Александр Фокин USSResearch

РНФ подвёл итоги конкурса малых научных групп, по результатам которого поддержку получат 853 проекта. Я решил из любопытства посмотреть, какие исследования победили в области социальных и гуманитарных наук, а особенно,что сейчас изучают историки. Для начала немного статистики. В проанализированном мной фрагменте списка из 207 проектов лидирует Вышка с 20 победителями, следом идёт СПбГУ с 13 проектами, а третье место занимает Институт мировой литературы РАН с 7 проектами. Если брать исключительно университеты, то следующую строчку делят Томский государственный университет и Русская христианская гуманитарная академия, у которых по 6 проектов. Всего я насчитал 49 исследований по истории и археологии, а если учитывать смежные направления, включая историческую филологию и интеллектуальную историю, получится уже 76 проектов. Какие темы оказались наиболее востребованными? Довольно заметное место занимает археология и древняя история, на которые приходится 13 заявок. Здесь особенно активно исследуют Сибирь и Алтай, причём всё чаще с использованием методов естественных наук. Другой крупный кластер связан с историей Российской империи, где исследователей интересуют государственные институты и механизмы управления. Отдельное направление образуют история науки и технологической модернизации, а также интеллектуальная история, где довольно много проектов связано с изучением рукописного наследия и подготовкой научных изданий. А вот исследования исторической памяти представлены сравнительно скромно, хотя ещё недавно могло показаться, что именно эта проблематика становится одной из центральных в современной гуманитаристике. Но мне, конечно, было интереснее посмотреть, какой именно Советский Союз собираются исследовать историки. Таких проектов, если учитывать работы с более широкими хронологическими рамками, оказалось около 20. И тут обнаружилась любопытная закономерность. Особенно популярна история советской науки и технологической модернизации. Есть исследование научно-производственных объединений в 1960–1980-е годы, проект про перенос организационных моделей между университетской и академической наукой, работа об индустриализации Европейского Севера и исследование танковой промышленности. Политическая история СССР выглядит заметно скромнее. Есть интересный проект Сергея Александровича Красильникова об отношениях центра и регионов в 1920–1930-е годы. Михаил Александрович Безнин продолжает изучать формирование советского высшего класса и социальную трансформацию номенклатуры. Из позднесоветских сюжетов моё внимание привлекла заявка Егора Андреевич Федосова о роли локальных сообществ в конструировании коллективных идентичностей в 1945–1985 годах. На этом фоне особенно любопытной мне показалась заявка Александра Александровича Панченко из Европейского университета в Санкт-Петербурге - «Чудотворные технологии»: паранаучные изобретения и теории в СССР и постсоветской России между техноутопией и духовными поисками При этом в названиях практически отсутствуют исследования повседневной политической жизни позднего СССР, механизмов взаимодействия граждан с властью и разнообразных форм общественной активности. Впрочем, здесь сказывается и ограниченность самого метода анализа, поскольку за названием проекта может скрываться гораздо более сложная исследовательская программа. Конечно, результаты одного конкурса дают довольно ограниченную картину, тем более что мы видим уже прошедшие экспертный отбор проекты. Но было бы интересно собрать аналогичные данные за десять лет и посмотреть, как менялась тематика исторических исследований. Возможно, такая история грантовой системы рассказала бы нам немало о трансформации самой российской исторической науки.

Прочитал тут интересное обсуждение в канале «Красно-белый Крым» про публикацию исторических источников в интернете. Автор вспоминает, как несколько лет назад на конференции рассказал о желании публиковать документы в сети, а коллеги встретили эту идею скептически. Дескать, какая же это научная публикация, если она выходит вне журнала или сборника документов. И вот я подумал, что мы, кажется, постепенно подходим к довольно интересному изменению самой системы научной коммуникации. У историков есть привычный порядок: провел исследование, написал статью, отправил в журнал, дождался рецензий, внес исправления и через год, а иногда и два, получил публикацию. У этой системы есть вполне понятные достоинства, но скорость обмена идеями явно не относится к их числу. При этом далеко не каждое историческое наблюдение требует полноценной статьи. Нашел любопытный архивный документ, заметил ошибку у коллеги или предложил новую интерпретацию известного сюжета. Почему бы сразу не поделиться этим с профессиональным сообществом? Тем более что иногда из небольшого замечания вырастает гораздо более интересная дискуссия, чем из большой журнальной статьи. И мне кажется, что Telegram уже постепенно становится такой альтернативной площадкой. В каналах коллег появляются вполне серьезные исследовательские наблюдения, а обсуждение может начаться буквально через несколько часов после публикации. Причем иногда к нему подключаются люди, которые в обычной академической жизни встретились бы разве что на конференции. Я бы вообще хотел, чтобы со временем стало нормальным без всякого смущения ссылаться в научных работах на посты коллег в Telegram. Если человек обнаружил неизвестный документ, предложил интересную гипотезу или убедительно разобрал чужую ошибку, то почему его наблюдение становится менее ценным только потому, что опубликовано в мессенджере? Конечно, вопрос проверки источников и качества аргументации никуда не исчезает. Да и проблема сохранности цифровых публикаций остается. Но ведь рецензируемый журнал тоже сам по себе не гарантирует отсутствия ошибок, а хороший пост может содержать вполне полноценное историческое исследование. В общем, мне бы хотелось, чтобы рядом с традиционной, довольно медленной академической системой постепенно складывалась еще одна, более быстрая и открытая. Причем без необходимости каждый раз оправдываться, что обсуждение исторического документа в Telegram тоже может быть частью настоящей научной работы.

Вышла «История Нанкинской резни», и я рад, что коллеги из «Нашего слова» продолжают переводить современную китайскую научную литературу. Это очень похвально. (Социальный рейтинг растёт, кошка-жена, отпуск на Хайнань, партия вручила значок) Дискуссии в западной академии мы знаем неплохо, а вот что думают гуманитарии за Великим китайским файерволом, мне всегда было любопытно. Книга позиционируется как первое цельное изложение событий в Нанкине, написанное нанкинскими учёными. Охват широкий: падение города, сами зверства, попытки иностранцев спасти беженцев и, наконец, суды над военными преступниками. Опираются авторы на архивы и библиотеки разных стран, которые собирала группа китайских и иностранных исследователей под руководством Чжан Сяньвэня из Нанкинского университета. Так что в книге сходятся китайский, японский и западный взгляды. Мне кажется, у этой работы есть и более широкое значение. Она подталкивает пересмотреть привычные хронологические рамки: Вторая мировая началась не в Европе, а в Азии, и Нанкин 1937 года тому весомое доказательство. А дальше по этой логике идут бои у озера Хасан и Халхин-Гол.

При всей симпатии к идее Алексея Попова рассматривать мемориальные конфликты через инструментарий социологии конфликта у меня возникло несколько вопросов, которые я бы предложил в качестве дружеской полемики. Тем более что сама попытка перейти от описания отдельных споров о прошлом к построению исследовательской модели представляется мне весьма продуктивной. Первая сложность связана с эмпирической базой. Приведенные в статье примеры довольно разнородны и выглядят несколько случайно подобранными. Здесь встречаются конфликты вокруг памятников, дискуссии об исторической достоверности и многолетние кампании за признание заслуг отдельных участников войны. Каждый случай интересен сам по себе, однако пока трудно понять, насколько предложенная типология вырастает из систематического анализа материала. При достаточно свободном подборе примеров можно сконструировать практически любую классификацию, а затем найти для каждой категории подходящий исторический сюжет. Вторая проблема касается самих границ мемориального конфликта. Некоторые приведенные случаи, как мне кажется, логичнее рассматривать через более широкую историю борьбы за советскую справедливость. Например, требования присвоить звание Героя Советского Союза или добиться определенного награждения вполне укладываются в советскую практику обращений к власти, когда граждане апеллировали к официально провозглашенным нормам и требовали их последовательного применения. Историческая память здесь, безусловно, присутствует, но далеко не всегда составляет главный предмет противостояния. Возникает риск, что понятие мемориального конфликта окажется настолько широким, что начнет включать практически любое разногласие по поводу исторического события или заслуг человека. Наконец, мне пока не вполне ясно, какие специфические механизмы мемориальных конфликтов можно выявить применительно к советским условиям. Алексей предлагает рассматривать поддерживавшийся государством мемориальный порядок как своеобразную систему управления конфликтами и связывает резкий рост публичных противостояний во время перестройки с разрушением прежних механизмов регулирования. Однако сокращение открытых конфликтов в брежневский период могло означать как успешное согласование интересов, так и ограничение возможностей публично выражать несогласие. Это два существенно разных механизма, которые по внешним признакам могут давать сходный результат. Здесь хотелось бы подробнее разобраться, как именно функционировали советские институты согласования исторической памяти. Когда обращение гражданина превращалось в конфликт? Какие ресурсы позволяли отдельным инициативным группам добиваться пересмотра решений? Почему одни споры годами оставались внутри ведомственной переписки, тогда как другие выходили в публичное пространство? И наконец, насколько мемориальные конфликты отличались по своим механизмам от аналогичных столкновений вокруг распределения жилья, социальной поддержки или признания трудовых заслуг? Мне кажется, именно ответы на эти вопросы могли бы превратить предложенную типологию в полноценную объяснительную модель. Ведь одно дело классифицировать конфликты по предмету разногласий и совсем другое объяснить, как они возникали, развивались и разрешались внутри конкретной политической системы. Впрочем, все эти замечания скорее подтверждают исследовательскую перспективность статьи. Хорошая концептуальная работа ценна еще и тем, что позволяет обсуждать основания классификации и проверять ее на новом материале. И если мы действительно хотим понять позднесоветскую публичность, то мемориальные конфликты могут стать одним из способов увидеть, как граждане пытались влиять на официальную картину прошлого и где проходили институциональные границы такого участия.

Мой коллега Алексей Попов опубликовал в «Вестнике Пермского университета» интересную статью о мемориальных конфликтах в позднем СССР. Причем мне она понравилась прежде всего тем, что автор предлагает определенную исследовательскую модель, с помощью которой можно анализировать конфликты вокруг исторической памяти, а не ограничиваться описанием отдельных случаев. Мы привыкли к выражению «войны памяти», которое активно используется как в публицистике, так и в академических исследованиях. Но Попов справедливо обращает внимание, что далеко не каждый спор о прошлом превращается в войну. Иногда участники вполне согласны в оценке исторического события, но расходятся во мнениях относительно того, кому поставить памятник или как его оформить. Поэтому продуктивнее использовать понятие мемориального конфликта и рассматривать его через инструментарий классической социологии конфликта. Для этого автор привлекает материалы советского периода с 1953 по 1991 год, когда государство стремилось контролировать публичные представления о прошлом, но постоянно сталкивалось с инициативами снизу. Ветераны требовали признания заслуг своих товарищей, краеведы оспаривали официальные исторические версии, а представители творческой интеллигенции конфликтовали с чиновниками из-за памятников. Причем многие подобные противостояния могли продолжаться десятилетиями. Самое интересное в статье, на мой взгляд, предложенная типология, которая строится вокруг трех вопросов. Кого или что помнить? Здесь возникают ценностно-мировоззренческие конфликты, когда участники по-разному оценивают историческое событие или человека. Например, споры о возвращении Ленинграду названия Санкт-Петербург. Сюда же относятся конфликты исторической достоверности, когда официальная версия сталкивается с попыткой восстановить факты. Хороший пример дает статья Владимира Кардина, опубликованная в «Новом мире» в 1966 году, где ставилась под сомнение достоверность привычных рассказов о выстреле «Авроры» и событиях 23 февраля 1918 года. Кому помнить? Этот вопрос связан с конкуренцией институтов и борьбой за право на историческое наследие. Попов приводит историю двух ветеранских сообществ, которые в 1960-1970-е годы продвигали разные версии истории ленинградской Дороги жизни. Одни представляли интересы автомобилистов, другие моряков, причем обе группы обладали влиятельными покровителями и создавали собственные мемориальные проекты. Другой вариант конфликта возникает вокруг принадлежности к определенному историческому событию или статусу. Так, Воронеж, Курск и Ростов-на-Дону добивались признания городами-героями, однако соответствующего решения принято не было. Как помнить? Здесь Попов выделяет сразу три разновидности конфликтов. Нарративные касаются содержания исторического рассказа, вплоть до того, какие имена разрешено упоминать в учебнике или на памятнике. Процессуальные связаны с организацией памятных церемоний. Например, в 1957 году один из старых большевиков просил Хрущева вернуть ветеранов трех революций в число участников парадов на Красной площади. Наконец, эстетические конфликты возникают вокруг художественного решения памятников. Адмирал Филипп Октябрьский, например, крайне резко выступал против внешнего облика мемориала защитникам Севастополя. Эта типология интересна тем, что позволяет разделить ситуации, которые обычно объединяются под общей вывеской борьбы за прошлое. В одном случае речь идет о принципиальном расхождении исторических интерпретаций, в другом за спорами скрывается конкуренция ведомств, а в третьем причиной оказывается художественный вкус. Причем конкретный конфликт вполне может сочетать несколько оснований. Еще один важный сюжет статьи касается того, как советская система управляла подобными противоречиями. Попов вводит понятие «мемориального порядка», под которым понимает систему согласованных и признаваемых государством представлений о прошлом. В брежневское время ее поддерживали через ведомственные обсуждения и разнообразные бюрократические процедуры. Поэтому отсутствие публичного конфликта вовсе не означало отсутствия разногласий. Впрочем, советский мемориальный порядок обладал определенной гибкостью. Например, активность пермских краеведов привела к пересмотру официальной даты основания города, благодаря чему в 1973 году Пермь отметила свое 250-летие. А неформальное объединение «друзей Аджимушкая» на протяжении четверти века добивалось признания подвига защитников каменоломен и в 1990 году смогло добиться их посмертного награждения, хотя и не в первоначально запрошенном объеме. С перестройкой ситуация изменилась. Партийные структуры постепенно утратили положение главного арбитра в вопросах памяти, а количество открытых конфликтов резко выросло. Алексей Попов связывает пик их остроты в 1988-1991 годах именно с разрушением прежних механизмов регулирования. Мне кажется, здесь особенно продуктивна возможность рассматривать мемориальные конфликты как одну из форм общественной активности. Даже в условиях централизованной политики памяти люди создавали инициативные группы, вели многолетнюю переписку с ведомствами и добивались пересмотра официальных решений. А предложенная Поповым модель позволяет исследовать, как возникали такие объединения, какие ресурсы они использовали и почему одни инициативы оказывались успешными, а другие годами оставались без результата. Для истории позднесоветского общества это довольно перспективный исследовательский ракурс.

Культурное воскресенье Сходил в музей славянской письменности Слово на ВДНХ и был приятно удивлён. Думал, что будет скучновато, а сделано очень любопытно. Есть и реконструкция кельи монаха, и школьный класс XIX века, и возможность послушать устное народное творчество. Отдельно отмечу отличную идею с домом времени. Но был один момент, который оставил у меня парочку вопросов: 1) Почему для Московского государства используется термин «колонии»? 2) Почему говорят, что Пётр I хотел сделать Россию светским государством? 3) Почему сравнивают советских диссидентов и средневековых монахов? И занятно выглядит рассказ про обход цензуры. Но в любом случае, будете на ВДНХ, сходите в этот музей, особенно если у вас есть дети. P. S. Про один зал в этом музее расскажу отдельно.

Вместе с куратором проекта «Комитет охраны авторских прав природы» Александром Фокиным прогулялись по выставке и поговорили о советском сюрреализме, экологическом сознании, а также о книгах и фильмах, повлиявших на поколение Егора Летова. Приглашаем присоединиться к прогулке по выставке — смотрите ролик!

Мы довольно много говорим об истории России, но значительно реже вспоминаем об истории самой исторической науки. Причем обычно все ограничивается несколькими большими именами, которые студенты должны знать еще со школы, а вот о том, как вообще развивалась отечественная историография, какие дискуссии вели историки и почему в разные эпохи они задавали прошлому разные вопросы, разговор заходит значительно реже. Между тем история исторической науки сама по себе довольно увлекательный сюжет, поскольку позволяет посмотреть, как менялись представления о прошлом и каким образом возникали привычные нам исторические интерпретации. И вот коллеги из Историко-филологического факультета РАНХиГС совместно с АНО «Руниверс» делают проект «Русская историческая наука: люди, идеи, тексты». Идея состоит в том, чтобы собрать в одном месте материалы об отечественных историках, причем показать их через биографии и собственные работы. Можно познакомиться с исследователем, посмотреть, чем он занимался, а затем обратиться непосредственно к его текстам. Мне кажется, это особенно полезно для студентов, которые часто сталкиваются с историографией уже в виде готового набора фамилий и концепций, не очень понимая, какие люди и обстоятельства за ними стояли. Отдельно мне понравилась идея интерактивной ленты времени, где биографии историков и их работы соотносятся с основными событиями российской истории. Получается возможность увидеть, что историки сами жили внутри той истории, которую пытались описывать, и политический или культурный контекст неизбежно влиял на постановку исследовательских вопросов. При этом у проекта есть еще одна задача, которая мне кажется вполне актуальной: показать молодым людям профессию историка как возможную интеллектуальную карьеру. Причем знакомство с биографиями предшественников здесь может оказаться гораздо убедительнее абстрактных разговоров о престиже науки. В общем, рекомендую посмотреть, особенно тем, кто преподает историю или только начинает заниматься собственными исследованиями. Сам проект Историки на ленте времени Сообщество проекта во ВКонтакте

В Саратове у нас с уважаемым Станиславом Гридасовым получился очень интересный разговор про историю советского спорта. Причем настолько интересный, что мы решили продолжить и сделать целый цикл встреч, посвященных тому, как спорт развивался в СССР и какое место занимал в советском обществе. Распределили роли довольно просто: я буду отвечать за исторический контекст и объяснять, как спортивные практики были связаны с большими процессами советской истории, а Станислав будет рассказывать о конкретных спортивных событиях и малоизвестных сюжетах, которые иногда позволяют увидеть эпоху с неожиданной стороны. Первую встречу проведем 22 октября в московском филиале Ельцин Центра. Называется она «Новый человек в движении. Спорт и физическая культура в 1920-е годы». Начнем с периода, когда советского спорта в привычном нам понимании еще толком не существовало, а сами большевики довольно настороженно относились к идее спортивного соревнования. Ведь если революция должна была создать нового человека, то и его тело следовало организовать по-новому. Но каким должен был быть этот человек? Ставить рекорды и побеждать соперников или заниматься физкультурой ради здоровья и подготовки к труду? 1920-е годы вообще были временем довольно смелых экспериментов, когда физическая культура неожиданно оказывалась рядом с авангардным искусством, а представления о здоровье человека тесно переплетались с идеями переустройства общества. При этом постепенно формировались практики, из которых позднее вырастет знаменитая советская спортивная система. Поговорим о том, почему большевики подозрительно относились к привычному спорту, как физкультура стала частью проекта нового общества и откуда взялись массовые физкультурные парады, которые впоследствии превратились в одно из самых узнаваемых советских зрелищ. 22 октября, 19:00–20:30. Филиал Ельцин Центра в Москве: ул. Малая Никитская, д. 12, стр. 1. Вход свободный, по предварительной регистрации.

15 октября 2026 года отмечали столетие со дня рождения Мишеля Фуко, и я, конечно, не могу пройти мимо этой даты. Тем более что в его биографии есть несколько любопытных эпизодов. Эпизод 1 Начнем с того, что в 1950 году молодой Мишель Фуко вступил во Французскую коммунистическую партию, причем произошло это во многом под влиянием Луи Альтюссера. Правда, партийная жизнь оказалась недолгой, и уже в 1952–1953 годах Фуко покинул коммунистов. Биографы связывают это в том числе с его отношением к сталинизму и антисемитской кампании вокруг советского «дела врачей». Однако знакомство с социализмом у Фуко не ограничилось чтением Маркса и посещением партийных собраний. В 1958–1959 годах он работал в Варшаве, где руководил французским культурным центром. Польша тогда еще переживала последствия кризиса 1956 года, а сам Фуко получил возможность познакомиться с социалистическим государством несколько ближе, чем предполагала французская интеллектуальная дискуссия. Закончилось все довольно скандально. По распространенной биографической версии, польские спецслужбы использовали личную жизнь Фуко для компрометации, после чего ему пришлось покинуть страну. Эпизод 2 21 июня Леонид Ильич Брежнев находился с официальным визитом во Франции, где его принимал президент Валери Жискар д'Эстен. Но пока в Елисейском дворце шли дипломатические церемонии, в парижском театре Рекамье устроили альтернативный прием, главным организатором которого стал Мишель Фуко. Вместо советского руководства пригласили советских диссидентов. Среди гостей оказались Владимир Буковский и Наталья Горбаневская. Пришли Андрей Синявский и Леонид Плющ, а также Андрей Амальрик. Французскую интеллектуальную общественность представляли в том числе Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар. Фуко объяснял идею довольно изящно: раз президент Франции принимает Брежнева, то другие французы могут принять тех русских, которых считают своими друзьями. Получился своеобразный дипломатический прием наоборот, причем его участники прежде далеко не всегда сходились в оценках коммунизма и советского опыта. Эпизод 3 В интервью «Преступления и наказания в СССР и за его пределами» (1976) он рассуждал о том, что большевики получили в наследство огромный набор дисциплинарных практик, которые сложились в европейских государствах еще в XIX веке. Революция изменила политическую систему и отношения собственности, однако прежние технологии управления людьми никуда не исчезли. Более того, социалистическое государство смогло использовать их в собственных целях. Причем Фуко прекрасно понимал опасность слишком широких исторических аналогий. В тексте «Власть и стратегии» (1977) он специально возражал против попыток объяснить советский ГУЛАГ исключительно через общую историю тюрем и дисциплинарных институтов. Для него было принципиально разобраться, как именно эти механизмы работали внутри социалистической системы. И здесь мы неожиданно возвращаемся к вопросу, который недавно обсуждали в связи с историей советских репрессий. Насилие как инструмент государственного управления возникло задолго до большевиков, и многие практики ГУЛАГа имели аналоги за пределами СССР. Но это совершенно не отменяет необходимости объяснять, почему именно в советских условиях они приобрели такую конфигурацию и масштаб.

Сегодня читал студентам лекцию про деколонизацию 1940–1960-х годов и заодно посмотрел относительно свежую научную литературу. И неожиданно обнаружил, что мысль, которая уже давно крутилась у меня в голове, имеет вполне серьезное историографическое обоснование. Мы привыкли вслед за Эриком Хобсбаумом говорить о длинном XIX и коротком XX веке, причем главным рубежом оказывается Первая мировая война, которая разрушила прежний европейский порядок и запустила целую цепочку политических преобразований. Спорить с масштабом ее последствий довольно странно, однако мне кажется, что подобная периодизация сохраняет определенную европоцентричность. Война действительно затронула весь мир, но сама логика объяснения исторического перелома выстраивается прежде всего вокруг европейского опыта. А если посмотреть на XX век из Азии или Африки, то картина может оказаться совсем другой. Там гораздо более значимым рубежом становится распад колониальных империй после Второй мировой войны, когда за несколько десятилетий прекращает существование система политического господства, складывавшаяся на протяжении столетий. И здесь я обнаружил несколько интересных работ. Дитмар Ротермунд в книге Memories of Post-Imperial Nations: The Aftermath of Decolonization, 1945–2013 (2015) вообще предлагает рассматривать деколонизацию как, возможно, важнейшее событие XX века. Его аргумент довольно убедителен: мировые войны разрушили прежний баланс сил, однако именно деколонизация изменила политическое положение огромной части человечества. Территории, которые столетиями управлялись из европейских столиц, за сравнительно короткое время превратились в самостоятельные государства. Книга Мартина Томаса The End of Empires and a World Remade: A Global History of Decolonization(2024). Он предлагает смотреть на деколонизацию как на фундаментальную перестройку международного порядка. Причем последствия этого процесса затронули и бывшие метрополии, поскольку формальный отказ от колоний вовсе не означал исчезновения экономических и человеческих связей. Мне здесь сразу вспоминается Великобритания и знаменитое поколение Windrush, когда выходцы из Карибского бассейна начали массово переселяться в бывшую имперскую метрополию, постепенно меняя британское общество. Получается, что империя исчезала с политической карты, но продолжала существовать внутри самого британского общества через людей, которые прежде считались ее колониальными подданными. Адом Гетачью в книге Worldmaking after Empire: The Rise and Fall of Self-Determination (2019) показывает, что лидеры антиколониальных движений стремились выйти за пределы простого получения независимости. Их интересовало переустройство международных отношений, при котором бывшие колонии получили бы возможность влиять на принципы мировой политики. Отсюда появляются проекты нового экономического порядка и попытки пересмотреть само содержание государственного суверенитета. И вот после этой литературы мне все больше кажется, что привычная концепция короткого XX века требует некоторой корректировки. Если мировые войны обозначили кризис европейского миропорядка, то деколонизация довела до конца разрушение его имперских оснований. Причем последствия оказались гораздо продолжительнее самого процесса обретения независимости. Возможно, для значительной части человечества главной датой XX века был вовсе не 1914 год. И если мы действительно хотим писать глобальную историю, то придется учитывать, что европейская хронология далеко не всегда совпадает с историей остального мира. А еще любопытно, что в привычном рассказе о XX веке деколонизация часто оказывается где-то между Второй мировой и холодной войной, хотя вполне можно попробовать перевернуть эту конструкцию и посмотреть на обе войны через историю распада империй.

⚡️В Коммунальном блоке Дома Наркомфина Музей «Гараж» проведет Книжный выходной. В программу войдут дискуссии и лекции по истории архитектуры и советской повседневности, экскурсии и кассетный сет. В течение всего дня можно будет приобрести книги Музея «Гараж», издательств «НЛО» и Ad Marginem по издательским ценам и редкие букинистические издания из книжного магазина Дома Наркомфина. 📍Вход на Книжный выходной по предварительной регистрации. В рамках Книжного выходного все мероприятия, кроме экскурсий, можно посещать свободно. 📍На экскурсии требуется отдельная регистрация. 24 октября, 12:00–20:00 Новинский бульвар, д. 25, к. 1

Одной из характерных примет советской музыкальной культуры 1950-х и начала 1960-х годов были так называемые пластинки на костях. Поскольку легально приобрести записи многих западных исполнителей было практически невозможно, предприимчивые граждане нашли довольно оригинальный способ обходить ограничения официального звукозаписывающего рынка. В качестве материала для изготовления пластинок использовали старые рентгеновские снимки, на которых нарезали звуковые дорожки. В результате можно было слушать американский джаз или рок-н-ролл, наблюдая, как на проигрывателе вращается изображение чужой грудной клетки или позвоночника. Сама по себе история довольно известная, причём сегодня рентгениздат стал одним из символов советской неофициальной культуры. Но тут я неожиданно узнал, что пластинки на костях продолжают изготавливать и сейчас. Хотя, казалось бы, винил давно перестал быть дефицитом, а западную музыку можно слушать практически без ограничений, находятся энтузиасты, которые специально разыскивают рентгеновскую плёнку и воспроизводят старую технологию. Например, британский музыкант Стивен Коутс создал проект X-Ray Audio, участники которого записывают современных исполнителей на рентгеновские снимки при помощи старого звукозаписывающего оборудования. Но ещё интереснее оказалось другое. Вокруг советского рентгениздата сформировался целый коллекционный рынок, а вместе с ним возникло производство подделок. Современные умельцы изготавливают пластинки, стилизованные под советские записи середины XX века, записывают на них какую-нибудь композицию Black Sabbath и продают коллекционерам как подлинные артефакты советского музыкального подполья. Получается довольно забавная история. В советское время пластинки на костях изготавливали потому, что существовал дефицит музыкальных записей. Теперь их производят благодаря дефициту самих советских пластинок. Причём подделка может вполне достоверно воспроизводить оригинальную технологию, так что фальсифицируется прежде всего история происхождения вещи. Вот надо будет узнать у Димы Козлова, сталкивался ли он с подобными подделками в России. Интересно, насколько большой рынок сложился вокруг этой своеобразной материальной памяти советского музыкального андеграунда.

Случайно увидел гравюры якутского художника Афанасия Мунхалова и прямо удивился стилю, ибо очень похоже на эстетику классических комиксов. При этом сюжеты советские. Жаль, не удалось найти картины в хорошем качестве.

Многие, да и я сам, часто тянут до последних дней. Поэтому хочу напомнить, что осталась последняя возможность подать заявку на нашу конференцию совместно с Центром Вознесенского. Давайте вместе сделаем крутой эксперимент. Подать заявку

В отечественной историографии существует особый тип исторических источников - свидетельства иностранцев о России. Из записок путешественников и дипломатов мы узнаём множество подробностей о повседневной жизни, которые зачастую не попадали в отечественные документы. Причём дело здесь даже не в том, что иностранцы были более грамотными или наблюдательными, просто они обращали внимание на вещи, которые местным жителям казались совершенно обыденными и потому не заслуживающими упоминания. А вот приезжего могло удивить буквально всё: от устройства русской бани до особенностей застольного этикета. Кажется, похожая логика работает и в современной академической науке. Я неоднократно сталкивался с ситуацией, когда какой-нибудь хорошо знакомый каждому россиянину феномен оказывается удивительно слабо изучен отечественными историками, зато за рубежом ему посвящены целые монографии. Вот, например, дача. Казалось бы, что может быть более привычным и узнаваемым? У многих она есть, другие провели там детство, а третьи до сих пор вспоминают, как родители заставляли их полоть грядки вместо того, чтобы наслаждаться летними каникулами. Дача давно стала частью нашей коллективной биографии, но попробуйте найти обстоятельную историческую работу о советской дачной культуре, и выяснится, что выбор довольно скромный. Есть замечательная монография Ольги Малиновой-Тзиафета «Из города на дачу: социокультурные факторы освоения дачного пространства вокруг Петербурга (1860–1914)», но её повествование заканчивается Первой мировой войной. Между тем именно в советское время дача пережила удивительное превращение: из преимущественно загородного места отдыха обеспеченных горожан она постепенно стала массовым институтом, в котором причудливым образом соединились социалистическое распределение благ и стремление человека обзавестись собственным кусочком земли. Пожалуй, наиболее обстоятельную историю этого превращения написал британский историк Стивен Ловелл в книге Summerfolk: A History of the Dacha, 1710–2000 (Cornell University Press, 2003). Две большие главы посвящены советскому периоду: сначала формированию дачной системы в 1917–1941 годах, а затем её развитию вплоть до 1986 года. Здесь можно увидеть, как государство пыталось регулировать загородную жизнь и как сами граждане осваивали предоставленное им пространство, постепенно превращая его в особый мир со своими правилами. И вот буквально недавно вышел пятый номер «Этнографического обозрения» за 2026 год с тематическим разделом «Компосты и палимпсесты: российские дачи в фокусе социальных наук» под редакцией Александры Касаткиной и Павла Куприянова. Уже само название заслуживает внимания, а внутри целая подборка исследований, позволяющих посмотреть на дачу как на самостоятельный социальный и культурный феномен. И что особенно забавно, появление этого выпуска удивительным образом совпало с выходом большого фильма уважаемого Александра Файба, посвящённого истории дачной культуры от Петра I до наших дней. Получается занятная ситуация: пока историки постепенно открывают для себя дачу как исследовательскую проблему, популяризаторы уже предлагают зрителям большие исторические повествования о ней. В некоторых вопросах блогеры оказываются впереди академических исследователей. А ведь история советской дачи может рассказать об устройстве СССР едва ли не больше, чем некоторые официальные документы. Достаточно задаться вопросом, как в государстве, провозгласившем общественную собственность и коллективные формы жизни, миллионы людей стремились получить шесть соток, построить собственный дом и хотя бы на выходные стать хозяевами маленького пространства, в котором можно было устанавливать свои правила.

В эпоху засилья ИИ музыки неплохо было бы сделать проект, который бы озвучивал забытые советские тексты, вот из этих пионерских куплетов получился бы неплохой трек в духе Shortparis. Вдруг среди вас есть умельцы нейрогенераций

Я вот уже довольно давно занимаюсь изучением выборов в СССР, правда, преимущественно на уровне Советов, а тут попалась свежая статья о партийных выборах, причем авторы решили сравнить практики голосования на съездах КПСС и Коммунистической партии Китая. Работа Вэньцин Хуанфу, Тао Ли и Николая Мухина A Century of Party Congress Elections in China and the Soviet Union, интересна и своими выводами, и особенно исследовательским методом. Начнем с того, что выборы в ЦК КПСС и КПК действительно проводились, причем тайным голосованием. Делегаты съезда получали бюллетени с фамилиями предложенных руководством кандидатов и могли вычеркивать тех, кого не поддерживали. Поскольку количество кандидатов обычно совпадало с количеством мест, проиграть было практически невозможно. Однако число голосов против оставалось своеобразным показателем отношения партийной элиты к конкретному человеку. Даже несколько вычеркнутых фамилий могли иметь политическое значение. Для советских съездов исследователи нашли в РГАНИ протоколы закрытых заседаний, где фиксировались точные результаты голосования. А вот с китайскими выборами возникла проблема: подробные данные остаются засекреченными. Поэтому пришлось придумать довольно изящный способ восстановить их по косвенным признакам. Дело в том, что в Китае официальные списки избранных членов ЦК в определенные периоды публиковались в порядке полученных голосов. Если несколько человек набирали одинаковое количество, их располагали по числу черт в иероглифе фамилии. Исследователи заметили, что нарушение последовательности числа черт позволяет предположить изменение числа голосов против. По таким разрывам можно приблизительно восстановить результаты голосования. Самое замечательное, что этот метод удалось проверить на советском материале. Авторы взяли реальные результаты выборов КПСС, перестроили списки по китайскому принципу и попытались вычислить число голосов против, предварительно скрыв от алгоритма настоящие цифры. Затем сравнили прогноз с архивными документами. На массиве из 2830 избранных членов и кандидатов в члены ЦК за 1939-1986 годы метод оказался точным в 99,26% случаев. Правда, при большом количестве голосов против он начинал заметно недооценивать их число. Получив сопоставимые данные, авторы проследили динамику внутрипартийного несогласия в двух странах. В СССР перелом произошел между XVII съездом 1934 года и XVIII съездом 1939 года. Если раньше практически каждый кандидат получал хотя бы несколько голосов против, то после Большого террора отрицательное голосование обрушилось до минимальных значений. В дальнейшем, даже после смерти Сталина, оно оставалось исключительно редким. В отдельные годы 1960-1980-х отрицательные голоса снова появлялись, но доля кандидатов, столкнувшихся с подобным несогласием, никогда не превышала 20%. Китайская траектория оказалась другой. Там отрицательное голосование сокращалось гораздо медленнее, растянувшись на несколько десятилетий. Вплоть до начала 2010-х годов большинство кандидатов продолжали получать хотя бы отдельные голоса против. Однако в 2017 году уже половина кандидатов была избрана единогласно. Для авторов такие показатели служат косвенным индикатором внутрипартийной демократии, понимаемой как возможность членов партии выражать несогласие с кадровыми решениями руководства. Разумеется, голос против мог быть связан с личными конфликтами или фракционной борьбой. Однако длительное исчезновение отрицательного голосования во всем составе ЦК трудно объяснить исключительно индивидуальными обстоятельствами. Здесь возникает главный теоретический вывод. В политологии существует распространенное представление, что устойчивость однопартийных режимов обеспечивается сильными партийными институтами, которые позволяют элитам участвовать в распределении власти и ограничивать произвол руководителя. Советский материал эту гипотезу усложняет. Пространство для выражения несогласия внутри КПСС резко сократилось еще в 1930-е годы, но сама политическая система просуществовала после этого больше полувека.

Культурное воскресенье Недавно сходил в Студию театрального искусства на премьерный спектакль «Дыра». Основное действие происходит в небольшом городке Дыровске в позднесоветское время, который жители называют дырой. В спектакле параллельно развиваются две линии: комедийная, про местных бюрократов, показывающая закулисье номенклатуры, и лирическая, про молодого выпускника философского факультета, попавшего в город по разнарядке. Хотя формально спектакль про советское время, я считаю, что он даже не про прошлое, а про настоящее. Советское здесь — такое зеркало, в котором лучше можно увидеть сегодняшний день. При этом многие советские детали очень убедительны и хорошо ухвачены. Сам спектакль очень весёлый, и многие зрители прям ржали в голос. При этом юмор есть и прямолинейный, и тонкий. Лично мне показалось, что это такой синтез Гоголя и Довлатова, когда есть и личные нотки, и сатира на общество.

Интересно, что в 1924 году не только переименовывают Петроград, но и предлагают создать советский аналог Нобелевской премии по литературе. Дескать, хватит давать награды произведениям буржуазного мира, нужно чествовать литературу о классовой борьбе