый раз спотыкалась о казахскую фамилию и отчество. Вслух примеряли: «Маша Серикбаева» — и сами же начинали смеяться. В результате остановились на Милане Тимуровне и Белле Тимуровне: имена, которые и по-русски звучат «европейски», и в казахском окружении не режут слух. Для самих детей эта игра с именами могла оборачиваться болезненным опытом. Женщина татарско-русского происхождения вспоминала, как в школе стеснялась своего явно татарского имени: вокруг были Лены, Кати, Светы, Оли — и только она одна с «чужим» звучанием. Другой респондентке, наполовину казашке, наполовину русской, казалось странным носить классическое русское имя Анастасия, когда все вокруг по её внешности «сразу видят, что ты не просто Настя». Она мечтала о нейтральном имени вроде Дины или Даны — таком, которое «легче ложится на ухо» и не выдаёт тебя целиком ни одной из сторон. Некоторые семьи решали проблему радикально: ребёнку давали два имени и переключались между ними в зависимости от контекста. С русскими родственниками он мог быть Татьяной, с казахскими — Акботой; в документах — одно, дома и на праздниках — другое. Во всех этих историях видно, как много вкладывалось в строку «имя, отчество, фамилия». Через выбор имён родители пытались собрать воедино сложную мозаичную идентичность детей: и русскую, и казахскую/таджикскую, и при этом ещё какую-то «надэтническую» — просто советскую. Нейтральные, «международные» имена казались символом будущего, где этничность перестанет быть жёсткой рамкой. Парадокс в том, что это будущее так и не наступило: постсоветские государства Центральной Азии пошли по пути этнонационализма, а носители «интернациональных» имён оказались в более узких, а не более широких границах. Но по самим этим именам до сих пор можно прочитать, каким виделся мир их родителям — мир, в котором ребёнку не нужно выбирать между Настей и Акботой.

Если отойти от привычной картинки «монолитной партии большевиков» и спуститься на уровень уездов первых лет нэпа, пейзаж получается куда менее канонический. Там, где в отчетах значатся «партийные организации», в реальности довольно часто жили и действовали неформальные группировки — маленькие «банды своих», сцепленные не только идеологией, но и очень конкретной, повседневной жизнью. Анализ Советской, Малмыжской и Слободской уездных парторганизаций показывает несколько устойчивых признаков таких групп. Во-первых, это ставка исключительно на «своих» людей: круг замыкался на тех, кто уже вошёл в неформальное ядро. Новичков можно было принять в партию формально, но реальный доступ к решениям, должностям, ресурсам оставался у внутреннего круга. Во-вторых, важной «скрепой» становились алкоголь и общая коммунальная жизнь. Люди жили рядом, пили вместе, отмечали праздники и служебные события — и именно через эти бытовые практики формировалась лояльность. Недаром отдельные фигуры в этих группах отличались криминальными или откровенно девиантными чертами: пьянки, драки, злоупотребление полномочиями, махинации с имуществом там были не исключением, а скорее привычным фоном. Межличностные конфликты были нормой, но не разрушали ядро — пока сохранялась общая выгода и ощущение «мы против них». Самый хорошо описанный пример — так называемые «обуховцы» в Советске. Здесь мы видим не просто компанию единомышленников, а то, что авторы статьи называют вертикальной симбиотической кликой. В центре — сильный неформальный лидер (Обухов), вокруг — сеть клиентов и протеже. Лидер «крышует» своих, проталкивает их по служебной лестнице, закрывает глаза на нарушения; «свои» обеспечивают ему поддержку в голосованиях, мобилизацию на нужные решения, нужную картинку «снизу». Это не фракция в идеологическом смысле, а патрон-клиентская группировка, встроенная в партийный аппарат. Другие уездные группировки хуже поддаются типологизации: где-то это более горизонтальные компании «земляков», где-то связки бывших фронтовиков или старых подпольщиков. Но во всех случаях мы видим одну и ту же логику самоорганизации вокруг влиятельного неформального лидера, почти всегда мужчины. Формальные структуры партии — ячейки, бюро, пленумы — оказывались, по сути, сценой, на которой эти «команды» разыгрывали свои сюжеты, распределяли должности и ресурсы, пробивали нужные решения. Для губкома вся эта история оказалась серьёзной проблемой. Пришлось выстраивать целую технологию борьбы с группировками. Во-первых, требовалось вовремя пресекать появление слишком популярных неформальных лидеров: кадровые решения и контрольные проверки были нацелены не только на «результаты работы», но и на личные связи и бытовое поведение. Во-вторых, усиливался контроль за частной жизнью партийцев: кто с кем живёт, кто с кем пьёт, кто с кем дружит. В дело включались не только губком и губернская контрольная комиссия, но и органы ГПУ. В-третьих, если группировка уже сложилась, в ход шла переброска кадров: провинившихся партработников отправляли в другие уезды или даже губернии, разрывая сложившиеся связи. Не случайно подбор и расстановка кадров в этот период приобретают особое значение: речь шла уже не только о «социальном происхождении» и «классовой стойкости», но и о профилактике неформальных кликов. Авторы статьи вполне справедливо замечают, что через призму этих историй по-новому видно характер внутрипартийных проблем и конфликтов в регионах первых лет нэпа. Это были не только споры о линии партии, но и постоянная борьба с маленькими «царствами» и «дружескими компаниями», которые обретали власть внутри власти — на уровне уездного бюро или райкома. Прочитал это в статье Позднякова А. С., Тимкин Ю. Н. «Пьянство среди членов партии — обычная вещь»: неформальные группировки в уездных организациях РКП(б) в 1918–1923 годах (по архивным материалам Вятской губернии) // Новейшая история России. 2025. Т. 15, № 3. С. 667–684.

18+ Сейчас регулярно возникают слова-заменители. Самый популярный пример — «хлопок» вместо «взрыв». Это из той же семьи, что и табуированные слова: когда прямое название нежелательно, его обходят описаниями. Так в древности появился «медведь» — «тот, кто ведает мёд» (тут меня поправили что это тот кто ест мед), потому что животное опасно даже на уровне имени. Особенно много эвфемизмов там, где речь о теле и сексуальности — и в традиционных обществах, и в вполне модерных. От «ночных бабочек» и «жриц любви» до пресловутых «женщин с пониженной социальной ответственностью» — все это способы говорить, не называя. И вот прекрасная иллюстрация советского варианта этого языка. В стенограмме заседания подкомиссии Верховного Совета СССР 1957 года по законопроекту «Об усилении борьбы с антиобщественными, паразитическими элементами» звучит формула: «проституции у нас нет, у нас есть женщины отрицательного поведения».

Call for papers: «Быстрее, выше, сильнее?» История и философия советской науки (апрель 2026) Редакция журнала Another One приглашает философов, историков науки, антропологов, культурологов и исследователей советской интеллектуальной традиции к участию в выпуске, посвященном философским и культурным основаниям советской науки, а также исследовательским этосам, формам дисциплинарной организации и траекториям трансфера знаний — от ранних идеологических установок до позднесоветских поисков «внутреннего суверенитета». Подробности — на сайте. Приглашаем присылать статьи, переводы и рецензии на книги до 21.04.2026 через форму для подачи рукописей на сайте журнала. Возможные тематические направления: — философские и методологические основания советской науки; — идеология и автономия знания в СССР; — советская философия науки и диалектический материализм; — институты и сообщества — Академгородки, Тарту, Новосибирск, закрытые лаборатории и архивы; — кибернетика, генетика, психоанализ и «запрещенные» дисциплины; — исследовательский этос, коллективизм, научная этика; — управление знанием: планирование, наукометрия, «пятилетки открытий»; — трансфер идей между СССР и Европой, западные философы и ученые в СССР; — советская наука в глобальном контексте Холодной войны; — эпистемология власти: знание как инструмент управления; — наследие советской науки: практики, институты и смыслы. Контакты редакции: ao.philos.journal@gmail.com @res_press_another_one